# Последний танец Марии Стюарт

Маргарет Джордж

Еще не засохла кровь на острие кинжала, которым заговорщики убили мужа Марии Стюарт, лорда Дарнли, но королева уже готовится к новому браку. Удачная партия могла бы помочь ей заручиться поддержкой шотландской знати, но Мария вновь выбирает любовь, а не выгоду, и это в конечном счете приводит к скандалу. Отречение от престола, бегство в Англию, суд… Мария Стюарт в отчаянии, но она готова сделать свой последний ход и либо вернуть власть, либо потерять все, что у нее осталось. Даже собственную жизнь.

> Скотту Джорджу

> 1920–1989

> Любимому отцу, другу и учителю

Margaret George

Mary Queen of Scotland and the Isles

Copyright © 1992 by Margaret George

© Савельев К., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015


## Пролог

Мария Стюарт стояла на коленях перед распятием, но почему-то именно сегодня она не могла сосредоточиться на молитве. Нужные слова никак не шли, мысли путались. Прошло уже почти два месяца с того момента, когда они в последний раз виделись с Босуэллом, и почти столько же с того дня, как ее насильно увезли в Лохлевен — мощный замок на острове посреди глубокого и штормистого озера, которым владела леди Дуглас со своими многочисленными отпрысками. Кроме своего любимого сына лорда Джеймса, леди Дуглас имела семь дочерей и троих сыновей. А Линдсей и Рутвен, одни из основных виновников ее нынешнего заточения и участников заговора, которые когда-то прямо у нее на глазах так жестоко расправились с ее личным секретарем и, по сути, единственным другом Риччио, также состояли в тесном родстве с Дугласами.

Ее заключение в некотором роде являло собой надежную фамильную тюрьму, где все тюремщики были связаны узами родства и взаимной верности, поэтому в замке все время приходилось соблюдать осторожность: если не считать ее верных слуг, ее повсюду окружали враги.

Мария подошла к окну и вгляделась в даль, где поблескивала гладкая поверхность озера. Она размышляла, какой странной эта ситуация показалась бы ей всего два года назад. Она приезжала сюда раньше; они останавливались здесь с Дарнли перед свадьбой и охотились в окрестных холмах, а вечером возвращались на гребной лодке в свое убежище на острове. «Воплощенная мечта для невесты превратилась в воплощенную мечту для тюремщика», — в который раз подумала она. Теперь, когда Дарнли был мертв, а ее обвиняли в его убийстве, ей казалось невероятным, что она безумно любила этого человека и некогда всерьез рассчитывала на его поддержку, но который на поверку оказался тщеславным, трусливым, эгоистичным и вероломным. А она нуждалась в защите. Ситуация еще более усугубилась после убийства Риччио, в смерти которого был повинен Дарнли. Это обстоятельство, собственно, и вынудило ее в свое время в поисках опоры обратить внимание на графа Босуэлла. И как бы иронично это ни звучало, именно в день смерти Дарнли и начались ее настоящие злоключения, и, когда они закончатся, было неизвестно. Казалось, что, даже будучи мертвым, он продолжает плести против нее интриги и сеять в душах ее подданных сомнения. Выходя замуж за Босуэлла, Мария прекрасно сознавала, что противников их союза будет гораздо больше, чем когда два года назад она собиралась замуж за Дарнли.

Вдруг она вспомнила, как прочитала в одной из книг, что свобода может ничего не значить, если за ней тенью следуют голод и холод. Даже в этом замкнутом мире она чувствовала себя в некотором смысле в безопасности, к тому же пока у нее оставалась надежда на то, что Босуэлл что-то придумает и они снова будут вместе.

Хотя за последнее время Мария уже давно перестала чему-либо удивляться, ибо как объяснить тот факт, что она оказалась заложницей в собственной стране, решение о возвращении в которую далось ей с таким трудом! А ведь с того момента минуло всего несколько лет. Вдруг у нее возникла другая мысль: возможно, не стоило сюда приезжать. Да, в этой стране она родилась, здесь родился ее отец король Яков V… Но какие надежды она могла возлагать на это, если в памяти не возникали ни годы, проведенные здесь, ни даже люди, окружавшие ее в детстве. В ее воспоминаниях это по-прежнему было белым пятном. В этот хмурый день существовала и другая причина ее нерешительности, поскольку, набравшись смелости приехать сюда, ей пришлось собирать в памяти кусочки и обрывки легенд, которые она слышала, живя при французском дворе.

И теперь, в волнении стоя перед окном, она начинала спрашивать себя, не потерпели ли крах ее ожидания. Но когда-то она сумела побороть эти страхи. Было множество вопросов, которые требовали ответов, ведь когда-то, еще во Франции, после смерти ее первого мужа Франциска, ей казалось, что нищая, разоренная войнами Шотландия — все же единственное место, где она может заявить свои права на прошлое прежде, чем вступать в будущее. Ведь с первой минуты своей жизни она стала ставкой в дипломатической игре. Неудобным человеком, который не вписывался в окружающую обстановку и разрушал аккуратно выстроенные планы других людей.

Она родилась девочкой, в то время как ее отец жаждал иметь наследника мужского пола. Она стала принцессой, когда королевство нуждалось в принце. В ее жилах текла французская кровь, и она получила французское воспитание, что делало ее чужестранкой в королевстве, где ей предстояло править, и ненавистной для своего народа, так же, как ее мать Мария де Гиз. В стране, где, с одной стороны, властвовала Реформация, возглавляемая Джоном Ноксом, а с другой — вел свою игру ее сводный брат Джеймс. Она была единственной в мире католической королевой в протестантской стране. По своему полу, воспитанию и религии она не вписывалась в обычаи своего народа. Однако от этих трех вещей нельзя было отречься. Они составляли саму ее суть. Она пыталась компенсировать эти недостатки брачными союзами, но один оказался слишком слабым, а другой — слишком сильным. Она была миролюбивой королевой в стране, где уважали только силу.

Но как бы то ни было, она поклялась себе, что подождет еще и посмотрит, как будут развиваться события, а уже потом решит, как к ним относиться и что делать дальше. Чтобы как-то отвлечься от мрачных мыслей, она решила прогуляться к причалу. Кроме того, сегодня должен был приехать Джордж Дуглас, единственный из рода Дуглас, кто относился к ней с симпатией и почти нескрываемым восхищением.

I

Мария стояла у причала, ожидая возвращения Джорджа Дугласа. Она знала, что ему приятно видеть ее здесь, облаченную в плащ с капюшоном, и это давало ей повод стоять у края воды, не вызывая опасений у стражников. Ей нравилось смотреть на воду, когда ветер нагонял рябь, или наблюдать за бегущими отражениями солнца и облаков. Теперь, когда осень вступила в свои права, озеро казалось туманным водоворотом, словно сон, исчезающий при пробуждении.

Ее стража постепенно утратила бдительность, но ей по-прежнему не разрешали самостоятельно покидать пределы замка. Марии позволяли стоять у причала лишь потому, что могли наблюдать за ней от главных ворот.

Распорядок службы был неизменным. Солдаты — гарнизон на острове насчитывал около шестидесяти человек — охраняли стены и единственные ворота. Они оставляли свои посты только во время короткого перерыва на ужин, когда все собирались в главном зале. Тогда ворота запирали, а ключи клали рядом с тарелкой сэра Уильяма до окончания ужина. Таким образом, они всегда оставались на виду.

Мария со своими слугами по-прежнему располагалась в квадратной башне, и две женщины из семьи Дуглас спали вместе с ними. Насколько они знали, Мария не отправляла и не получала письма, и единственным источником новостей для нее было то, что они ей рассказывали с разрешения лорда Джеймса. На самом деле молодой Джордж, возмущенный таким обращением с ней, выполнял роль ее связного с внешним миром. Из соображений безопасности она писала очень редко, но он держал ее в курсе событий, происходивших в Эдинбурге и других местах.

Милый Джордж! Иногда она думала, что это дар судьбы, поскольку не могла найти другого объяснения. Он был таким человеком, каким она раньше представляла Дарнли: храбрым, честным и невинным. Теперь он служил ей единственным утешением, сообщал последние новости, относился к ней как к женщине, достойной любви и уважения, когда весь остальной мир называл ее шлюхой и убийцей и заочно осуждал ее.

Мария пыталась нащупать тонкую грань между признательностью за поддержку Джорджа и поощрением его чувств. Теперь она знала гораздо больше, чем раньше; Босуэлл научил ее понимать собственные желания, и в этой новой жизни оказалось трудно скрывать их. Она больше не была девственницей, беззаботно танцевавшей с Шателяром, а потом удивлявшейся его бурной реакции, легкомысленной королевой, которой нравилось прикасаться к людям и шепотом делиться с ними своими секретами, беспечной госпожой, допоздна засиживающейся в обществе Риччио и не видевшей в этом ничего необычного. Тогда ее тело казалось безобидной вещью, на которую можно было не обращать внимания; теперь оно выглядело самостоятельным и опасным существом, способным говорить на своем языке без ее ведома и разрешения. Возможно, оно делало это с самого начала, и другие откликались на его зов, хотя Мария оставалась глуха к самой себе.

По ночам она часто лежала без сна, переживая моменты, когда она нежилась в объятиях Босуэлла, и пытаясь вспомнить каждую подробность. Она негодовала на себя, когда ее мысли путались, а образы оставались смутными. В снах он иногда приходил к ней, и там она с удивительной ясностью переживала все, что происходило между ними. Она просыпалась вся в поту, с сильно бьющимся сердцем и долго сидела, тяжело дыша и пытаясь успокоиться. Потом она слышала храп женщин в соседней спальне, плеск воды у стен замка и тихо плакала от разочарования.

По мере того как силы возвращались к ней, образ Босуэлла становился все более четким, а не растворялся в тумане прошлого, как надеялись ее враги. Она никогда не упоминала о нем в разговорах с ними, отчасти потому, что не хотела осквернять его имя, а отчасти для того, чтобы ввести их в заблуждение. Если они будут думать, что она забыла о нем, то, возможно, не станут так настойчиво преследовать его.

Но где он? Мария ничего не слышала о нем с тех пор, как лорд Джеймс сообщил ей об эскадре, которую он отправил, чтобы захватить Босуэлла на Оркнейских островах. Где же он, где?

Какое-то время в ее снах он брал приступом замок, освобождал ее и увозил прочь. Но уже довольно давно она поняла, что должна сама как-то устроить свой побег, а потом найти его. Джордж Дуглас был единственной смутной надеждой на спасение. Однако она заботилась о его безопасности и не хотела навлекать неприятности на его голову. Члены его семьи уже пристально наблюдали за ним после того, как получили предупреждение от лорда Джеймса.

Приближалась лодка, Мария видела, как она покачивается на воде. Джордж возвращался из Эдинбурга, куда он отправился по требованию отца, чтобы посоветоваться со своим могущественным старшим братом, который теперь стал регентом Шотландии. Она надеялась, что он пробудет там достаточно долго, ибо должен был встретиться с английским или французским послом.

Лодка подошла к причалу, и Мария стала терпеливо дожидаться возможности обменяться приветствиями с Джорджем. Солдаты наблюдали за ней и могли заметить их дружеское отношение друг к другу. Поэтому он просто кивнул ей, когда проходил мимо, и прошептал: «Возле дуба». Как послушный сын, он доложит о визите своим родителям, поест вместе с ними, выпьет вина и только потом встретится с ней. Дуб был огромным деревом, растущим за стеной неподалеку от круглой башни. Солдаты почти не смотрели туда, потому что рядом не было лодочного причала.


В сумерках Джордж подошел к воротам вместе с Марией, небрежно бросил стражнику: «Все в порядке, Джо», — и вышел наружу. Они медленно пошли вокруг замка, держась близко к стене: вода начиналась в десяти футах от них, — и приблизились к большому валуну у подножия дуба. Сидя на валуне, они находились под укрытием мощных ветвей, покрытых желтеющими листьями, которые уже начинали опадать.

— Рассказывайте, Джордж! — попросила она. — Лорд Джеймс здоров?

«На самом деле я не желаю ему здоровья, — подумала она, — но, в конце концов, они с Джорджем братья».

Он широко улыбнулся:

— Да, вполне. Он стал очень бодрым и энергичным после того, как занял пост регента.

— Он давно стремился к этому, — сказала она прежде, чем успела остановиться. — Несомненно, он уже много раз представлял себя в этой роли.

— По правде говоря, все тихо. Город приходит в себя и возвращается к нормальной жизни, как и лорды Конгрегации. Я слышал, в декабре они собираются созвать парламент и объявить о своих планах. Но пока что никто не шевелится; даже Нокс помалкивает, что необычно для него.

— Он устал разжигать страсти, чтобы добиться моего смещения с трона. Даже клеветникам время от времени нужен отдых. — Она посмотрела на чистый юношеский профиль Джорджа, пока он глядел на озеро, прищурив глаза. О, почему Дарнли только внешне походил на него? — Но что с моим сыном? Что с Джеймсом?

— Он по-прежнему в Стирлинге; говорят, он здоров и даже начал ходить.

— Бедный ребенок! — промолвила она. — Остается лишь гадать, каким словам они учат его. — «Возможно, такие слова, как мать, убийца и распутница находились в верхней части списка, над уткой, стулом и сыром. Ах, если бы только…» Она заставила себя отвлечься от мыслей о сыне. — Иностранные монархи признали его королем?

Джордж покачал головой:

— Королева Елизавета отказывается это делать, к немалой досаде Джейми. — Он пользовался семейным уменьшительным прозвищем для сурового регента.

Мария злорадно рассмеялась:

— Конечно, он не рассчитывал на это!

— Да, и она стоит на своем. Французы мямлят и колеблются, но напрямую не отказывают ему, как делает английская королева. Что за мужественная женщина!

— О да.

«Мужественная, но вместе с тем и непредсказуемая. Она всегда поддерживала лордов, однако теперь отказывается признать их власть», — подумала Мария, вспоминая о кольце Елизаветы, и пожалела, что рассталась с ним. Оно находилось в Эдинбурге, где она оставила свои драгоценности во время бегства.

— Как вы думаете, что бы она сделала, если бы мне удалось бежать отсюда? — небрежным тоном спросила она. «И что бы ты сделал в ответ на такое предложение?» Она затаила дыхание, ожидая ответа.

— Думаю, она бы помогла вам вернуться на трон, — сказал Джордж. Он так напряженно смотрел на нее, что она не могла отвести взгляд. — Но сначала, разумеется, вам нужно освободиться, а это будет нелегко. Вам нужен человек, которому вы могли бы доверять.

Момент настал. Если она ошибается, то все закончится. Но если она права, то пора раскрыть карты.

— Мне кажется, я знаю такого человека, — тихо произнесла она. — Разве нет?

Джордж помедлил, словно собираясь с духом.

— Да, — наконец ответил он. — Я сделаю, что смогу. — Внезапно он сжал руку Марии, словно пытаясь предупредить ее. — Но я единственный, кто может что-то сделать, и за мной постоянно следят. Кроме того, я не боец. Я не Босуэлл…

— Есть только один Босуэлл, — перебила она, и смысл ее слов был совершенно ясным. Она испытала такое облегчение и восторг от того, что Джордж встал на ее сторону, что не удержалась от следующего вопроса, хотя и понимала, как это опасно: — Есть ли какие-то вести о нем?

— Да. — Единственное слово повисло в воздухе. Марии вдруг показалось, что плеск воды стал нестерпимо громким. Ужасный, леденящий страх охватил ее.

— Какие вести?

— Ему удалось ускользнуть от Киркалди из Грэнджа и солдат Джейми. Был долгий морской бой, и, когда казалось, что он уже обречен, разразилась настоящая буря. Теперь говорят, что это доказательство его чародейства, что он призвал на помощь темные силы.

— Они на самом деле верят в это?

— Они боятся его, поэтому утешаются рассказами о его колдовских чарах.

— Значит, ему удалось спастись? — Это было все, что имело для нее значение.

— На какое-то время.

— Что вы имеете в виду?

— Его отнесло к берегам Норвегии, где он благополучно высадился, но там у него начались трудности с местными властями. Его арестовали и увезли в Копенгаген.

— Ох! — воскликнула она. — Когда? Почему?

— Не знаю почему, но это случилось в последний день сентября. Теперь, когда лорд Джеймс знает, где находится Босуэлл, он пытается добиться его выдачи или казни в Дании. Надо отдать должное королю Фредерику — он отказался удовлетворить оба требования. Но король продолжает держать его под стражей. Полагаю, он хочет получить некий выкуп за Босуэлла.

Мария подавила крик, прижав руку ко рту.

— О Боже! Если бы только у меня что-то осталось. Но они все забрали — мои драгоценности, посуду и даже одежду! — Нужно было что-то придумать. — Как вы думаете, если я обращусь к королю, вы сможете передать ему письмо от меня?

— Такое письмо нельзя скрыть, мадам. Король Фредерик объявит об этом, а потом они узнают, кто передал письмо, и отошлют меня с острова.

Мария ощутила надвигающийся приступ паники:

— Но я должна помочь ему!

— Вы никак не можете этого сделать, — грустно ответил Джордж.

— Неужели никто не в силах помочь ему?! — воскликнула она. — Ни один добрый человек, которого я могла бы отблагодарить?

— Только королева Англии или Франции могли бы это сделать, но ни одна из них не согласится, — ответил Джордж.

— Нет пытки хуже, чем эта, — наконец сказала она. — Когда ты не в силах помочь любимому человеку, а только сидишь и смотришь на его страдания.

— Именно так, — отозвался Джордж, глядя на нее.

* * *

Листья опали, обнажив голые искривленные ветви; осока и камыши завяли. Тонкая корка льда наросла вокруг побережья острова, но, как и подозревала Мария, озеро не замерзло.

В холодную, отвратительную погоду количество лодок, курсировавших между островом и берегом, значительно уменьшилось. Лишь прачки совершали еженедельные визиты, забирая грязное белье и доставляя выстиранное, и рыбаки регулярно привозили свой улов, но больше никто не приходил. Лэрд шаркал по замку с грустными слезящимися глазами и постоянно кашлял. Обычно он покидал остров зимой и жил в поместье на другом берегу, но из-за своей высокопоставленной гостьи он тоже превратился в пленника. Леди Дуглас жалела его и возмущенно поглядывала на Марию.

«Не стоит винить меня, мадам, — думала Мария. — Я бы с радостью освободила вас, если бы сама оказалась на свободе».

В небольшой комнате с постоянно разожженным камином при тусклом свете свечей она вышивала вместе со своими фрейлинами. Потянулись долгие дни, когда не происходило ничего особенного и самым интересным событием было сравнивать два оттенка красного цвета двух разных нитей.

Иногда они с Джорджем оставались наедине у камина: она вышивала, а он чинил упряжь и точил мечи.

— Расскажите мне историю, Джордж, — просила она, и, пока мокрый снег стучал в окна, он с улыбкой принимался повествовать о странствиях Одиссея или падении Трои. Выражение его лица становилось мечтательным, а голос — сонным и глуховатым. Мэри Сетон и Клод Нау сидели на кушетке и слушали. Джордж умел рассказывать истории так же хорошо, как Риччио исполнял песни.

Это помогало коротать темные холодные дни, с их наползающей сыростью и морозными туманами. От Босуэлла по-прежнему не приходило никаких известий.

* * *

Прежде чем они сумели разработать план действий, наступил март. Рождество пришло и ушло; для Марии оно выдалось серым и безрадостным. Лорды наконец огласили свое отношение к ней. Отбросив всякие надежды на «спасение» Марии от Босуэлла (или, скорее, от ее безумной страсти к нему, в зависимости от официальной версии событий), теперь они называли ее убийцей, как и его. Они опубликовали компрометирующие письма, которые, по их словам, доказывали, что она планировала гибель своего мужа и заманила его в Эдинбург по указанию своего любовника Босуэлла. Лорд Джеймс, как добросовестный регент, прислал в Лохлевен герольда — в соответствии со старинным шотландским обычаем, согласно которому лишение титулов и объявление вне закона любого титулованного дворянина должно было провозглашаться в присутствии монарха. Ей зачитали акт Тайного совета и сообщили, что поместья лорда Босуэлла конфискованы и частично переданы в управление Мейтленду и Мортону.

Алый плащ герольда, расшитый золотом, и знамя со львом на носу лодки были яркими пятнами посреди того тускло-серого дня, когда он прибыл на остров. Он встал перед Марией и прочитал:


«Причиной, побудившей нас взяться за оружие, захватить августейшую особу пятнадцатого июня прошлого года и удерживать оную под стражей в замке Лохлевен, послужило ужасное и постыдное убийство короля Генриха, законного мужа королевы, совершенное десятого февраля прошлого года по замыслу и наущению вышеупомянутой королевы, о чем свидетельствуют ее многочисленные письма, составленные ею и подписанные собственноручно, а затем направленные Джеймсу, графу Босуэллу, главному исполнителю вышеупомянутого убийства, а также заключение бесстыдного и неподобающего брачного союза с ним. Достоверно установлено, что она принимала тайное и деятельное участие в замысле и совершении убийства вышеупомянутого короля, ее законного мужа, осуществленного Джеймсом, графом Босуэллом, вместе с его сообщниками и соучастниками. В силу вышесказанного, она заслуживает всего, что было или будет предпринято по отношению к ней».


Выполнив свою официальную обязанность, герольд вернулся в лодку и уплыл, оставив жителей замка стоять на причале и смотреть ему вслед.

С тех пор Мария удвоила свои отчаянные попытки найти какой-нибудь способ для бегства и одновременно старалась вести себя как сломленная и покорная женщина, которая находится под тщательным наблюдением.

Она могла рассчитывать только на Джорджа, хотя его младший родственник (мог ли лэрд иметь собственного бастарда?) по имени Уильям Дуглас тоже рассматривался как возможный кандидат. Он приходил и уходил по собственному желанию, а члены семьи относились к нему как к ребенку, хотя ему было почти пятнадцать лет.

Первый план, предложенный Джорджем, заключался в попытке собрать на берегу группу роялистов: они захватят большой личный баркас лэрда, пришвартованный у его поместья, ночью приплывут к замку и возьмут его приступом с помощью Джорджа, который будет помогать им изнутри. К несчастью, лэрд услышал о возможном заговоре от неизвестных осведомителей и крепко запер баркас, приставив к нему охрану. Потом Джордж предложил устроить засаду со своими людьми — теми самыми роялистами — в руинах монастыря на заброшенном острове Святого Серфа посреди озера. Если Мария убедит лэрда и тот позволит ей отправиться на соколиную охоту, то по прибытии лэрд со своими слугами столкнется с превосходящими силами противника, а Мария сможет уплыть на свободу.

Но это подразумевало множество других людей и необходимость совершить два быстрых марш-броска по воде: до острова Святого Серфа, а потом до берега. В какой-то момент Джордж решил, что будет проще спрятать Марию в большом коробе и под удобным предлогом отправить его в Кинросс.

— Нет, это глупо, — возразил молодой Уильям. — Всегда лучше полагаться на собственные ноги. Пусть королева покинет остров, замаскировавшись под кого-то другого. Это будет надежнее.

Он имел странную привычку дергать головой при разговоре, отчего казался туповатым, хотя это было совсем не так.

— Да, — задумчиво произнес Джордж. — Можно поменяться одеждой с одной из служанок. Но как она покинет остров? Ворота постоянно находятся под охраной; даже когда солдаты ужинают, между половиной восьмого и девятью вечера, их запирают на замок.

Джордж обнаружил, что все чаще думает о королеве: о тихом, доверительном тоне ее голоса и о ее гибких изящных руках. Она начала проникать даже в его сны и делать с ним такие вещи, о которых он не осмеливался и помыслить при свете дня.

— Она может выбраться из эркерного окна в круглой башне, — предложил Уилл. — Оно находится лишь в восьми футах от земли.

Но когда Мэри Сетон попробовала провести эксперимент, она вывихнула лодыжку. Под окном как попало валялись гладкие камни и валуны, мешавшие сохранять равновесие.

Потом, когда Джордж в конце февраля сидел на причале, он увидел приближающуюся лодку, на которой везли постиранное белье. Эта лодка совершала еженедельные рейсы, и тюки с чистым бельем лежали посередине. Впереди и сзади сидели четверо лодочников, сосредоточенно взмахивавших веслами.

Прачки! Их было три, и они носили бесформенные темные плащи; их лица были невыразительными и почти бесцветными. Под плащами Джордж мог видеть тяжелые грязные башмаки на деревянной подошве. Женщины казались огромными, темными и зловещими, словно три парки, особенно когда они медленно направлялись по тропе к замку, с достоинством неся на плечах тяжелые узлы с бельем. Джордж поспешил за ними в надежде рассмотреть их лица и увидел — как странно! — что они действительно напоминали Клото, Лахезис и Атропос.

Когда женщины обернулись и уставились на него, он почувствовал себя глупо. В очередной раз он поддался соблазну наделить обычного человека или ситуацию мифическим величием. Он скованно кивнул и отвернулся.

Тем не менее его сердце гулко забилось. Он нашел способ. Мария могла переодеться и просто выйти вместе с ними, закрыв лицо. Это будет легко, потому что их одежда надежно скроет ее лицо и фигуру. Нужно организовать побег, пока весна еще не вступила в свои права.


Он подкупил прачек, и три парки взяли деньги точно так же, как это делали все обычные люди. По указанию Марии он направил сообщение Джону Битону — родственнику Мэри Битон из верной роялистской семьи, которая служила Марии в Холируде, — а также лорду Сетону и лэрду Риккартону, одному из доверенных людей Босуэлла. Они с вооруженными помощниками должны были собраться в горной долине в окрестностях Кинросса и ждать сигнала об удачном побеге. А потом направиться в крепость Гамильтонов.

— Все будет зависеть от вашего умения пройти незамеченной сто футов от башни через ворота и до лодочного причала, — сказал Джордж. — Постарайтесь не попадаться на глаза моим сестрам.

Две самые юные девушки из многочисленной семьи Дуглас, четырнадцати и пятнадцати лет, были приставлены к Марии «для компании» и в знак протеста против родителей тайно устроили культ ее личности. В результате, к отчаянию Марии, они следили за каждым ее движением.

Мария рассмеялась:

— Это будет труднее всего. Я заметила, что они следят за мной, даже когда думают, что я сплю.

— Не могу их винить, — сказал Джордж.

Мария ощутила легкий трепет предостережения. Она не осмеливалась смотреть на него, чтобы не поощрять его зарождавшуюся страсть. Тем не менее она была тронута и польщена.

— Очень утомительно, когда тебя считают богиней, — продолжила она. — Это далеко не так приятно, как можно представить.

«Ну вот, — подумала она. — Теперь я его предупредила».

— К трем часам, когда прачки соберутся уходить, я постараюсь отвлечь сестер или дам им какое-нибудь поручение — например… например, разобрать вещи для штопки, — быстро сказал Джордж, и она поняла, что теперь может смотреть на него.

Он был очень красивым, настолько, что в семье его называли «красавчик Джорджи». Мария мимолетно подумала, почему он до сих пор не женат или хотя бы обручен. Он происходил из богатой и высокопоставленной семьи, был красноречив, хорошо образован и отлично сложен. Может быть, он набожен и хранит целомудрие для Бога? Но нет, у протестантов это не принято. Взять хотя бы Джона Нокса!

— Чему вы улыбаетесь? — Он рассматривал ее так же пристально, как и его сестры.

— Я гадала, нет ли у вас тайного желания стать монахом, — лукаво отозвалась Мария.

— Вы имеете в виду, религиозен ли я? Или вы считаете меня аскетом?

Он выглядел таким серьезным, какими бывают только очень молодые люди. Мария помедлила с ответом.

— И то и другое, — наконец сказала она.

— Я не берегу свою девственность по религиозным соображениям, — с оскорбленным видом произнес он. — Нет никакой иной причины, кроме той, что я еще не встретил никого, кто был бы достоин моей любви.

Казалось, его ярко-голубые глаза в этот момент засияли каким-то особенным светом.

— Ах, вы все-таки склонны обожествлять других людей, — с улыбкой сказала она. — Берегитесь этого в любви.

— Полагаю, вам лучше знать, — с обидой отозвался он, а потом сразу же стал извиняться. Мария остановила его.

— Да, я слишком хорошо это знаю, — ответила она. — Вы совершенно правы.


Все должно было решиться двадцать пятого марта. Мария молилась о том, чтобы не поднялась буря, не заболела одна из прачек или она сама. «Пусть все случится, как я хочу!» — безмолвно умоляла она.

Словно в ответ на ее молитвы двадцать пятого марта выдался именно такой день, как ей хотелось; он был серым и пасмурным, так что люди старались не задерживаться на улице, но не настолько ненастным, что прачкам пришлось бы отложить свой визит.

Весь день Мария заставляла себя ходить и есть медленно, не выказывая признаков спешки. Из ее слуг только Мэри Сетон знала о замыслах своей госпожи. У остальных будет время узнать, если план сработает; она на собственном опыте убедилась, что любой человек, посвященный в тайну, может нечаянно выдать ее.

Свобода. Может быть, завтра в это время она будет скакать в крепость Гамильтонов в сопровождении верных подданных. Прошло два года после убийства Риччио, и с тех пор ей трижды пришлось побывать в плену, не говоря уже об угрозах, клевете и болезнях. Пусть теперь все закончится!

После полудня они устроили скромную трапезу, и Мария заставила себя попробовать отварную форель. Она устала от этого лохлевенского деликатеса, неразрывно связанного с ее заключением. «Если мне суждено освободиться, я больше никогда не буду есть форель», — поклялась она.

Под ее кроватью лежал неказистый плащ, который ей предстояло надеть, и длинный шарф, чтобы закрыть лицо. Когда унесли тарелки, в дверях появился Джордж и позвал своих сестер:

— Арабелла, Мэгги, вы нужны в комнате для шитья!

Это был условный сигнал. Девушки неохотно встали и вышли из комнаты, напоследок обратившись к Марии:

— Помните, вы обещали нарисовать следующую часть нашего узора для вышивки.

Мария выглянула из окна и увидела трех прачек, идущих к замку. Она знала, что им понадобится лишь полчаса, чтобы отдать чистое белье и забрать грязное. Ей приходилось прятать руки, чтобы другие не заметили, как они дрожат. Выдержит ли она следующие пятнадцать минут? Мария ушла в свою комнату, опустилась на кровать и стиснула руки, чтобы успокоить нервную дрожь. После чего взяла четки и прочитала несколько молитв на латыни. Наконец она решила, что время пришло. Опустившись на колени, она достала плащ и надела его. Потом тихо прошла через главную комнату и спустилась по лестнице. Она не останавливалась и прикрывала лицо капюшоном.

Мария вышла из башни и пересекла двор, заросший бурой и спутанной прошлогодней травой. Солдаты расположились на стене, слишком уставшие, чтобы разговаривать друг с другом. Некоторые дремали, уронив голову на руки. Другие чистили ружья.

Ворота были открыты. Две прачки уже вернулись к лодке. Какая удача, что третья отстала от них! Мария направилась к лодке с узлом простыней в руках. Женщины спокойно заняли свои места. Она коротко кивнула другим прачкам, но держала голову опущенной, а край капюшона выдавался вперед, так что лицо оставалось скрыто. Шарф, обернутый сверху, закрывал нижнюю часть ее лица.

Лодочники были готовы к отплытию. Где сейчас третья прачка? Должно быть, Джордж заплатил ей, чтобы она осталась; конечно же, иначе мужчины заметят лишнюю пассажирку.

Мучительно медленно они отвязали лодку и оттолкнулись веслом. Один фут от причала, потом два, три… полоса воды расширилась, и мужчины принялись грести.

Свободна! Свободна! Ненавистный остров находился уже в пятидесяти футах от них, потом в семидесяти. Стены замка уменьшились в размерах, полускрытые за деревьями. Лодка плавно раскачивалась на воде.

— Смотри-ка! — произнес один из гребцов. — Это новенькая!

— А это что такое?

Мария уставилась на дно лодки и сгорбила плечи, не обращая внимания на их слова.

— Давайте посмотрим! — произнес другой голос, и лодка внезапно покачнулась. Лодочник отложил весло, потянулся вперед и попытался сдернуть с ее лица шарф.

— Клянусь, она хорошенькая. — Он снова потянул шарф. — Может быть, ей нужен мужчина? Ладно, милочка, я просто хочу посмотреть!

Мария выдернула шарф из его руки и попыталась понадежнее им обернуться. Ее пальцы запутались в мягкой ткани, раздуваемой ветром, и ей пришлось помогать себе другой рукой. Она услышала удивленный возглас.

— Это… это не прачка! Посмотрите на ее руки! — воскликнул мужчина. Взяв Марию за руки, он склонился над ними и стал рассматривать их, как экзотические цветы. — Такие белые и мягкие, с изящными пальцами… Нет, это явно не прачка.

Мария начала сопротивляться, пытаясь освободить руки, и встала. Наконец ей удалось высвободиться, но при этом ветер сорвал капюшон с ее головы. Гребцы отложили весла и уставились на нее.

— Да, я королева, — сказала она. — И я приказываю вам плыть дальше. Доставьте меня на берег!

— Мадам, мы не можем, — наконец ответил один из них.

— Я королева, и вы не смеете ослушаться меня! Гребите, я приказываю!

— Мы не можем, — повторил лодочник. — Лэрд жестоко покарает нас и наши семьи.

— Я щедро награжу вас.

— Мадам, мы давно живем здесь. Мы не можем опозорить себя. — Мужчина — явно владелец лодки — повернулся к остальным: — Поворачивайте назад. Мы возвращаемся на остров.

— Нет! Нет! — Как остановить их? Неужели она не сможет убедить их? — Прошу вас, добрые господа, сжальтесь надо мной. Вы моя единственная надежда!

— Мы много поколений служим лэрду и его семье и не сделаем ничего, что может навредить ему, — настаивал лодочник. — Он был добр к нам и заслуживает нашей преданности.

Мария разразилась слезами, когда лодка плавно развернулась и остров снова начал увеличиваться в размерах.

— Пожалуйста, пожалуйста! — всхлипывала она. Она знала, что не вынесет возвращения.

— Мы не желаем вам зла, — продолжал мужчина. — Мы ничего не скажем лэрду, и никто даже не узнает об этом. Когда мы пристанем к берегу, тихо идите в замок и пришлите женщину, которая осталась там. Мы сделаем вид, будто она что-то забыла.

Мария беспомощно смотрела, как лодка подошла к острову и снова ткнулась носом в причал. Перед ней поднималась безобразная стена с воротами. Она покорно вышла из лодки и медленно направилась обратно в тюрьму. Зевающие стражники почти не обратили внимания на нее. Побег был задуман идеально, и оттого происходящее казалось еще более мучительным.

Когда она шла обратно через луг, туго скатав плащ, чтобы не вызывать лишних вопросов, Джордж вышел из соседнего здания, куда солдаты отправлялись на ужин. Он замер и уставился на нее; его лицо стало еще более бледным, чем обычно. Она прошла мимо, не глядя на него. Ее глаза заволакивали слезы.

Вернувшись в свою комнату, Мария бросилась на кровать. Она притворится спящей; тогда ей не нужно будет с кем-то говорить или пытаться скрыть слезы. Если она уткнется лицом в подушку и распустит волосы, то у нее появится пространство, где можно будет остаться наедине со своим горем.

Неудача! Она с трудом могла поверить в это. До сих пор ей удавались все попытки бегства, и казалось естественным, что эта будет такой же успешной, как и остальные. Как говорил Босуэлл, «никакая тюрьма не сможет удержать нас». Так ей и казалось. Однако теперь он находится под арестом при дворе короля Дании, а она заперта на острове. Навсегда? Они хотят, чтобы это продолжалось вечно? Лорды ничего не сказали о своих долгосрочных планах относительно нее.

Марию настолько потрясла сама близость свободы, что теперь силы окончательно покинули ее. Все здесь были преданы лэрду; лишь Джордж осмелился пойти против его воли. Но Джордж нуждался в сообщниках, а их было трудно найти. Что, если эта попытка выдаст их предыдущий план с кражей лодки?

Теперь она не на шутку испугалась. Что, если бегство невозможно? Что тогда?

— Моя дражайшая королева. — Джордж стоял на коленях у ее кровати. — Что… что случилось?

— О Джордж! — Она села и откинула волосы. — Они увидели мои руки! — Он с трепетом прикоснулся к ее пальцам. — Они поняли, что я не занимаюсь стиркой. Потом они повернули к острову, хотя я приказала им плыть дальше. Похоже, они верны своему лэрду больше, чем своей королеве.

— Вот оно что… — Джордж выглядел искренне расстроенным. — И вы уже проделали половину пути, я видел это. — Он продолжал гладить ее ладонь, пока Мария не отняла ее.

— Мне еще никогда не было так горько, — прошептала она.

— Мы попробуем снова. Должен быть другой план. На этот раз мы наймем собственных гребцов.

Она невольно улыбнулась:

— Кто же это будет? Гарнизонные солдаты?

— Я кого-нибудь найду, — упрямо сказал он. — Возможно, ваши люди…

— Джордж, я должна дать вам нечто такое, что послужит условным сигналом, если нам станет трудно встречаться и беседовать друг с другом. Это чудо, что здесь никого нет. — Она сняла жемчужную сережку. — Серьги легко потерять и легко найти. Если вы вернете мне эту сережку, я пойму, что это значит: «Я получил ваше сообщение» — или «Все готово». Короче говоря, это значит «Да».

Она протянула ему сережку.


На следующий день Джорджа нигде не было видно. То же самое повторилось и на другой день. На третий день Мария наконец решила спросить о нем леди Дуглас.

— Мадам, моего сына отослали на берег из-за чрезмерно близкого знакомства с вами. До некоторых людей дошло, что он — как бы это сказать? — поддался чарам Стюартов. Я сама знаю, как трудно бывает противиться им. — Она усмехнулась.

— Как удачно для Шотландии, что вам это не удалось, — сказала Мария. — Иначе сейчас, в час жестокой нужды, у нас не было бы регента. — Удалось ли ей скрыть сарказм, звучавший в ее голосе? Но как быть с Джорджем? — Но я не понимаю, что вы имеете в виду, когда говорите о Джордже.

— Он внушил себе, будто влюблен в вас, и вы поощряли это, — ответила леди Дуглас. — Этот факт крайне опечалил его сводного брата лорда Джеймса. Но, будучи матерью, я обязана думать обо всех своих детях и об их будущем. — Она изогнула бровь и усмехнулась. — Я думаю лишь о том, что будет лучше для Джорджа, — с притворным смирением добавила она.

— Как и я, леди Дуглас. Я очень привязалась к нему… — Мария позволила этим словам многозначительно повиснуть в воздухе. — …И находила его общество чрезвычайно приятным. Но я не имела понятия, что Джордж может испытывать ко мне более глубокие чувства. Это требует некоторого размышления… Между тем очень хорошо, что он останется в стороне до тех пор, пока не будут сделаны определенные выводы относительно его будущего… Да, вы поступили очень мудро.

Леди Дуглас широко улыбнулась. Знаменитая удача Дугласов снова не изменила им.

* * *

Март, с его серыми небесами, постоянными туманами и дождями наконец сменил апрель. Мария со своими слугами старалась держать Великий пост; в их нынешнем удрученном состоянии было нетрудно сторониться любого веселья и ходить с постными лицами. Лишь Мэри Сетон знала о неудачной попытке побега, но все слышали об изгнании Джорджа за чрезмерное внимание к королеве. Казалось, что каждого, кого могли заподозрить в интересе или сочувствии Марии, ожидала сходная судьба. Сначала Рутвен, теперь Джордж.

Марии удалось отправить одно письмо во Францию. Она написала Екатерине Медичи.


«С чрезвычайными трудностями мне удалось найти верного слугу, дабы объяснить Вам свое несчастное положение. Умоляю Вас проявить сострадание ко мне, так как лорд Джеймс, ныне занимающий пост регента, в частной беседе сообщил мне, что Ваш сын, король Франции, собирается заключить мир с французскими гугенотами и одним из условий мирного договора будет отказ от любой помощи для меня. Я не могу поверить этому, ибо после Бога я более всего полагаюсь на Вас и короля, что может засвидетельствовать податель сего письма. Прошу Вас оказать ему такое же расположение, как если бы на его месте оказалась я, и не осмеливаюсь просить о большем, кроме надежды на то, что Бог не оставит Вас в своей бесконечной милости.

Писано в моей тюрьме, в последний день марта».


Ученики Кальвина! Сначала они обратили шотландцев в свою веру и разорили страну, а теперь пытались сделать то же самое во Франции. В Шотландии их называли реформистами, а во Франции — гугенотами. Говорили, что во Франции их много тысяч и они имеют военную организацию. Волны насилия прокатывались по Франции, пока гугеноты боролись с католической церковью за власть над умами людей. Именно гугеноты убили герцога Гиза и коннетабля Монморанси и стали настолько могущественными, что Екатерина Медичи начала искать примирения с ними.

Повсюду выстраивались боевые порядки. Голландцы — тоже протестанты — взбунтовались против испанского правления. В Испании инквизиция стремилась уничтожить любых протестантов, скрывавшихся от ее гнева. Словесные дуэли между реформаторами более мягкого толка и добродушными католиками сменились ожесточением и бескомпромиссностью с обеих сторон. Трентский собор, завершившийся пять лет назад, принял грозную резолюцию о невозможности примирения с протестантами. Все, что протестанты ставили под сомнение: исповедь перед священником, молитвы святым и верховная власть папы римского, — провозглашалось абсолютно необходимым для спасения души. Католик даже не мог присутствовать на протестантской службе, не подвергая свою душу опасности. Поле битвы было обозначено, флаги развернуты, и трубы давали сигнал к бою. На стороне протестантов, словно игроки в деревенском футбольном матче, были Скандинавские страны, Англия, Шотландия и Нидерланды. На стороне католиков выступали Италия, Португалия и Испания. В Германии и Франции произошел раскол.

«А моя несчастная участь — попасть в эту ловушку, — думала Мария. — Моя судьба зависит от религиозных фанатиков, и это при том, что я всегда проповедовала терпимость».

Она могла бы рассмеяться, если бы ирония не была такой горькой.

До нее дошли новые известия о судьбе Босуэлла. Она знала, что его перевезли в Копенгаген. Лорды пытались убедить короля Фредерика, что Босуэлла нужно предать суду, но Фредерик продолжал удерживать его. Почему? Насколько ей было известно, о выкупе речи не шло и никто не связывался с ее представителями, такими, как архиепископ Глазго, ее верный посол во Франции. Почему Босуэлл не мог сбежать или договориться о своем освобождении? Она отправила королю Фредерику письмо, где возражала против экстрадиции Босуэлла, и смогла передать его перед самым изгнанием Джорджа. У нее не было возможности узнать, дошло ли письмо по назначению. Она также написала Босуэллу, излив свои тщательно скрываемые чувства и умоляя его не падать духом. Она мало что написала о собственных бедах, не желая причинить ему еще больше боли, чем причинила уже. Представлялось еще менее вероятным, что это второе письмо дошло до адресата.

Джордж рассказал ей о слухах, что Босуэлл предложил Оркнейские и Шетландские острова Дании в обмен на свое освобождение, и это заинтересовало Фредерика. Но, несмотря на титульные права Босуэлла, он понимал, что лорды должны признать эту сделку. Возможно, Фредерик задерживал Босуэлла именно по этой причине, собираясь предложить его лордам в обмен на острова.

В середине апреля, перед Страстной неделей, Уилл продемонстрировал свою изобретательность. Ему удалось доставить Марии два драгоценных письма. Одно из них было копией послания, написанного Босуэллом для Карла IX («Значит, мы оба припадаем к его ногам, умоляя о спасении», — подумала Мария), а другое предназначалось для нее.

— Говорят, что его темница не такая мрачная, как ваша, — прошептал Уилл, когда они гуляли по маленькому огороду. Некоторых солдат заставили перекопать землю для посева. — Его перевезли в шведский город Мальмё и разместили в замке — в той самой комнате, где когда-то жил низложенный датский тиран Кристиан II. Она большая, со сводчатым потолком и находится на втором этаже. Они установили решетки на окна, когда готовили ее для Босуэлла.

Значит, они знали о его умении сбегать из-под стражи. У Марии стало тяжело на сердце.

Уилл передал ей оба документа, и она поспешно спрятала их в рукаве. Солдаты орудовали лопатами, но они, несомненно, наблюдали за ними. Ей придется подождать возвращения в свою комнату.

— Я скучаю по Джорджу, — сказала она так громко, чтобы все ее услышали.

— Да, — согласился Уилл. — До меня дошли слухи, что он собирается во Францию. Он говорит, что здесь ему не светит удача и если уж отправляться в изгнание, то он предпочитает уехать за границу; по крайней мере там можно узнать что-то новое.

— Ох! — Значит, Джордж потерян для нее. Потом она увидела, как Уилл едва заметно подмигнул ей.

— Его родители будут опечалены, — сказал он. — Но вы же знаете, какими упрямыми бывают молодые люди!


Вечером Мария изобразила боль в желудке и тошноту, что потребовало уединения в своей комнате. Заботливые юные дочери Дугласов беспокоились о ее здоровье и хотели приносить холодные компрессы, сидеть рядом с ней и гладить ей лоб.

— Может быть, — сказала она. — Но лишь после того, как пройдут самые сильные боли.

В тусклом свете единственной свечи, издавая притворные стоны и звуки отрыжки, Мария развернула письма.


«Христианнейшему королю Франции Карлу IX.

Сир! Я покинул Шотландию, дабы сообщить королю Дании о великих и несомненных злодействах, учиненных над королевой Шотландии и надо мною, в частности, ее близким родственником. Намереваясь после этого со всевозможным почтением обратиться к вашему величеству, я попал в шторм у побережья Норвегии и впоследствии оказался в Дании. Здесь я обнаружил Вашего посла, мсье Дансэя, которому дал полный отчет о моих делах в надежде, что он незамедлительно ознакомит вас с ними, что мне было обещано. Не сомневаясь в его обещании, я смиренно обращаюсь к вашему величеству с просьбой проявить добрую волю и воздать мне за верную службу, которую я подтверждал в течение всей жизни и каковую надеюсь продолжить. Прошу ваше величество оказать мне честь таким ответом, какой вы можете дать человеку, которому не на кого надеяться, кроме Бога и вашего величества.

Сир, я со всевозможным смирением вверяю себя Вашей милости и молю всемогущего Бога даровать Вам долгую и счастливую жизнь.

Из Копенгагена, 12 ноября,

Ваш покорнейший слуга Джеймс, герцог Оркнейский».


Двенадцатое ноября! Но во Франции так и не предприняли никаких действий. Несмотря на величавый и почтительный тон, письмо никак не помогло ему.

Мария испустила страдальческий стон, который на этот раз не был притворным. Мир поворачивался к ним своей темной стороной. А Фредерик, как она внезапно вспомнила, являлся одним из неудачливых претендентов на руку королевы Елизаветы. Англия в курсе событий.

Дрожащими пальцами она вскрыла другое письмо.


«Моя дражайшая жена!

Я составляю это послание, как ты однажды написала мне, как будто разговариваю с самим собой, не зная о том, придется ли тебе когда-либо прочитать его. Но писать тебе — все равно что писать самому себе, ибо мы — одно целое. Сейчас я чувствую это еще сильнее, чем раньше, даже больше, чем в то время, когда мы были вместе.

Итак, мы оба находимся в тюрьме против своей воли. Твоя темница, любимая, хуже моей, поскольку твои тюремщики являются твоими врагами, тогда как мои не имеют ничего против меня. В Бергене меня задержали по местным делам, а здесь держат в качестве политической пешки. Я надеюсь в конце концов убедить их, что мое заключение бессмысленно. Никто не заплатит за меня выкуп, и теперь я имею очень скромное политическое значение. Единственная моя задача, которая, как ни прискорбно, оказалась невыполненной, — получить помощь для тебя.

Если когда-либо и по какой бы то ни было причине тебе будет польза в расторжении нашего брака, выбери этот путь. Возможно, это все, что я могу сделать для тебя сейчас. Но знай, что в моем сердце ты навсегда останешься мой женой.

Будь сильной и всегда люби меня, как я люблю тебя.

Твой Джеймс».


Мария согнулась над маленькой табуреткой и дала волю слезам.

* * *

Пасхальная неделя началась с дождливого Вербного воскресенья. Поскольку на острове не было священника, они никак не могли отметить праздничные дни. Леди Дуглас в приступе извращенного вдохновения предложила пригласить Джона Нокса, чтобы он прочитал проповедь. К счастью, это было невозможно из-за его болезни.

Марии пришлось самой изыскать средства для соблюдения обрядов в священные дни. У нее были при себе молитвенники и часословы, и она потребовала, чтобы ее слуги с утра до вечера постились и хранили молчание, а единоверцы присоединились к ней в молитвах и благочестивых размышлениях.

Остров покрылся молодой зеленью, такой яркой, что она казалась полной жизни и энергии. Ветви деревьев окутала полупрозрачная зеленая дымка, имевшая различные оттенки; когда солнце просвечивало сквозь кусты и деревья утром и на закате, все вокруг купалось в нежном зеленом сиянии.

Печальная литургия предательства, разлуки, крестных мук и смерти заняла разум Марии. Никогда еще эти события не казались такими близкими и насущными. Соглядатай Иуда, живший с Иисусом и близко знавший Его, предал Его за тридцать сребреников. Лорд Джеймс. Стойкий и смелый, но в конце концов беспомощный апостол Петр. Босуэлл. Толпа, которая кричала «Осанна!» и расстилала плащи на дороге, через шесть дней требовала распять Иисуса и вопила: «Отдайте нам Варраву!» Лорды и жители Эдинбурга, кричавшие: «Сжечь шлюху!» Религиозные лидеры, которые должны были проявить наибольшую справедливость, санкционировали убийство. Первосвященник Каиафа, который счел целесообразным, чтобы один человек умер за целый народ. Джон Нокс. Синедрион: лорды Конгрегации. Римские чиновники, которые считались беспристрастными, но встали на сторону толпы: французы и англичане.

Прощание с учениками: Мария, расставшаяся с Босуэллом на поле боя и смотревшая, как он галопом скачет прочь от нее.

«Как будто на разбойника, вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня! …Если бы Он не был злодей, мы не предали бы Его тебе»[1].

Все рассеялись. «Вот, наступает час, и настал уже, что вы рассеетесь каждый в свою сторону и оставите Меня одного»[2]. Гамильтоны и Гордоны, которые так и не пришли. Солдаты из Приграничья на Карберри-Хилл, которые растаяли, как воск под жарким солнцем. Да, ее войска рассеялись и скрывались или заключили мир с лордами.

Однако все время, пока Мария молилась, стоя на коленях перед распятием, она знала, о чем ей говорил холодный взгляд фигуры на кресте: «Если бы Он не был злодей, мы не предали бы Его тебе». Она не являлась невинной жертвой. Она любила Босуэлла, принимала его в своей постели и всем сердцем желала освободиться от Дарнли. Потом кто-то услышал этот шепот глубоко внутри ее существа и взял на себя то, что должно было стать ее бременем. Тот факт, что Дарнли сам собирался убить ее, не уменьшал ее собственный грех, ибо она возненавидела его задолго до этого. «О Господи, имей жалость ко мне и моим страданиям, — молилась она в начале недели. — Избавь меня от врагов моих!» В конце недели она просто сказала: «Господи, смилуйся надо мной, грешной!»

* * *

Пасха пришла в сиянии славы — яркий солнечный день с шелестом листьев и птичьим пением. С запада на остров подул теплый ветер, наполнявший обещанием лета и долгих теплых дней. Лэрд устроил трапезу в главном зале, а солдаты гарнизона носили одуванчики в петлицах и играли в ручной мяч на лужайке. Девушки Дугласов надели надушенные перчатки и съели за обедом больше миндального пудинга и пирожков с сиропом, чем следовало. Весь замок праздновал весенний день: люди гуляли, пели и резвились на свежей траве. Леди Дуглас и Мария взялись за руки и станцевали вместе. Жена лорда Линдсея, находившаяся на последнем месяце беременности, сидела на траве вместе с Мэри Сетон и аплодировала им. Ветер сорвал шляпу с Марии, и проворный Уилл побежал за ней и успел поймать, прежде чем ее сдуло в воду.


Апрель незаметно подходил к концу. Миновал год с тех пор, как Босуэлл устроил рискованную игру с похищением Марии и ее заключением в Данбаре, чтобы их брачный союз стал неизбежным. Ароматы ландыша и боярышника, витавшие в воздухе, так ярко возвращали ее в прошлое, что он снился ей каждую ночь. В снах его присутствие сопровождалось и усиливалось другим пьянящим чувством: свободой. Они скакали, гуляли и любили друг друга на свободе, даже не зная об этом, как рыба не знает о воде, в которой плавает, но бьется и задыхается, когда ее вытаскивают на берег.

Мария мучительно жаждала свободы. Возможность войти в комнату без охраны и наблюдения. Возможность вставать и ложиться, не спрашивая разрешения. Возможность менять лица, на которые она смотрела, и пейзажи, которые видела день за днем. Она была свободной только в снах, а пробуждение было тягостным.

Жена лэрда готовилась к родам, и пожилая леди Дуглас ухаживала за ней, поэтому Марию охраняли менее бдительно, чем раньше. Избавление от чужих глаз и чужого присутствия было подобно избавлению от оков. Молодая мать и бабушка в течение некоторого времени оставались в комнатах круглой башни.

Мария написала королеве Елизавете, надеясь на возможность в будущем передать письмо с помощью Уилла.


«Мадам и моя добрая сестра,

продолжительность моего томительного заключения и притеснения, которые я испытала от тех, кого щедро осыпала своими милостями, менее тягостны для меня, чем невозможность ознакомить Вас с подлинными обстоятельствами моих бедствий и с оскорблениями, причиненными мне разными способами. Возможно, Вы помните слова, сказанные Вами несколько раз, что́, получив назад кольцо, полученное от Вас в подарок, Вы поможете мне в любые трудные времена. Вам известно, что лорд Джеймс захватил все, что я имею. Мелвилл, которого я тайно посылала за этим кольцом как за моей величайшей драгоценностью, говорит, что не осмеливается передать его мне. Поэтому я умоляю Вас проявить сострадание к Вашей доброй сестре и поверить в то, что у Вас нет более преданной родственницы. Вам также нужно рассмотреть смысл и значение тех действий, которые были предприняты против меня.

Молю вас соблюдать осторожность, чтобы никто не узнал о моем письме, иначе ко мне станут относиться еще хуже, чем сейчас. Они похваляются, что их друзья при Вашем дворе сообщают им обо всем, что вы говорите и делаете.

Пусть Бог хранит Вас от несчастий и дарует мне терпение, чтобы я однажды смогла лично рассказать Вам о своих бедствиях. Тогда я скажу больше, чем осмеливаюсь написать сейчас, что может оказать Вам немалую услугу.

Ваша преданная сестра и кузина Мария, писано в моей тюрьме в Лохлевене».


Она сложила письмо и спрятала его между страницами молитвенника. До сих пор хозяева не обыскивали ее религиозные принадлежности, как будто все связанное с католичеством было неприкасаемым для них.


В последний день апреля погода решила поиграть с людьми. Мария проснулась под проливной дождь, который как будто промочил насквозь даже стены каменной башни. Она слышала звук воды, капавшей и сочившейся через трещины в старинных стенах. Земля снаружи не могла впитать такое количество влаги, и травянистый двор превратился в одну большую лужу. Но к полудню облака разбежались по небу, словно мифологические нимфы, преследуемые сатирами, и осталось лишь чистое голубое небо.

Солнце сияло в лужах и на мокрой листве. Поднялся теплый туман, и через час все высохло. Напившись, цветы раскрыли свои бутоны и, казалось, танцевали в весеннем воздухе.

Ароматы растений и теплый туман оказывали пьянящее воздействие на чувства. «Удивительно, что люди называют эту ночь Вальпургиевой, — подумала Мария. — Первое мая и предыдущая ночь были наполнены могущественной магией. — Она улыбнулась про себя. — До приезда в Шотландию я даже не слышала о Вальпургиевой ночи. Но теперь я больше знаю о ведьмах, чем мне когда-либо хотелось узнать».

Приближалась лодка. Все собрались посмотреть, кто приехал, и сердце Марии радостно вздрогнуло, когда она узнала Джорджа. Он помахал рукой, и стражники приготовились открыть ворота.

Джордж! Должно быть, произошло нечто важное. Стараясь скрыть волнение, Мария ждала вместе с остальными, пока Джордж не вышел за ворота. Он не посмотрел на нее, но тепло приветствовал своего отца.

— Джордж, — сказал лэрд. — Ты хорошо выглядишь, но ты же знаешь, что…

— Совесть не позволяет мне отправиться во Францию, не попрощавшись с родителями, — перебил он. — Я недолго пробуду здесь. Где мама?

— Я приведу ее. Она будет рада видеть тебя.

Джордж поклонился, и, сделав вид, что осматривается по сторонам, встретился взглядом с Марией. Он почти незаметно кивнул ей и отвернулся.

Леди Дуглас поспешила навстречу сыну и обняла его. Потом она положила руку ему на плечо, и они вместе пошли через лужайку.

Что за сигнал он подал ей? Будет ли у них возможность поговорить? Мария решила подождать на открытом месте в надежде встретиться с Джорджем, когда он соберется уходить.

Но Джордж вернулся к лодке в сопровождении родителей и ограничился лишь легким кивком в ее сторону.

Вечером после ужина Уилл расхаживал по двору, пиная мяч и что-то напевая себе под нос. Мария спустилась по лестнице и с небрежным видом подошла к нему. Он держал голову опущенной и старался попасть мячом в камень у подножия стены. Три раза из четырех ему это удалось.

— Очень хорошо, — тихо сказала Мария. Уилл поднял голову и усмехнулся. Потом он наклонился, поднял мяч и сунул под мышку. Они вместе подошли к воротам, которые оставались открытыми в наступавших сумерках.

— У вас есть несколько минут, — предупредил один из стражников. — Скоро мы пойдем ужинать и запрем ворота.

Уилл и Мария подошли к краю воды. Заходившее солнце окрасило облака в ярко-розовый цвет, и их отражения плыли по озеру.

— Сегодня здесь не будет колдовских костров, — проговорил Уилл. — Но я не сомневаюсь, что их зажгут в Хайленде. Мы здесь слишком цивилизованны, — со смехом добавил он.

— Завтра первое мая, — сказала Мария. — Разве вы не отмечаете Майский день?

Майский день с Дарнли, собирающим цветы. Майский день с Босуэллом в башне Данбарского замка. Майский день во Франции и поездка верхом по сельской дороге, когда Мария впервые овдовела. Этот день как будто связан с поворотными моментами ее жизни.

— В этом году мы будем отмечать Майский день, — ответил он. — Я наряжусь аббатом-гулякой[3], а все остальные станут делать то, что я скажу. Они будут следовать за мной и подчиняться моим приказам.

— Добрый вечер, — произнес голос рядом с лодками, привязанными поблизости.

Мария вздрогнула. До сих пор она никого не замечала, в отличие от Уилла. Именно поэтому он обращался к ней так формально и отстраненно.

— Добрый вечер, сэр, — отозвался он. Солдат подошел к ним в сгустившихся сумерках.

— Я просто закрепляю лодки, — пояснил он.

— Хорошо, — сказал Уилл и многозначительно посмотрел на него. Тот пожал плечами и направился к воротам.

— Мы спугнули его, — прошептал Уилл. — Теперь у нас есть две-три минуты для разговора. Слушайте: все готово к вашему побегу, поэтому Джордж и появился здесь. Он не поедет во Францию, но ему нужен предлог, чтобы оставаться поблизости.

Ворота заскрипели; солдаты собирались закрыть их.

— Идите внутрь! — крикнул кто-то.

— Мы идем, — отозвалась Мария.

— Когда все будут праздновать, я за обедом украду ключи у лэрда. Потом подам вам сигнал. Будьте в башне, переоденьтесь и подготовьтесь к бегству. Точно следуйте моим указаниям.

Они медленно направились к воротам.

— Я испорчу лодки, а мы уплывем на той, которая останется целой. Никого не приводите с собой и никому ничего не рассказывайте. Я… Добрый вечер, офицер, — обратился он к начальнику караула и повернулся к Марии: — Спокойной ночи, ваше величество.


Мария проснулась на рассвете, услышав птичий щебет еще до восхода солнца. Желанный день наконец настал. Она не осмеливалась думать об этом, чтобы волнение не выдало ее намерения. Но когда она встала, то не смогла удержаться от мысленного прощания с комнатой, где провела последнюю ночь. «Молю Бога, чтобы больше никогда не просыпаться здесь», — подумала она.

Она снова подготовила потрепанный дорожный плащ в надежде на то, что он не принесет ей беду из-за последней неудачной попытки бегства. Отсутствие женщин из семьи Дуглас значительно упрощало подготовку. Она отобрала несколько личных вещей, которые могли понадобиться в будущем, и сложила их вместе. Теперь оставалось дождаться назначенного срока. Еще никогда обычный день не казался таким долгим. За утренней молитвой вместе со слугами последовал завтрак, потом шитье, потом прогулка во дворе.

Двор был полон, так как большой зал готовили к празднику, и на стенах и деревьях развешивали украшения — вышитые знамена и разноцветные ленты. Музыканты репетировали на солнечной лужайке и уже пробовали эль. Привезли много бочек эля, и к полудню солдаты тоже начали щедро прикладываться к хмельному напитку. Мария надеялась, что это продлится до вечера. Как будет печально, если эль закончится и солдаты успеют протрезветь до ее бегства!

— Теперь следуйте за мной. — Уилл нарядился в аляповатый шелковый плащ и высокую коническую шляпу сказочного волшебника. Он передвигался на четвереньках, и остальные следовали его примеру. Потом он вскочил и развернулся, другие сделали то же самое.

— Эй, ты там! — Он указал на одного из солдат на стене. — Встань на голову!

— Что? — Солдат оглянулся вокруг. — Здесь?

— Да, если хватит смелости, — заявил Уилл. — Отсюда до земли не более десяти футов. Даже если упадешь, не разобьешься.

Солдат — фактически мальчишка немногим старше самого Уилла — с энтузиазмом попытался выполнить приказ, но потерял равновесие и едва успел ухватиться за край стены.

— Плохо, очень плохо, — произнес Уилл под общий смех. — Придется тебя наказать. Ты будешь до обеда носить миссис Мэгги на спине!

Еще больше людей пристроились к процессии за спиной Уилла, со смехом и громкими выкриками следуя за ним. Игра продолжалась до раннего вечера, пока он не исчерпал запас выдумок и шутливых распоряжений с наградами и наказаниями. Люди стали гораздо пьянее, но эль волшебным образом не закончился. Неужели Уилл заплатил за все?

Мария покинула веселую процессию. У нее закололо в боку. Она постояла какое-то время, обхватив себя руками и надеясь, что боль пройдет. Сейчас она не могла позволить себе физической слабости.

Одна из служанок, еще совсем юная девушка, подошла к Марии и протянула ей жемчужную сережку. Мария молча посмотрела на нее.

— Ваше величество, Джордж Дуглас просил передать вам это. По его словам, кто-то из слуг нашел ее и попытался продать ему, но он узнал вашу сережку и распорядился вернуть ее владелице. Она действительно ваша?

— Да, — ответила Мария. — Я недавно потеряла ее. Большое спасибо.

Девушка сделала реверанс:

— Рада вернуть ее вам, мадам.

Условный сигнал! Значит, все готово. У Марии закружилась голова от волнения, и боль в боку мгновенно исчезла.

— Я устала от этого шума, — сказала она. — Мне нужно отдохнуть до обеда.

Она вернулась в свою комнату в башне, которая — еще одно чудо! — оставалась пустой. Там Мария под платье быстро надела юбку служанки и сменила обувь. Потом она прилегла и попыталась успокоиться.

Через час она вышла на улицу. Празднующих людей не было видно, но Мария могла слышать их. Судя по всему, они ушли в трапезную в большом зале замка, где собирались пить дальше и распевать песни.

По двору расхаживала леди Дуглас. У Марии упало сердце, и она была готова вернуться к себе, но ее заметили. Ей пришлось через силу улыбнуться и направиться к хозяйке в надежде, что грубые башмаки не будут заметны под длинной юбкой.

— С праздником, — сказала леди Дуглас. — Но по-моему, это несусветная глупость.

Ее голос выдавал недовольство.

— В этой тюрьме для меня приятно любое отступление от распорядка, — ответила Мария.

— В тюрьме? Арабеллу тревожат сны об огромном вороне, который уносит вас над озером. Ей приснилось, что Уилл подкупил этого ворона.

Арабелла. Эта глупая девчонка, которая подглядывала за ней!

— Она очень расстроена, — продолжала леди Дуглас. — Ей ненавистна сама мысль о расставании с вами.

— Я привязалась к ней, — осторожно ответила Мария. — Но ее сон едва ли может сбыться. Я слишком тяжелая для ворона. — Она надеялась, что ее смех кажется глуповатым.

— Да, для этого понадобится целая стая воронов. Но умоляю вас, мадам, помните о моей семье. Вы погубите нас, если сбежите отсюда. Лорды подумают… Что это? — Она указала на какое-то движение на другом берегу озера.

Отряд всадников! Мария ясно видела их, расположившихся недалеко от Кинросса.

— Ваша семья, — сказала она, пытаясь отвлечь внимание собеседницы. — Конечно, вы имеете в виду вашего дорогого лорда Джеймса. Неужели вы заботитесь лишь о нем? У вас есть десять других детей. Почему только он занимает ваше сердце? Он жестокий и алчный человек; знаете ли вы, что когда я умирала от болезни и он думал, что я не могу его видеть, то начал описывать мои драгоценности? И это ваш любимый сын! Видите, кого вы произвели на свет?

— Лорд Джеймс — глубоко верующий человек, для которого интересы Шотландии превыше всего. — Лицо леди Дуглас потемнело, и она остановилась, глядя на другой берег. Всадники исчезли.

— Для него он сам превыше всего остального. И подумайте о том, какую честь для вашей семьи составляет роль его слуг и марионеток. — Мария должна была отвлечь леди Дуглас от наблюдения за противоположным берегом; лишь оскорбительные слова в адрес Джеймса могли заставить ее забыть о том, что она только что видела.

— Как вы смеете так говорить о нем? — Леди Дуглас обрушилась на нее, как тигрица, перечисляя все ее прегрешения и недостатки. Мария слушала и прикидывалась оскорбленной, в то же время отвернувшись от озера, чтобы ее противница не смотрела в ту сторону.


По заведенному распорядку лэрд доставлял обед Марии в квадратную башню, где она ела вместе со своими слугами. Сегодняшний вечер не был исключением, и шаркающий хозяин в бумажной шляпе, которую Уилл нахлобучил ему на голову, рыгая от выпитого эля, принес ей весеннюю трапезу: жареную баранину, пироги со шпинатом, запеченный сливочный пудинг и напиток с вяжущим вкусом под названием «Весенний тоник»: свежий эль с листьями молодого репейника и соком кресс-салата.

— Надеюсь, вам будет приятно отведать его, — сказал он.

— Я уверена в этом, — с улыбкой ответила Мария. «Я без сожаления расстанусь с этим местом, — между тем думала она. — Но лэрд всегда был добр ко мне и не желал мне зла. Трудно представить этого мирного немощного человека в роли тюремщика. Правда ли, что Уилл его незаконнорожденный сын? Какая история скрывается за этим?»

Лэрд принялся расхаживать по комнате, словно ему не хотелось уходить. На какое-то время он остановился и печально посмотрел на распятие, висевшее на стене рядом с окном. Внезапно он вздрогнул, как будто увидел что-то снаружи.

— Гм! — произнес он. — Что там делает этот глупый Вилли?

Мария встала и подошла к окну. Уилл склонился между двумя лодками, вытащенными на берег. Должно быть, он приводил их в негодность, как и обещал. В празднестве наступил перерыв, и у него появилась возможность заняться другими делами перед возвращением в трапезную.

— Что за несносный мальчишка! — воскликнул лэрд. — Вечно он лезет повсюду со своими выдумками!

Он стал жестами показывать стражнику, чтобы тот вышел и посмотрел, в чем дело.

— Ох! — Мария приложила ладонь ко лбу и застонала. Потом она покачнулась и упала на колени. Лэрд в замешательстве наклонился к ней, позабыв о недавних подозрениях.

— Что с вами?

— Мне нехорошо. Иногда со мной случаются такие приступы. — Мария всем телом навалилась на него. — Прошу вас, помогите мне дойти до кровати.

Лэрд с вздохом взял ее под локоть и проводил к постели.

— Вот. — Он выпрямился и снова посмотрел в окно.

— Могу я попросить вас о доброй услуге? — спросила она. — Сладкое вино с Кипра или из Сицилии помогает мне, когда случаются такие припадки. Если у вас есть, не могли бы вы принести… Ох, я постараюсь не упасть в обморок!

Она закатила глаза и помотала головой. Недовольно ворча, лэрд сам отправился за вином, как будто не мог позвать слугу. К тому времени, когда он вернулся, Уилла уже не было на берегу.


Во время майского пиршества лэрд расположился там, где он мог беспрепятственно смотреть в окно на тот случай, если на другом берегу произойдет что-то необычное. Уилл занимал почетное место за столом и щедро разливал вино. Все остальные продолжали напиваться.

Перед лэрдом возле его тарелки лежали ключи от ворот и главных дверей замка, как это происходило каждый вечер после того, как стражники запирали ворота на ночь. Всего на цепи болталось пять ключей.

Уилл стоял за плечом лэрда с большой бутылкой в руках.

— Вина, сэр? — предложил он.

— Нет, мне уже довольно. — Мысли лэрда начинали путаться. — Э-э, что это за вино?

— Рейнское, сэр. Лучшее из того, что у нас есть. Гораздо лучше, чем то, что вы пили до сих пор.

— Ну ладно. — Лэрд поднял бокал, но его руку повело в сторону.

— Ох, какая тяжелая бутылка! Прошу прощения. — Уилл бросил салфетку на стол, перехватил бутылку поудобнее и налил вино. Оно булькало и пенилось. Лэрд не заметил, что, когда Уилл взял салфетку, ключи исчезли вместе с ней.

Мария, беспокойно выглядывавшая в окно, увидела, как Уилл вышел во двор из трапезной. Он поднял руку и кивнул.

Мария сняла платье, оставшись в юбке служанки, потом надела поношенный плащ и спустилась во двор. По пути она накинула капюшон на голову.

— Ключи у меня, — сказал Уилл. — Теперь нужно спешить, но не бегите.

Они бодрой походкой направились к воротам. Мария была уверена, что темный объемистый плащ, такой неуместный майским вечером, обязательно привлечет внимание. Ее сердце билось так сильно, что она действительно находилась на грани обморока.

Уилл достал из рукава ключи и сунул один в замок на воротах. Он попробовал другой ключ, который вроде бы подошел, но не поворачивался в скважине. Мария не смела оглянуться и посмотреть, не следят ли за ними.

Уилл попробовал очередной ключ, стараясь удержать нервную дрожь. Он легко скользнул в скважину, а потом она услышала звук отодвигаемого засова. Уилл вынул ключ и приоткрыл ворота, чтобы они могли протиснуться наружу. Потом закрыл створку ворот и запер их снаружи:

— Ну вот. Теперь они стали пленниками!

Какое-то время беглецы прятались в тени у стены и ждали, но все было тихо. Затем прокрались к одной из лодок; Мария забралась туда и легла на дно.

— Остальные лодки испорчены? — шепотом спросила она.

— Да, я пробил в них изрядные дыры.

— Лэрд мог видеть тебя, хотя я постаралась отвлечь его.

Уилл оттолкнул лодку и вошел в воду по пояс, а потом забрался внутрь. Он взялся за весла и начал грести. Постепенно лодка выбралась из цепких водорослей у берега и вышла на открытую воду.

Он взмахнул рукой и швырнул ключи в воду. Они упали среди камышей и почти беззвучно пошли ко дну.

— Пусть ныряют за ними! — воскликнул он.

Мария осторожно села. Берег уже остался позади, но в первый раз ей удалось уплыть дальше, прежде чем обман был раскрыт. Повинуясь внезапному порыву, она схватила запасные весла и тоже начала грести. Все, что угодно, лишь бы уйти подальше от острова!

Уилл рассмеялся.

— В этом нет необходимости, — сказал он.

— Нет, есть, — возразила она. — Я должна принимать участие в собственном побеге. Я не старая, больная или беспомощная: я никогда не чувствовала себя более сильной!

Когда Мария произнесла это, то поняла, что еда и отдых в Лохлевене, пусть и навязанные тюремщиками, вернули ей былую энергию и ощущение здоровья. Она снова стала той деятельной и сильной королевой, которая возглавила «гонку преследования». Она налегла на весла.

Небо быстро темнело. На другом берегу ей почудилось какое-то движение. Кто там ждет? Джордж? Мария не могла разглядеть в синевато-сером тумане, поднимавшемся над озером. Она сложила весла и нашарила шаль, которую прихватила с собой. Они заранее договорились о сигнале: она должна была помахать белой шалью.

Шаль затрепетала в воздухе, хлопая красными кистями: вверх и вниз, вверх и вниз. Джордж и его люди заметили сигнал; должно быть, то же самое относилось к лэрду и другим обитателям замка, беспомощно наблюдавшим из-за крепостной стены. Внезапно она услышала сердитые крики, доносившиеся с острова.

Они достигли причала в Кинроссе, где стоял Джордж, который выглядел бледным и напряженным. Он протянул ей руки и помог сойти на берег. Мария накинула шаль на плечи, повернулась к Уиллу и тихо сказала:

— Спасибо.

— Ваш покорный слуга, — с насмешливым поклоном ответил он.

— Кто еще здесь? — спросила Мария.

К ней уже приближался Джон из верной семьи Битонов. Он возглавлял группу примерно из двадцати всадников.

— Мы одолжили лошадей из конюшни лэрда на этом берегу, — сказал он. Остальные засмеялись. Молодой Джон Сэмпилл, муж Мэри Ливингстон, ехал рядом с ним.

— Лорд Сетон ждет в лощине с пятьюдесятью верными людьми, — объяснил Джордж. — С ним лэрд Хепберн из Риккартона.

Лэрд Риккартон! Друг и родственник Босуэлла!

— Давайте побыстрее уберемся отсюда. Вы можете ехать верхом?

— Конечно, могу! — Мария оседлала жилистую лошадку, которую подвели к ней. Маленький отряд галопом поскакал прочь.


Ночь казалась волшебной. Каким-то образом она ощущалась по-иному, чем на острове. Воздух, запахи — все было другим.

«Свободна. Я свободна». Ощущение оказалось таким странным, что она едва могла разобраться в нем.

Они встретили лорда Сетона и лэрда Риккартона на поляне недалеко от города.

— Дорогой лорд Сетон! — Мария безумно обрадовалась этим людям, потому что они были друзьями, а не врагами. Она так долго не была среди друзей. Они обнялись.

Потом к ней подъехал лэрд Риккартон.

— Друг мой, — сказала она. Один лишь взгляд на него снова сделал образ Босуэлла реальным. — Пожалуйста, сообщите моему мужу, что я свободна. Он должен присоединиться ко мне.

— Я поскачу на побережье, — ответил он. — Буду там к утру. Думаю, будет легко найти торговое судно, которое доставит это известие в кратчайший срок.

II

Мария со своим отрядом объехала вокруг Кинросса, а потом направилась по дороге, ведущей на юг. Она возвращалась по злосчастному маршруту своей поездки с Линдсеем и Рутвеном после ее пленения. Каждый поворот дороги пробуждал свое воспоминание о пережитом ужасе: нависающая ветка, которая, как она надеялась, выбьет Линдсея из седла; крутой поворот, где ее едва не стошнило. Теперь все это казалось обычными чертами ландшафта, не заслуживавшими особого внимания.

Лорд Джордж Сетон, скакавший перед ней, держал хороший уверенный темп. Что за верный друг! Он всегда оказывался рядом с ней в самые опасные моменты и помог ей бежать из Холируда. Возможно, в Лохлевене сейчас допрашивали его сестру. Брат с сестрой были беззаветно преданы ей; как это контрастировало с ее собственным братом лордом Джеймсом!

— Мы остановимся в Сетон-Хаусе? — спросила она его, когда они остановились у дороги, чтобы подкрепиться вином и хлебом.

— Нет, — ответил он. — Думаю, нам нужно ехать дальше. Лорд Гамильтон встретит нас в Куинсферри после того, как мы переправимся через Ферт-оф-Форт. Оттуда мы отправимся в Ниддри, в другой мой замок, где сможем отдохнуть.

Было так темно, что он не видел ее лица, но мог догадаться о его озадаченном выражении.

— Ваш побег хорошо продумали. У многих, кто присоединился к вашему брату, было достаточно времени, чтобы передумать. Регентство оказалось для них далеко не таким благом, как они надеялись, и теперь они решили вернуться к вам. Гамильтоны открыто выступают за вас; граф Аргайл, пусть он и ненадежный союзник, тоже перешел на нашу сторону. То же самое можно сказать про Эглингтона и Кассилиса. Люди в Западной Шотландии всегда оставались верны вам, и местные лорды Хэррис и Максвелл готовы принять вас в своих владениях.

Значит, люди начинают отворачиваться от лорда Джеймса! Теперь он убедился, как просто бывает соблазнять людей обещаниями до прихода к власти и как трудно потом сохранить ее. Даже лучшие правители никогда не были более любимы, чем до своего воцарения.

Они продолжили путь и на нескольких паромах, предназначенных для этой цели, переправились через залив Ферт-оф-Форт. В Куинсферри Клод Гамильтон приветствовал их во главе вооруженного отряда из пятидесяти всадников.

— Ваше величество, — произнес он. — Какая великая радость — видеть вас здесь!

Его солдаты подняли оружие, салютуя ей.

Когда они проезжали через деревни по пути в Ниддри, люди выходили на обочины и приветствовали ее. Это был настоящий радушный прием; никаких плевков, оскорблений и призывов «сжечь шлюху». Может быть, они простили ее? Она не слышала таких хвалебных кличей с тех пор, как вышла замуж за Дарнли. Вероятно, люди и впрямь простили ее и даже забыли о прошлом. Если бы только она могла забыть об их ненависти к ней!

В полночь они приехали в Ниддри, фамильный замок Сетонов, который находился нескольких милях к югу от залива Ферт-оф-Форт. Там они остановились.

— Пойдемте, ваше величество, — предложил лорд Сетон. Они проследовали во внутренний двор, а оттуда в апартаменты, предназначенные для нее. — Все готово для вас.

Мария вошла в опрятную, хорошо меблированную комнату. Она была не более просторной, чем спальня в Лохлевене, но ощущение свободы заставляло ее казаться в десять раз больше.

— Я благодарна вам от всего сердца, — сказала Мария и прикоснулась к плечу лорда.


Наконец оставшись наедине с собой, она, как во сне, огляделась по сторонам. Прошло уже очень много времени с тех пор, как она проснулась в квадратной башне в Лохлевене. Ее молитвы были услышаны; больше ей не придется спать там.

Слишком усталая для чего-либо, кроме избавления от запыленной юбки и корсажа, и благодарная за полное одиночество, она легла в постель и сразу же погрузилась в глубокий сон — лучший за последние десять месяцев.


Мария проснулась с ощущением какой-то судьбоносной перемены и несколько мгновений не могла припомнить, где она. Кровать… она выглядела незнакомой. Темные углы комнаты скрывали ее размеры. Она встала с высокой резной кровати и на ощупь добралась до окна, за которым на востоке разгорался слабый свет. Окно выходило на сушу, и вокруг не было никакой воды. Никакого острова. Ничего, кроме зеленой травы и деревьев. Потом память разом вернулась к ней: она была свободна и находилась в замке лорда Сетона.

Который теперь час? У нее не было часов, но, судя по проблескам зари, вскоре должно было взойти солнце. Скорее всего, около пяти утра. Никто еще не вставал. Мария вернулась в постель и заставила себя подождать. Немного позднее, уже одевшись, она услышала какие-то звуки за окном.

Выглянув наружу, где раньше виднелись лишь покатые зеленые холмы, она заметила толпу людей, вооруженных кольями и дубинами. Как раз в тот момент, когда она появилась в окне, один из их предводителей затрубил в охотничий рог, а другой заиграл на волынке. Чрезвычайно взволнованная, Мария выбежала из комнаты, забыв о прическе, и оказалась во дворе. Лорд Сетон, последовавший за ней, попытался остановить ее, но не успел. Как только люди увидели ее, они почтительно затихли. Потом кто-то крикнул: «Боже, благослови королеву» — и сотни голосов подхватили его клич. Слезы, подступившие к глазам Марии, на короткое время смешали все лица и краски. Тряхнув головой, чтобы прояснить зрение, она протянула к ним руки:

— Мои добрые подданные! Как я рада вернуться к вам!

При виде королевы с рассыпанными по плечам длинными волосами и в простом платье ими овладело чувство почти неземного восторга. Она, несомненно, была самой прекрасной королевой на свете, и им повезло, что это их королева. Потомки будут завидовать им; сыновья и дочери — просить их точно описать, как она выглядела в то утро.

— Мы умрем за вас! — кричали они.

— Я никому не позволю умереть, — ответила она. — Пусть мой брат капитулирует и сложит свои полномочия. Теперь, когда вы показали свою верность, он сделает это. Он не сможет игнорировать волю народа.

Как легко было ей, заключенной в Лохлевене, поверить в то, что она стала нелюбимой и нежеланной! Тюрьма ограждала ее от реальности, на что и рассчитывал ее брат лорд Джеймс.

* * *

Мария, переодевшаяся в более нарядное платье, полученное от родственников Сетона, сидела за столом на совещании со своими вельможами. Они оставили замок Ниддри уже на следующий день и отправились на запад, к Дамбертону. Мощная крепость на побережье оказалась единственной, остававшейся в верных руках; ее удерживал лорд Флеминг, брат Мэри Флеминг. Другие цитадели и их арсеналы — Стирлинг, Эдинбург, Данбар — находились в распоряжении лорда Джеймса. Запад Шотландии оставался в основном католическим и роялистским, поэтому по стратегическим соображениям было разумно направиться туда. Они надеялись получить передышку и обеспечить место сбора, где остальные роялисты могли бы присоединиться к ним. Огромный клан Гамильтон, чьи наследственные права уступали лишь Стюартам, возмущало, что лорд Джеймс захватил регентство и отстранил их от участия в дележе трофеев. Теперь они составляли ядро роялистов и собирались вернуть себе былое влияние. Их территория лежала к югу от Глазго, поэтому Мария и ее спутники укрепили менее мощный замок Гамильтон и сделали его своей штаб-квартирой. Здесь могли собираться роялисты, зная о том, что твердыня Дамбертона находится лишь в двенадцати милях. Оттуда, в случае чрезвычайных обстоятельств, они могли отправиться куда угодно, как это случилось с Марией, когда ее в детстве отправили во Францию.

Теперь за длинным полированным столом восседали девять графов, девять епископов, восемнадцать лордов и множество лэрдов более низкого положения. Мария встала; теперь она снова стала королевой, окруженной своими придворными.

— Милорды, — начала она. — Я собираюсь опровергнуть мое вынужденное отречение от трона и хочу, чтобы вы засвидетельствовали это. Потом мы опубликуем мое решение. Я клянусь своей бессмертной душой и отвечу за свои слова в Судный день, что моя подпись на документах в Лохлевене получена под принуждением, путем насилия и угроз моей жизни. Тому есть свидетели: Джордж Дуглас и Мелвилл.

Она указала на них, сидевших у дальнего края стола.

— Это правда, — дрожащим голосом произнес Джордж. — Лорд Линдсей угрожал убить королеву — разрезать на куски и скормить рыбам, так он сказал.

— Я могу засвидетельствовать тот факт, что ее величество согласилась подписать документ лишь после того, как я заверил ее, что королева Англии советует ей сделать это ради спасения своей жизни, — добавил Мелвилл. — Поскольку никакой документ, полученный при таких обстоятельствах, не может считаться законным, это чистая правда.

Он приехал из Эдинбурга по первому зову и привез с собой две вещи, которые Мария так хотела получить: кольцо Елизаветы и лошадей из ее конюшни.

— Милорды, я наделяю вас полномочиями действующего парламента, и теперь необходимо, чтобы мы занялись насущными делами. — Мария кивнула архиепископу Сент-Эндрюса, хитроумному Джону Гамильтону. — Мы с архиепископом подготовили заявление, связанное со статусом регента, и хотим, чтобы вы ратифицировали его.

Архиепископ встал и прочитал зычным голосом:

— «Настоящим мы объявляем, что наше ложное отречение, добытое под угрозой для нашей жизни, не имеет никакой силы и что мы, Мария, милостью Божьей правомочная королева Шотландии, унаследовали это право, будучи законно избранными, коронованными, помазанными на царствование и наделенными всеми королевскими регалиями».

Сидящие за столом закивали и начали перешептываться.

Затем архиепископ перешел к подробному описанию злодеяний лорда Джеймса, назвав его «гнусным предателем и бастардом, зачатым в позорной внебрачной связи», и описав его сторонников как «бесстыдных палачей, адских псов, кровавых тиранов, убийц и головорезов, которых ни один правитель, даже варварский турок, не может помиловать или пощадить за совершенные ими преступления».

Люди засмеялись, но в этом смехе не было веселья. Значит, королева не собирается заключать мир со своим братом. Она окончательно отвернулась от него; он слишком часто ее предавал.

— Теперь, милорды, я хочу знать, какие сведения мы имеем о наших противниках, — сказала Мария.

Лорд Сетон встал:

— Несколько дней назад регент находился в Глазго, где проводил судебное слушание, когда до него дошла весть об освобождении ее величества. Это стало крайне неприятным сюрпризом для него.

На этот раз смех был более искренним.

— Он был один, не считая телохранителя, и, возможно, считал разумным отступить в Стирлинг, так как здесь слишком многие хранят верность королеве. Но очевидно, он решил, что лучше будет стоять на своем, чем отступать. Поэтому он встал лагерем и огласил призыв к оружию. Он требует… — Сетон развернул документ: — …«защиты короля и наведения порядка».

Мария презрительно рассмеялась:

— Кто же ответил на его призыв?

— Киркалди ведет аркебузиров из Эдинбурга, а Эрскин собирается доставить пушки из Стирлинга. Кроме того, к нему спешит граф Мортон со своими пикинерами.

— Сколько их?

— Сейчас около двух тысяч. Когда подойдут Рутвен, Линдсей и Гленкерн, может набраться до трех тысяч.

— Ха! — Граф Аргайл презрительно фыркнул. — Одних моих горцев уже около двух тысяч. Прибавьте Гамильтонов, и у нас будет более пяти тысяч!

Внезапно Мария ощутила холодный укол страха. Ее армия была более многочисленной, но не имела полководца. Не было ни Босуэлла, ни кого-либо, кто мог бы сравниться с ним. Без Босуэлла Киркалди, лорд Джеймс и Мортон становились грозными противниками.

— Кто возглавит мою армию? — спросила она. — Кто будет моим полководцем?

— Я, — ответил Аргайл. — Я привел больше всего людей.

Гамильтон мрачно посмотрел на него.

— Дражайшая королева, — внезапно сказал лорд Хэррис. — Вы должны знать, что есть лишь два способа вернуть вас на трон: либо указ парламента, либо честный бой. Выбор за вами.

Мария посмотрела на лица своих сторонников, сидевших за столом. Красивые черты и сосредоточенность Джорджа Дугласа, простое суровое лицо лорда Сетона, спокойное мужество лорда Ливингстона…

Ей не хватало лица Босуэлла, и всегда будет не хватать его. Но другие уже пожертвовали многим, и они не подведут ее.

— Путь битва решит дело, — сказала она. Решимость и чувство цели овладели ею, устранив последние сомнения.


В следующие несколько дней под ее знаменами собралось еще больше людей; более ста младших лордов привели в ее армию своих вассалов, стражников и домашних слуг. Удивительным образом Хантли решил разделить с ней свой жребий и выступил с войском из Хайленда. Но проливные дожди запрудили реки и сделали их непроходимыми.

— Не сомневаюсь, что лорд Джеймс собирается нанести удар до прибытия Хантли, — обратилась Мария к Джорджу. — Но даже без него мы сильнее.

— Мой отец присоединился к ним, — сказал Джордж. — Сегодня он привел своих людей.

— Шпионы не дремлют, — заметила Мария, стараясь не показывать свое беспокойство. Почему важные сведения так свободно курсируют между двумя армиями? Но она знала, что Джорджу можно доверять. — Однако я рада, что он может сражаться, если в этом есть смысл.

— Да, — пробормотал Джордж. Лэрд попытался заколоть себя кинжалом, когда узнал о бегстве королевы; он мучительно переживал свое бесчестье. Однако слуги помешали ему, а теперь чувства улеглись. — Я избавлен хотя бы от этой вины… от соучастия в гибели отца.

— Шотландия пережила достаточно убийств, — сказала Мария и повернула на пальце кольцо Елизаветы. Его присутствие успокаивало ее. «У меня есть возможность отплыть во Францию, если дело дойдет до этого, или отправиться в Англию по суше», — подумала она. Оставалось лишь гадать, получила ли Елизавета ее последнее письмо, сопровождавшееся известием о дерзком побеге. До сих пор у нее не было новостей из Англии.

— …Есть проблемы с жалованьем, — говорил Джордж. — Лорд Джеймс имеет в своем распоряжении государственную казну, золотую и серебряную посуду и драгоценности короны, а у нас ничего нет. Как мы будем платить солдатам?

— Обещаниями, — ответила она. — Как только я вернусь на престол…

— Людей нельзя накормить обещаниями, — возразил Джордж.

— Тогда еду и снаряжение нужно выдавать бесплатно. Те, кто поддерживает меня, должны согласиться с временными убытками.

— Это высокая цена, — сказал он. — Не все будут готовы заплатить ее.

— Да, я понимаю. Есть лишь очень мало таких людей, как вы, Джордж, готовых пойти наперекор собственным интересам и даже родственникам. Бедный Джордж — вы одновременно повернулись против отца и старшего брата!

— У меня не осталось выбора, — сказал он. — Но другие могут поступить по-своему.

— Не осталось выбора? — переспросила она.

— Вы хорошо знаете, что я имею в виду. Пожалуйста, не просите меня произносить эти слова.


Мария отправила Джеймсу, стоявшему лагерем в нескольких милях от нее, прокламацию с отказом от своего отречения и восстановлением в правах монарха. Она добавила, что во имя милосердия хочет получить его согласие и может примириться с ним при условии его покорности. В ответ он разорвал прокламацию и заковал ее посланца в кандалы.

Тринадцатого мая, всего лишь через одиннадцать дней после бегства Марии из Лохлевена, все было готово к битве. Армия Марии увеличилась до шести тысяч человек даже без Хантли, в то время как силы Джеймса составляли не более трех тысяч солдат. Рано утром ее полководец граф Аргайл отдал приказ выступить на запад, обогнуть Глазго и сразиться с Джеймсом возле его цитадели в Бург-Мюире.

Мария в сопровождении Уилла Дугласа и Мэри Сетон (которой безутешный лэрд разрешил последовать за ее госпожой) заняла позицию на ближайшем холме, откуда открывался хороший обзор. Она видела, как ее армия с лордом Гамильтоном и членами его клана в авангарде движется к городку Лэнгсайд. Аргайл с основной частью войска держался позади.

Внезапно на другой стороне она заметила стремительное движение: лорд Джеймс приближался! Впоследствии выяснилось, что Джеймс посадил по два человека на одну лошадь и быстро перебросил свою армию на идеальную позицию перед Лэнгсайдом вместо того, чтобы встречаться с ее армией на плоской равнине. В ходе этого смелого маневра Киркалди расставил своих аркебузиров в садах и аллеях вокруг главной городской улицы, а Мортон и Джеймс контролировали перемещение основных войск с наблюдательного пункта на холме Лэнгсайд.

Авангард Гамильтонов вошел в город, где их продвижение замедлилось из-за того, что главная улица оказалась слишком узкой. Раздались выстрелы аркебузиров, расположенных на скрытых позициях со всех сторон, и строй нападавших смешался. Солдаты падали друг на друга, пытаясь отступить и оставляя за собой мертвые тела. Аркебузиры выцеливали их, словно на стрельбе по мишеням, и люди ударились в панику.

Войска горцев под командованием Аргайла, наступавшие за ними, растерянно остановились, не в состоянии войти в узкий проход на подступах к городу. Они слышали стрельбу и крики и обратились к командиру за указаниями. Потом грянул атакующий клич: лорд Хэррис возглавил атаку на холм, где расположился лорд Джеймс.

Крики в городе сменились стонами и жалобными воплями. Горцы сломали строй; они поворачивали и бежали обратно!

Мария посмотрела на вершину холма Лэнгсайд и, к своему ужасу, увидела колыбель, стоявшую под знакомым знаменем с коленопреклоненным принцем. Лорды привезли маленького Якова на поле боя! Гнев и ненависть вскипели в ней. Как они посмели рисковать его жизнью?

Вероятно, его жизнь не заботила их; может быть, они даже сделали это умышленно. Тогда они смогут грустно сказать: «Мы потеряли его в бою», возлагая корону на голову бастарда Джеймса.

С мстительным криком она пришпорила свою лошадь и поскакала вниз по склону, размахивая пистолетами.

— Сражайтесь с ними! Сражайтесь с изменниками! — воскликнула она и оказалась в самой гуще людей. Убегавшие горцы едва не выбили ее из седла.

— Где ваш командир?! — крикнула она, когда увидела лошадь Аргайла без всадника. Никто не ответил — солдаты продолжали разбегаться. Потом она заметила тело, лежавшее рядом с лошадью; верный конь стоял над ним, чтобы его не затоптали. Слуга преклонил колени рядом с телом и растирал виски своему господину.

— Апоплексический припадок, — сказал он, подняв лицо, залитое слезами. — С ним случился удар в самом начале атаки.

Апоплексический припадок! Как это могло случиться именно сейчас? Неужели Бог не мог подождать хотя бы час-другой?

— Ты ненавидишь меня? — вопрошала она, обращаясь к небесам. Вокруг нее поднималась пыль от ног бегущих солдат. Она повернулась к ним и крикнула: — Стойте! Стойте и сражайтесь! Вы еще можете победить!

Град стрел обрушился на них, но следующий по старшинству откликнулся на ее призыв:

— Сражайтесь! Перестройте ряды!

— Заткнись, у тебя нет власти! — откликнулся другой человек, один из его родственников.

Оба сидели на лошадях и ругались друг с другом, пока со всех сторон от них падали стрелы.

— Позорный трус! — кричал один. — Следуй за мной!

— Да кто ты такой, студент и книгочей?! У тебя нет опыта…

— Заткнись!

Они сцепились, но тут Мария увидела лорда Хэрриса, возглавившего вторую атаку на холм Лэнгсайд. Не имея достаточно сил и подкрепления, он продержался недолго. Лорд Джеймс отбил приступ. Мария развернула лошадь и, держа пистолеты наготове, поскакала по улицам Лэнгсайда, почти надеясь найти аркебузира, скрывающегося за деревьями. «Клянусь Богом, я пристрелю его!» — думала она. Главная улица была завалена трупами.

Когда она вернулась на свой наблюдательный пункт, ее встретили лорд Ливингстон, Джордж, Уилл и сын лорда Хэрриса.

— Пойдемте, — сказали они. Она поняла, что они хотят увести ее с поля боя. — Не стоит…

— Не стоит смотреть, что произошло? — хрипло выкрикнула она. — Они не хотят сражаться! Аргайл пал, и его горцы разбежались.

С вершины холма она видела пикинеров Мортона, нападавших на немногочисленных оставшихся Гамильтонов на другой стороне главной улицы. Последовала рукопашная схватка, и почти нечеловеческие крики ужаса разнеслись по долине.

Лорд Хэррис галопом прискакал к ним; его лошадь была вся в мыле.

— Мы проиграли, — сказал он. — Нужно отступать.

— Проиграли?

— Да. Быстрее, иначе вас снова захватят. — Он взял ее лошадь под уздцы.

Снова захватят. Значит, все было впустую. Все кончилось в течение часа. Целая жизнь за один час.

— Куда мы можем отступить, не подвергая себя позору?

— Давайте отправимся в Дамбертон. Там мы соберемся с силами и попросим Францию о помощи. — Он махнул рукой, и Мария последовала за ним вниз по склону холма. На поле боя взлетали дубины и кинжалы людей Мортона, приканчивавших тех, кто еще оставался в живых. — Не смотрите туда!

Но она смотрела. Она видела, как корчились и умирали беспомощные люди.

Через несколько минут они оставили поле боя позади и направились к Дамбертону, в сторону побережья. Им пришлось галопом скакать через поля, подготовленные для посева. Но вражеская армия не стала преследовать их. Джордж и Уилл довольно далеко отстали от них.

Неожиданно перед ними появилась группа мужчин, потрясавших серпами и мотыгами.

— Ты здесь не пройдешь, шлюха! — завопили они и бросились к лошади Марии, пытаясь свалить ее острыми лезвиями. Лошадь попятилась и встала на дыбы. Взгляды нападавших были полны ненависти; они размахивали своими орудиями, словно мальчишки, играющие в лапту на дворе.

— Взять ее! — крикнул кто-то.

Ну конечно, это же земли графа Леннокса.

Мария развернула лошадь и поскакала назад. Путь в Дамбертон был отрезан, и не осталось никакой надежды попасть туда. Они не могли проехать через Глазго, где горожане в основном поддерживали лорда Джеймса, или пересечь широкий залив Клайд, поскольку это были владения Ленноксов. Враги соорудили живую преграду вокруг ее собственной крепости.

При отступлении они с лордом Хэррисом встретили Уилла и Джорджа.

— Мы не сможем проехать в Дамбертон, — тяжело дыша, сказала Мария.

— Нужно двигаться на юг, — ответил Хэррис. — Дорога лежит через дикие места в горах и болотах Галлоуэя, но я знаю проходы, в отличие от наших преследователей. Нужно там родиться, чтобы знать их, и, слава Богу, жители тех мест все еще преданы вам. Сможете ли вы выдержать такое путешествие?

Он смотрел не только на Марию, но и на Джорджа, Уилла, лорда Ливингстона и собственного сына.

— С Божьей помощью мы сделаем это, — сказала Мария.

— Тогда вперед! — Хэррис пришпорил лошадь и повел маленький отряд через поля на юг.


Он говорил правду. Когда цветущая долина реки Дун — со звездочками фиалок, усеивавшими берега, дикими сливами в белом цвету, пастухами и стадами овец — осталась позади, они оказались среди горных троп с бурными ручьями и водопадами между темных скал. Пышная зелень заливных лугов сменилась коричневыми утесами, поросшими мхом и вереском. Небо было огромным, с неторопливо проплывавшими облаками, которые отбрасывали тени на склоны ущелий. К началу вечера облака сгустились и потемнели, а в воздухе повисла тонкая изморось, оседавшая на одежде и делавшая ее влажной. Им приходилось внимательно смотреть под ноги на скользких камнях.

Даже более ровные места изобиловали опасностями: в невинно выглядевших зарослях вереска и осоки скрывались глубокие овраги. Они шли по тропам и перевалам Гленкенса, горной долины вокруг холодной реки Кен, впадавшей в озеро десятимильной длины.

Мария одновременно видела и не видела все это. Ей и раньше приходилось делать такие вещи; в ее жизни было немало безумных скачек, обычно по ночам или с преследователями, готовыми настигнуть беглецов. Она путешествовала по опасным болотам и перевалам в поездках по Приграничью и однажды даже угодила в трясину. Но тогда все было по-другому. Босуэлл так или иначе находился где-то рядом. Никогда еще она не испытывала приближения конца — последней отчаянной попытки найти выход. Раньше она всегда имела какой-нибудь пункт назначения: Инчмахоум, Данбар, Эрмитаж, Кинросс. Теперь она не имела представления, что делать дальше, и любое место, куда она направлялась, представлялось не целью, а возможным укрытием, где она выступала в роли просительницы.

Они ехали вдоль западного берега реки Кен, теперь уже значительно медленнее из-за усталости. По словам лорда Хэрриса, они приближались к большому озеру. Тонкая изморось сменилась дождем, и видимость заметно ухудшилась. Внезапно Хэррис остановился и указал в сторону озера. Мария тоже остановилась и посмотрела туда. За пеленой дождя она едва могла различить силуэт замка на берегу озера.

— Замок Эрлстоун, — сказал Хэррис. — Он принадлежал лорду Босуэллу.

Принадлежал, а не принадлежит…

— Возможно, там мы сможем найти убежище. Не знаю, кто сейчас удерживает замок, но там могли остаться его верные слуги.

Глаза Марии наполнились слезами, но она сердито смахнула их. Босуэлл никогда не упоминал об этом замке, который, по-видимому, не принадлежал к числу его любимых мест. Но может быть, может быть, это знак его заботы о ней, которую он всегда проявлял каким-то непостижимым способом.

— Да, — согласилась она. — Давайте попробуем.

Они обогнули озеро и направились к старому замку. Внутри не теплился ни один огонек.

— Это был замок Синклеров, — пояснил Хэррис. — Он принадлежал матери лорда Босуэлла.

Но кто обитает в нем сейчас? Мать Босуэлла жила в Морэме. Когда они подъехали ближе, то увидели пустой двор, утопавший в грязи. Там они остановились и сгрудились под проливным дождем. Наконец лорд Хэррис спешился и направился к крыльцу, увязая в грязи. Он отряхнул глину с сапог и медленно поднялся по ступеням. Еще до того, как он подошел к двери, Мария тоже спешилась и последовала за ним, высоко подобрав юбки. Хэррис подождал ее возле старинной деревянной двери, обитой железом; должно быть, она относилась ко временам Роберта Брюса[4].

Мария постучала. Сырое дерево приглушило звук; тогда она ударила сильнее, так что они услышали гулкое эхо внутри. Не слышалось ни лая псов, ни голосов слуг, ни ржания лошадей, ни мычания коров. Лишь тогда она поняла, какая тишина стоит в замке.

Замок был брошен и заперт. Она принялась лихорадочно колотить в дверь. Там должен быть кто-то, должен… Этот замок принадлежал Босуэллу, ее защитнику.

— Не оставляй меня на растерзание врагам! — умоляла она его. Лорд Хэррис изумленно посмотрел на нее. Потом он понял, к кому она обращается.

— Пойдемте, ваше величество, — сказал он и надел ей на голову упавший капюшон. Ее волосы промокли, и по щекам сбегали струйки воды.

«Ты должен быть там!» — прошептала Мария, прижавшись лицом к двери. Но замок ответил мертвым молчанием. Она начала всхлипывать, как ребенок, прислонившийся к сырому дереву.

«Его нет, и все закончилось. Не осталось ничего, кроме смерти и пустоты внутри, снаружи и повсюду вокруг меня, навсегда и навеки».

— Если хотите, мы можем стать лагерем здесь, во дворе, — предложил Хэррис. Мария в ужасе покачала головой.

— Нет, давайте уйдем отсюда. — Она сбежала по лестнице и быстро прошла через двор, не обращая внимания на то, что ее юбки волочатся по грязи. Потом она вскочила в седло и крикнула: — Мы уезжаем!

Джордж попытался заглянуть в ее покрасневшие глаза, но она смотрела прямо перед собой и, словно одержимая, пришпорила в темноте лошадь.


Примерно в шестидесяти милях от поля битвы Мария наконец спешилась и позволила остальным разбить лагерь. Они отдохнули не более трех часов до восхода солнца, слабо светившего сквозь густой туман. У них не было еды, а единственным питьем служила ледяная вода из озера.

— Мы направимся вниз по реке Ди, — сказал Хэррис, указывая на речку, вытекавшую из озера Кен и петлявшую среди камышей и кувшинок.

Они не отдохнули как следует, но по крайней мере могли двигаться вперед. Пропитанные влагой берега Ди постепенно становились более зелеными, когда утесы и возвышенности остались позади и они приблизились к долине Тарф.

В Тонгленде они подъехали к маленькому деревянному мосту, построенному еще во времена Роберта Брюса. Когда они выехали на другой берег, Хэррис остановился.

— Разрушьте мост, — велел он мужчинам. — Это задержит преследователей.

— Мы можем пощадить эту реликвию? — устало спросила Мария. — Неужели все должно быть разрушено?

— Нет, — ответил Хэррис.

Джордж Дуглас и лорд Ливингстон спешились и начали мечами рубить мост. Мария отошла в сторону, стараясь унять головокружение. Она слышала глухие удары и треск ломавшегося дерева, но звуки доносились как во сне. «Мне нужно поесть», — подумала она и тут же устыдилась, что проголодалась раньше остальных.

Перед ней в поле стоял фермерский домик, сложенный из камней без раствора и освещавшийся лишь через крохотные окна. Из дыры в соломенной крыше поднимался дымок. Пошатываясь, она добралась до двери, оперлась на косяк и тихо спросила:

— Кто-нибудь есть дома?

Она слышала потрескивание дров в очаге. Пожилая женщина, похожая на ту, которую когда-то посетил Босуэлл на болоте, шаркая, подошла к двери и посмотрела на нее.

— Пожалуйста… у вас есть еда? — спросила Мария.

— Нет, — ответила женщина. Ее голос звучал так хрипло, как будто ей повредили горло. — Никакой еды. — Она потерла живот, словно в доказательство своих слов.

— Совсем ничего? — Как может быть, что некоторым ее подданным нечего есть? Мария вспомнила жидкий бульон в хижине у других стариков.

— Заходите, — вместо ответа сказала женщина. — У вас ужасный вид.

Она жестом пригласила Марию войти и придвинула табурет. Мария села и окинула взглядом маленькую комнату. Женщина открыла буфет и начала что-то смешивать, потом положила это в чайник и так долго держала над тлеющими углями, что это показалось вечностью. Наконец она повернулась к Марии, вручила ей миску и ложку и вылила в миску содержимое чайника.

— Вот. — Женщина протянула ей маленький кувшин молока.

Овсянка. Это была овсянка. Мария налила в жидкую кашу немного молока и попробовала. Молоко оказалось прокисшим.

— Это все, что у меня есть, — сказала женщина.

Действительно, в буфете не было ничего, кроме мешочка с овсянкой. Мария благодарно кивнула и быстро опустошила миску.

— Хотите еще? — ласково спросила женщина, хотя это бы полностью истощило ее запасы. Мария изумилась ее щедрости. Для этой женщины она являлась лишь болезненного вида незнакомкой.

— Вы очень добры, — поблагодарила она. — Спасибо, мне уже хватит.

В следующий момент Хэррис распахнул дверь домика.

— Ваше величество! — воскликнул он. — Почему вы не сказали… — Он замолчал при виде женщины, с ужасом смотревшей на него.

— Да, я королева, — обратилась к ней Мария. Женщина что-то пробормотала и перекрестилась. — Я нахожусь под защитой моих добрых слуг. Но у меня не было лучших слуг, чем обычные люди, живущие в этой стране, такие, как вы. Сегодня вы оказали мне огромную услугу, гораздо большую, чем можете представить. Какую награду вы хотите? Скажите, и вы получите ее.

— Нет… мне не нужна награда, — ответила женщина.

— Именно поэтому вы получите ее, — настаивала Мария. — Пожалуйста, скажите, и побыстрее; я не могу долго оставаться здесь.

— Ну, я… я хочу владеть этим домом и участком, — выпалила женщина. — Наша семья уже несколько поколений живет здесь, но мы всего лишь арендуем все это.

— Лорд Хэррис, вы правитель здешних мест. Может она получить дом и участок?

— Разумеется, — ответил он. — Я от всей души дарю их.

Когда Мария воссоединилась со своими спутниками у разрушенного моста, ее внезапно охватило странное желание.

— Дайте мне кинжал, — приказала она Джорджу. Тот с озадаченным видом протянул кинжал. Она распустила волосы, упавшие ей на плечи. Они доходили почти до талии.

— Прошу вас, отрежьте их, — попросила она и протянула кинжал. — Я не могу сама сделать это.

— Нет, ваше величество! — воскликнул Уилл. — Вы не должны!

— Я так хочу, — настаивала Мария. — Делайте, как я говорю.

— Но… почему? — Голос Джорджа дрожал от боли.

— Нас преследуют. Теперь я знаю, что могу скрываться среди обычных людей, но лишь в том случае, если не буду похожа на королеву. Я ничего не могу поделать со своим ростом, зато волосы…

— Они прекрасны, — настаивал Джордж. — Не нужно губить их.

— Почему волосы лучше, чем этот мост? Старинный мост нельзя восстановить, а волосы могут отрасти. Я приказываю вам, режьте!

Джордж с грустью подчинился и обрезал густую волнистую мантию, которая некогда являлась предметом ее величайшей гордости. Мария взяла отрезанные волосы и уложила под сломанные доски и перила моста, тщательно прикрыв их. Со странно отрешенным видом она вернулась в седло.

«Посмотри на наши жертвы, — подумала она. — Посмотри на самые драгоценные вещи, с которыми мы расстаемся».

— Мы поедем ко мне домой, в Терглес, — сказал Хэррис. — Но боюсь, придется выбрать окружной путь, чтобы обойти крепости Мортона: замок Дуглас и замок Трив.

— Это не имеет значения, — ответила Мария, и это действительно не имело никакого значения для нее. Не оглядываясь, она повернула на восток.


Той ночью они спали в поле, а утром продолжили путь. Однако они пробуждали слишком большое любопытство у фермеров и наемных крестьян в этом более населенном районе, поэтому решили отдыхать днем и перемещаться только по ночам.


Терглес-Хаус возле Дамфриса оказался гостеприимным местом, где они наконец смогли нормально поесть. Хэррис удостоверился, что окрестности действительно кишат преследователями и шпионами, а также получил известие о том, что архиепископ Сент-Эндрюса и другие выжившие из королевской армии направились в аббатство Дандреннан, что дальше на юге, у залива Солуэй.

— Мы тоже можем направиться туда, — сказал он. — Мой сын — командор этого аббатства. Давайте отдохнем здесь, а потом присоединимся к ним.

— Да, — ответила Мария. — Какие бы новости они ни сообщили, я смогу это вынести.


Они приблизились к Дандреннану туманным утром пятнадцатого мая, через год после свадьбы Марии и Босуэлла. В отличие от аббатств Юго-Восточной Шотландии, этот старинный цистерцианский монастырь остался в целости и сохранности. Мародеры из английской армии не вторгались сюда, и сводчатые галереи вместе с прекрасной часовней как будто мирно дремали посреди зеленой долины.

Здесь, в объятиях прошлого, Мария чувствовала себя в безопасности. Но в отличие от женского монастыря ее тети Рене, где она искала душевного спокойствия в другие трудные времена, этот был лишь отголоском прежней религии. Сейчас здесь не осталось монахов; монастырь секуляризировали и отдали в распоряжение лорда Хэрриса. Лорды велели Хэррису разрушить часовню и сводчатые галереи, но он отказался по личным причинам. Каковы бы они ни были, Мария испытывала благодарность к нему.

Их приветствовал Эдвард, сын лорда Хэрриса, предложивший сытный обед. Беглецы ели быстро, и вскоре на столе не осталось ни крошки. Тушеная баранина и простой хлебный пудинг показались им настоящим чудом.

Потом к ним подошли другие изгнанники. Лорд Клод Гамильтон сообщил горестные новости: на поле боя осталось больше ста убитых, в основном Гамильтонов, которые приняли на себя главный удар из засады на улицах Лэнгсайда. Более трехсот людей королевы попали в плен, включая лорда Сетона, которого к тому же тяжело ранили.

Джордж Сетон! Мария с трудом могла поверить в то, что храброго Сетона взяли в плен.

— Мой жребий омрачен кровью, — наконец произнесла она.

Пришел лэрд Лохинвара, у которого ей пришлось в очередной раз позаимствовать женскую одежду. Лорд Бойд, избежавший резни, добрался до Дандреннана, как и лорд Флеминг, оставивший замок Дамбертон в надежных руках своего заместителя. Тихо всхлипывая, Мария упала в его объятия. Это была скорбная встреча проигравших и павших духом.

— Вечером мы устроим совет в старом доме собраний капитула, — сказала Мария. — Там будут все, а не только лорды.


Свет косо падал в окна с ажурной каменной резьбой, где переплетались листья и королевские лилии. Именно здесь, в доме капитула, монахи ежедневно собирались для чтения главы из монастырского устава. Место аббата находилось прямо под окном, а каменные сиденья в стенных нишах предназначались для остальных. Сейчас там расположились двадцать пять соратников королевы; сама она занимала место аббата.

«Итак, мы собрались здесь, — думала она, — последние защитники моей власти, оттесненные к побережью Шотландии и одетые в обноски».

Тем не менее она никогда так не гордилась своими подданными и не чувствовала себя такой любимой, как в этом зале, где собрались ее верные сторонники.

— Мои дорогие подданные, — начала она. — Я удручена событиями при Лэнгсайде, скорблю по павшим, но благодарна за то, что Бог в Своей милости пощадил вас и привел сюда. Теперь я должна посоветоваться с вами. Что теперь нужно делать? Какой совет вы можете дать? Говорите откровенно.

Лорд Хэррис встал первым.

— Ваше величество, это не последняя битва, — сказал он. — Вы должны дожидаться своего часа и собираться с силами для нового сражения. Я лично могу обещать, что здесь вы будете в безопасности и под моей защитой по меньшей мере сорок дней. Это даст время для того, чтобы перестроить наши ряды и заручиться поддержкой Гордонов.

Потом встал лорд Клод Гамильтон:

— Могу лишь добавить, что вам нужно отступить в более надежную крепость, которая может выдержать осаду. В остальном я согласен с лордом Хэррисом.

Мария остро чувствовала, что все взгляды прикованы к ней. Люди смотрели на ее короткие волосы. Она провела рукой по голове; неужели она в самом деле выглядит так уродливо? После бегства она еще ни разу не смотрелась в зеркало.

— Как я могу оставаться здесь, когда так трудно разобраться, кто еще до сих пор верен мне? — спросила она.

— Ваше величество, вам будет лучше отправиться во Францию, — заговорил лорд Ливингстон. — Там вы сможете действовать без оглядки на местные обстоятельства. У вас есть поместья и доход вдовствующей королевы. Там живут ваши родственники, и вы остаетесь невесткой короля, который всегда любил вас.

— Никогда! — воскликнула Мария. — Я не могу вернуться безземельной изгнанницей в страну, где когда-то правила как королева. Это слишком позорно!

— Но ваше величество, ведь вы любите Францию, — возразил Джордж. — Вы любите французов и французский язык. Там вы быстро соберетесь с духом и…

— Больше ни слова! Я не хочу этого слышать!

Люди вокруг нее выглядели искренне потрясенными. Франция фигурировала в любых планах и расчетах; она считалась главной гарантией безопасности и последним надежным убежищем. Некоторые из присутствующих уже имели предварительные договоренности о том, чтобы при необходимости отправиться во Францию вместе с королевой.

— Тогда… что же еще можно сделать? — тихо спросил Джордж. — Вы не хотите остаться и не хотите уехать. Нужно выбрать что-то одно.

— Я отправлюсь в Англию, — сказала она. — Вот мой ответ.

— Нет, ваше величество! — воскликнул Хэррис. — Ни в коем случае! Как вы могли даже подумать об этом?

— Меня изумляет, что никому из вас даже не пришло это в голову, хотя это очевидно. Англия — единственная страна, выступавшая в мою поддержку во время моего заключения. Елизавета угрожала лордам, и, думаю, только ее вмешательство спасло мне жизнь. Она отказалась признать регента и назвать принца Якова королем. Она моя кровная родственница и связана со мной узами чести.

— В Англии вам угрожает опасность, — сказал Ливингстон. — Разве вы забыли, что Якова I держали там в плену целых двадцать пять лет? Разве вы забыли, что ваш собственный отец отказался ехать туда на переговоры, поскольку считал это слишком опасным? Англичанам нельзя доверять.

— Елизавета — это не Эдуард I и не Генрих VIII. Как и я, она женщина, которая сама подверглась несправедливому заключению. Она доказала свою дружбу в самые трудные времена. Я должна верить своей интуиции, а она говорит, что это правильное решение.

— Прошу прощения, ваше величество, но когда-то вы говорили то же самое о вашем намерении выйти замуж за лорда Дарнли, — выпалил лорд Флеминг. — Чувства могут обманывать нас, в отличие от фактов.

— Я тронута вашей заботой, но, в конце концов, я должна самостоятельно принять решение.

— Тогда нам придется просить вас подписать документ, освобождающий нас от ответственности за это решение, где будет сказано, что мы возражали против него! — воскликнул Джордж.

— Хорошо, если хотите, — удивленно ответила она. — Есть еще одно обстоятельство, которое трудно объяснить. Истина в том, что Англия и Шотландия когда-нибудь объединятся под властью моего сына Якова. Я знаю это, и Елизавета тоже. В конце концов, наши страны не такие уж разные.


Мария смотрела на закат над заливом Солуэй, отделявшим Шотландию от Англии широким клином, который постепенно сужался и замыкался примерно в сорока милях к востоку, рядом с тем местом, где армия ее отца потерпела сокрушительное поражение в битве при Солуэй-Моссе.

«Говорят, эта новость убила его, — подумала Мария. — Что ж, я не поеду туда, а отправлюсь водным путем. Морские путешествия всегда приносили мне удачу».

За широкой гладью воды она попыталась разглядеть противоположный берег.

— Это Англия? — спросила она лорда Хэрриса, стоявшего рядом с ней на вершине холма над заливом.

— Нет, сегодня вы не можете увидеть Англию. Для этого нужна исключительно ясная погода. Здесь нас разделяет более двадцати миль открытой воды, так что, пожалуй, вы видите багряные облака.

— Ох! — Мария была разочарована. — Дорогой лорд Хэррис, вы отправите мои верительные грамоты? Какой лорд или чиновник управляет этой частью Англии?

— Лоутер исполняет обязанности представителя губернатора в Карлайле, и я должен обратиться к нему. — Его голос звучал мрачно. — Герцог Норфолкский — главный из северных пэров, но есть и менее значительные, такие, как граф Нортумберлендский и граф Уэстморлендский. Оба они поддерживают католиков и с радостью примут вас.

— У вас такой грустный голос, — сказала она. — Пожалуйста, не надо. Я получила указание свыше и знаю, что поступаю правильно.

Солнце зашло, и вода приобрела темно-пурпурный оттенок. Возле них с тихим плеском струились воды речки Эбби-Берн, впадавшей в залив Солуэй.

— Иногда злые духи вводят нас в заблуждение, — проговорил он. — Сатана может принимать приятный облик, похожий на светлого ангела. Он способен обманывать нас и заставляет поверить, что наши побуждения исходят от божественного.

— Я отправляюсь во имя мира, — сказала Мария. — Чего бы ни хотел дьявол, у него нет мирных намерений.

Хэррис покачал головой:

— Я не утверждаю, что знаю о дьяволе так же много, как некоторые, но уверен, что он бродит среди нас и часто остается незамеченным.

— Пожалуйста, напишите письмо до завтрашнего утра, — твердым голосом попросила Мария.

После дальнейших увещеваний и споров со своими спутниками Мария наконец осталась одна и гуляла по пустой церкви аббатства. Она настояла на своем, и они послушно удалились, оставив ее в покое. Огромные каменные колонны в безмолвном нефе напоминали рукотворные деревья; их арки, парившие в воздухе, терялись во тьме. Внутри пахло сыростью и заплесневелым мхом. Аббатство, как и все старинные церковные сооружения в Шотландии, находилось в запущенном состоянии и нуждалось в ремонте. Стена в нескольких местах пошла трещинами, через которые сочилась вода.

В небе сиял полумесяц, дававший достаточно света для того, чтобы разглядеть контуры алтаря, каменных ниш и заплесневевшей деревянной ширмы, некогда отделявшей монашеский притвор от мирских братьев. Цистерцианцы. Белые монахи. Марии казалось, что она видит их туманные силуэты между рядами скамей и колонн, тени, пришедшие из какого-то сказочного царства, из времени, предшествовавшего религиозным распрям и войнам.

О мирные монахи… Ей хотелось прикоснуться к ним, но она знала, что они исчезнут. Разумеется, они не были реальными.

«Это всего лишь расстроенные нервы и смешанные чувства, которые заставляют меня видеть призраков в лунном свете. Если бы на самом деле Господь наделил меня даром провидения, то я бы увидела гораздо больше. Я смогла бы предсказывать будущее, которое остается темным и скрытым от меня».

Она вышла из южной двери и направилась к галерее, сводчатой каменной аркаде, где в плохую погоду прогуливались монахи. Лунный свет посеребрил траву на лужайке внутреннего двора. Каждая сводчатая секция отбрасывала черную тень на серебристую землю, образуя четкий узор, похожий на чередование черных и белых плиток в замке Шенонсо.

Шенонсо. Как много призраков сегодня ночью!

Из галереи за церковью она могла видеть монастырское кладбище, где простые надгробия стояли как загадочные каменные круги в Северной Шотландии и Бретани, предположительно связанные с магическими обрядами давно ушедших народов.

Быстро бегущие облака на короткое время закрыли луну и унеслись дальше. Призрачные галеоны. Босуэлл называл их призрачными галеонами, вспомнила она. По его словам, это были души моряков, обреченных вечно скитаться по небу по воле ветра.

Босуэлл, который навсегда останется моряком, чье сердце принадлежит морю.

«Я не могу смотреть на воду и не вспоминать о тебе, — думала она. — Вероятно, поэтому я хочу отправиться в Англию водным путем, как будто ты морской бог, который поможет мне. О муж мой, где ты сейчас? Год назад мы с тобой провели первую брачную ночь».

В лунном свете она видела ажурную белизну цветущего сада аббатства. Ряды деревьев походили на стройных девушек, наряженных в кружева и ожидавших начала танцев. От них доносился тонкий, смутно знакомый аромат, напоминавший благоухание юности и наполненный сладостными обещаниями. Мертвые монахи спали в своих могилах.

«Где ты? — с пронзительной грустью думала она. — Можешь ли ты видеть луну, которую вижу я? Следует ли мне отправиться в Англию? Ты единственный, чье мнение я хотела бы узнать. Ты единственный, кто мог бы остановить меня. Если правда, что души людей могут беседовать на расстоянии, разделенные сушей и морем, поговори со мной сегодня ночью и посоветуй, что мне делать. Поговори со мной во сне или в моих мыслях, и я сделаю так, как ты велишь. Поговори со мной, любимый муж».


Мария окунула перо в чернила и начала писать.


«Дандреннан, 15 мая 1568 года.

Великой и могущественной королеве Елизавете


Дражайшая сестра, Вы уже большей частью осведомлены о моих несчастьях, но те из них, которые побуждают меня обратиться к Вам сейчас, произошли совсем недавно и еще не могли достичь Вашего слуха. Поэтому я должна познакомить Вас с ними так кратко, как только могу. Некоторые из моих подданных, которым я более всего доверяла и которым оказала наивысшие почести, ополчились на меня и крайне недостойно обошлись со мной. Благодаря неожиданной помощи Господь избавил меня от жестокого заключения, в котором я находилась.

Но с тех пор я проиграла битву, в которой большинство из тех, кто сохранил верность мне, пали у меня на глазах. Теперь меня вытесняют из моего королевства и побуждают к таким отчаянным мерам, что после Господа у меня не остается другой надежды, кроме Вашего доброго расположения. Поэтому я умоляю Вас, дражайшая сестра, препроводить меня в Ваше присутствие, где я подробно ознакомлю Вас с моими обстоятельствами.

Между тем я молю Бога осыпать Вас всеми небесными благословениями и даровать мне терпение и утешение; последнее же я более всего надеюсь получить с Вашей помощью.

Напоминая о причинах, по которым я уповаю на помощь из Англии, я посылаю королеве Англии это кольцо, знак обещанной дружбы и содействия.

Ваша любящая сестра, M. R.».


Она медленно сняла с пальца алмазное «кольцо дружбы». Пришло время вернуть его владелице, время исполнить старое обещание.


Солнце уже встало, когда Мария наконец запечатала письмо. Она не получила никаких известий или указаний во сне или наяву. Босуэлл так и не пришел к ней. Ей снилось что-то невразумительное и трудно припоминаемое. Она молилась о своем решении, но в конце концов стало ясно, что нужно двигаться дальше.

Англии и Шотландии было суждено объединиться под властью ее сына. Ее решение поможет закрепить это понимание и положит конец дурным предчувствиям и подозрениям о ее собственных намерениях по отношению к английской короне. Когда Елизавета примет ее, самым главным будет признание Якова ее наследником.

«В Англии я обрету надежное убежище и смогу беспрепятственно принимать моих подданных. Мой выбор также убедит Елизавету, что у меня нет намерения приводить на нашу землю чужеземцев, в том числе и французов. Я предпочла им Англию».


Мария отправила свое письмо вместе с тем, которое предназначалось для Лоутера. Пройдет еще несколько дней, прежде чем они будут доставлены по назначению, а потом неведомо сколько времени до получения ответа. Мария стояла на маленьком причале возле устья Эбби-Берн, где монахи в старину торговали с Англией и Ирландией, и наблюдала за судном, выходившим на открытую воду. На окрестных лугах паслись стада и пели птицы.

Внезапно ее охватило желание немедленно приступить к действию. Оно было таким сильным и неожиданным, что казалось знамением, ниспосланным свыше.

«Отправляйся сейчас, — убеждал ее внутренний голос. — Не жди ответа. Промедление опасно. Элемент случайности играет тебе на руку. Если ты окажешься в Англии, им придется дать тебе пропуск. В конце концов, думала ли ты о том, что будешь делать, если на твое письмо ответят отказом? Ты должна стать хозяйкой положения. Ты решаешь, что нужно сделать, а они пусть приспосабливаются к твоему решению. Интуиция еще никогда не подводила тебя. Отправляйся сейчас!»


— Когда будет следующий прилив? — спокойно обратилась она к Хэррису. Суда могли отчаливать только во время прилива, так как при отливе обнажались длинные илистые отмели.

— Через три часа, — ответил он.

— Найдите мне судно, — сказала она. — Я хочу переправиться сегодня днем.

Хэррис посмотрел на нее как на сумасшедшую:

— Нет!

— Я поняла, что это будет правильное решение. Я сделала выбор, и вы должны слушаться меня.


Они шли вдоль берега Эбби-Берн, протекавшей между ясеневыми и платановыми рощами на протяжении двух миль перед впадением в залив Солуэй. Все молчали, как будто отправлялись на похороны. Только Мария чувствовала себя легко и спокойно.

Около двадцати человек настояли на том, чтобы сопровождать ее, исполненные решимости защищать ее и разделить ее участь. Разумеется, среди них были Джордж и Уилл, но также лорд Ливингстон, лорд Флеминг, лорд Клод Гамильтон, лорд Бойд и лорд Хэррис со своими слугами.

Лорд Хэррис нанял простую рыболовную барку, которая обычно использовалась для перевозки угля и извести через Солуэйский залив, и она ожидала их у причала. Судно выглядело довольно ветхим и побитым штормами. Мария без комментариев осмотрела его, потом в последний раз оглянулась на поля и аббатство, силуэт которого вырастал на фоне синего неба. Не затягивая прощание с Шотландией, она взошла на борт.

— Пойдемте, — обратилась она к своим спутникам. Они выстроились в очередь на причале и молча последовали за ней. Когда все оказались на борту, судно сильно осело.

Те, кто остался на берегу, выглядели несчастными и покинутыми. Внезапно архиепископ Сент-Эндрюса вошел в воду и ухватился за край борта.

— Не уезжайте! — горячо произнес он. — Дорогая леди, я вас умоляю! Это безрассудство! Вас ждет несчастье!

Мария скованно улыбнулась и жестом показала капитану, что пора отчаливать.

— Вы испортите парадную ризу, — сказала она.

Барка начала двигаться, покачиваясь на мелких волнах у слияния вод реки и залива. Архиепископ продолжал цепляться за борт и пытался остановить дрейф, но течение было сильнее, и судно тащило его за собой.

— Остановитесь! Вернитесь, пока еще не поздно!

Костяшки его пальцев побелели от напряжения.

— Прощайте, дорогой архиепископ, — произнесла Мария. — Скоро я вернусь в Шотландию, когда королева Англии вернет меня на трон. Мы встретимся через несколько недель. Прошу вас, пожалейте ваше облачение.

Архиепископ уже по грудь находился в воде.

— Мне наплевать на него! — крикнул он, но судно вырвалось из его хватки и направилось к открытой воде. Не в силах пуститься вплавь, он стоял в холодной воде и смотрел вслед до тех пор, пока барка не исчезла из виду.


Море, которое могло таить в себе опасность в этих местах, сегодня было спокойным и приятным. Легкий попутный ветер увлекал их в сторону Англии. Все знамения были благоприятными. Мария обернулась, чтобы еще раз посмотреть на отступающий вдаль берег Шотландии.

— В Англию, с легкой душой и радостью в сердце! — сказала она громче, чем было необходимо.


Переправа заняла около четырех часов. В семь вечера они вошли в гавань небольшого рыбацкого поселка Уоркингтон. Когда они причалили, Мария заметила, как необычно выглядят камни на пляже: все они имели форму яиц разного размера и радужную расцветку — голубую, кремовую и розовато-коричневую. Она смотрела на них, как будто это доказывало, что Англия в самом деле отличается от Шотландии. Когда Мария сошла на берег, то оступилась и упала на колени, так что смогла рассмотреть камни с близкого расстояния. Она взяла пригоршню и встала.

— Это благоприятный знак, — громко заявил Хэррис. — Королева пришла, чтобы завладеть Англией.

Ответом было смущенное молчание. Вокруг начали собираться любопытные рыбаки.

— Нет, это не так, — ответила Мария. — Я пришла не для того, чтобы завладеть этой землей, а лишь для того, чтобы восстановить свои законные права в Шотландии.

Как Хэррис мог сказать такое? Что, если его слова повторят перед Елизаветой?

Все больше людей собиралось на пляже. Наступил воскресный вечер, и после дневного отдыха люди радовались недавно наступившей теплой погоде. Но пора было объявить о своих намерениях.

— Где живет сэр Генри Карвен? — спросил Хэррис. — Я привез из Шотландии наследницу, которую мы надеемся выдать замуж за его сына. Прошу вас, добрые люди, направьте меня к его дому.

Рыбаки обменялись между собой несколькими фразами.

— Он живет в Уоркингтон-Холл, к востоку от города. Пойдемте, мы покажем вам дорогу.

Все это время Мария оглядывалась по сторонам в надежде увидеть что-либо необычное или символизирующее ее недавнее решение. Но это был обычный рыбацкий поселок с обычным причалом. Весенний вечер тоже выдался вполне обычным. Все знамения, мольбы и предостережения в этот момент казались совершенно незначительными.

«Англия. Я переправилась в Англию, — думала она. — Это английская земля. Наверное, я должна испытывать такие же чувства, как Цезарь, когда он перешел Рубикон. Но я… я вообще ничего не чувствую».


Сэр Генри Карвен, старый знакомый лэрда Хэрриса, находился в Лондоне, но его семья тепло приняла беглецов. Оказавшись в доме, Мария наконец назвала себя и с облегчением обнаружила, что члены этой католической семьи едва ли не трепетали от восхищения перед ней. Они жаждали исполнить любое ее желание и с обожанием смотрели на нее. Она спросила Хэрриса, нет ли у него какого-нибудь маленького подарка, который она могла бы оставить им на память. У него нашлась лишь агатовая чашка, которую он привез из Дандреннана, но они приняли ее как священную реликвию.

Мария была не готова к такому преклонению. Почему они относятся к ней, как к богине? Из всех неожиданностей, с которыми ей пришлось столкнуться за последние несколько недель, эта стала одной из самых нежданных. Но это давало ей надежду и ощущение, что все будет хорошо.

Переход от «шлюхи» к «богине» кружил голову.

Тем вечером она попросила бумагу и перо. Леди Карвен принесла ей лучшую веленевую бумагу, какая имелась в доме, и подарила книжку с пустыми страницами в кожаном переплете.

— Это для вас, чтобы вы иногда вспоминали о нас. Мой кузен, преданный сын церкви — нашей церкви, — сам выделал эту кожу и сделал переплет.

— Благодарю вас.

— О, мы рады услужить вам! Если бы вы только знали… о, если бы сэр Генри был здесь! Мы ваши величайшие поклонники! — Она попятилась и вышла из комнаты, качая головой, как кукла.

Мария почти забыла, каково это — испытывать на себе безмерное восхищение других людей, но теперь оно казалось таким же далеким, как и проклятия на улицах Эдинбурга. И то и другое являлось неким символом, а человек внутри этого символа ходил, дышал и спал, словно облаченный в невидимые доспехи.

Теперь Елизавете официально сообщат о ее прибытии. Мария аккуратно расправила лист бумаги. Больше не будет рисунков углем на носовом платке.

Она начала писать. Нужно все объяснить Елизавете. Мария начала с Риччио, и, по мере того как воспоминания возвращались к ней, письмо становилось все более пространным. Ей казалось, будто она уже стоит перед Елизаветой и та слышит ее слова, словно они связаны друг с другом симпатической магией.

## Королева в изгнании. 1568–1587

III

Елизавета сидела перед открытым окном в Гринвиче, пытаясь заниматься двумя вещами одновременно. Ее советники утверждали, что на самом деле она может в одно и то же время делать четыре вещи: слушать собеседника, писать письмо, составлять планы и говорить от себя. Она поощряла их так думать, словно от этого в их воображении становилась более грозной; они напоминали ей маленьких детей, верящих, что у матери есть «глаза на затылке», которые могут увидеть, как они крадут сахар. Но сегодня ей с трудом удавалось заниматься даже двумя вещами: смотреть в окно на суда, стоявшие на якоре у берега Темзы, и сочинять письмо своей родственнице, королеве Шотландии, которая не переставала удивлять ее. Легкий бриз задувал в открытое окно, а запах воды манил. Только королева может оставаться в своих покоях в чудесный весенний день. Все нормальные люди гуляют на свежем воздухе, наслаждаясь майским солнцем и запахами распаханной земли. Ладно, когда письмо будет закончено… Она велит подать баржу, и они с Робертом совершат речную прогулку. Они будут петь песни и окунать руки в воду. Песни всегда лучше звучат на улице, где даже банальные вирши кажутся нежными и оригинальными.

Она вздохнула. Теперь что касается письма…

Королева Шотландии бежала из Лохлевена! Очередной отважный и дерзкий поступок. Нельзя было не восхищаться ею. Она обладала мужеством и упорством и, казалось, всегда находила сочувствующих, даже среди тюремщиков. Это любопытно. Она сделала врагами собственных советников, но ее охранники становились ее друзьями. Но что это говорит о ней как о человеке? Может ли она сместить регента? Можно ли отменить помазание ее сына? Слава Богу, что в своей обычной неторопливой манере Елизавета долго тянула с признанием нового короля. Теперь она могла ждать и смотреть на развитие событий.

«Они упрекают меня в этом, все они — Сесил, Роберт и Норфолк, — думала она. — Они не ценят мою осторожность и неспешность. Но эта черта довольно часто служит мне так же хорошо, как и решительные действия».

Ветер наполнял паруса кораблей, стоявших на якоре. Пора заняться письмом. Елизавета расправила лист бумаги и начала писать.


«Мадам,

я только что получила Ваше письмо из Лохлевена, но еще до его прибытия пришло известие о Вашем освобождении и долгожданном побеге. Остается воздать хвалу Богу, услышавшему Ваши молитвы. Я радуюсь Вашей свободе и тому обстоятельству, что подданные, которые стремятся ограничить свободу своего истинного монарха, не пользуются небесной благосклонностью. Остается лишь пожалеть, что Ваша любовь к тому, кто оказался недостойным ее, заставила Вас забыть о Вашей чести и положении и привела к утрате столь многих друзей.

Я, как Ваша родственница и королева, приложу все усилия, чтобы Вы вернулись на трон, но лишь в том случае, если Вы придете ко мне, а не отправитесь во Францию с целью привлечь французов на шотландскую землю. Не пытайтесь втайне заигрывать с ними в надежде на мое неведение: те, кто натягивает на лук две тетивы, могут стрелять дальше, но их выстрелы редко достигают цели.

Ваша верная родственница и сестра королева Елизавета».


Ну вот. Было ли предупреждение достаточно весомым? Французская нога — или ботфорты, которые они так любят, — не должна ступить на землю Шотландии. С другой стороны, лорды вряд ли покорно отступятся от своего. В Шотландии начнется очередная гражданская война.

Елизавета поежилась. Гражданская война в Шотландии. Гражданская война во Франции. Теперь призрак гражданской войны замаячил в Нидерландах, когда голландцы восстали против Испании.

«Я пойду на все ради того, чтобы предотвратить гражданскую войну здесь, в Англии, — подумала она. — Я буду предпринимать ложные маневры, обещать, угрожать и увиливать, идти на жертвы и компромиссы. Здесь не должно быть гражданской войны. Если потомки смогут сказать обо мне лишь то, что „во время ее правления в Англии царили мир и спокойствие“, этого будет достаточно для меня».

Теперь она могла выйти на улицу и подышать свежим воздухом. Она всегда испытывала странное беспокойство, когда имела дело с королевой Шотландии, как будто что-то ускользало от ее внимания. Сейчас с неприятным делом покончено… до поры до времени.

Когда Елизавета собиралась встать и направиться к выходу, раздался настойчивый стук. Это был гонец с двумя письмами, подписанными одной и той же рукой. С извиняющимся видом он вручил ей оба послания.

Королева взяла их. Одно оказалось пухлым, другое тонким. Сначала она вскрыла пухлый конверт. Наружу выпало кольцо в форме руки, державшей алмазное сердечко. Оно должно было соединяться с другим кольцом.

Письмо пришло от королевы Шотландии. Она написала его из Дандреннана. Елизавета опустилась на стул и внимательно прочитала его. Потом она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

Мария просит убежища в Англии! Она сошлась в битве с войсками регента в окрестностях Глазго и потерпела сокрушительное поражение. Теперь она бежит от врагов и просит свою родственницу Елизавету дать ей убежище, ссылаясь на кольцо с алмазом и обещание помощи.

Елизавета повернула кольцо и еще раз посмотрела на него. Она даже не помнила, как посылала его. Если это случилось на самом деле, кольцо было лишь подарком, который не следовало воспринимать всерьез, таким же, как портреты, миниатюры и другие безделушки, коими регулярно обмениваются особы королевской крови. Неужели… неужели Мария действительно верила в его силу? Нет. Никто не может быть настолько наивным. Королева Шотландии всего лишь разыгрывает хитроумную комбинацию.

Она не может приехать сюда. Это немыслимо! Однако… если она прибудет во Францию, это будет плохо для Англии. Она обратится к своим французским родственникам и убедит их присоединиться к беспорядкам в Шотландии. Испания… нет, это невозможно. О Господи! Лучше иметь ее… где?

Елизавета вскрыла второе письмо, пробежала его глазами и почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица.

Мария уже в Англии! Эта женщина даже не стала ждать ответа и сразу же приняла решение, на свой надменный манер. «Она даже не вспомнила обо мне и о том, в каком неловком положении я окажусь, — сердито подумала Елизавета. — Как она посмела?» Негодуя на себя за то, что она испытывает лишь гнев, а не сочувствие, королева совладала со своими чувствами и медленно перечитала письмо.


«…Обманутые коварством неприятеля, мои люди атаковали в полном беспорядке, поэтому, несмотря на двукратное численное преимущество, оказались в ловушке и волей Божьей потерпели поражение, а многие попали в плен или были убиты. Враги же преградили мне путь в Дамбертон; они со всех сторон выставили караулы, чтобы убить или пленить меня.

Но Бог в Своей бесконечной милости уберег меня от зла, и я спаслась вместе с лордом Хэррисом, который отправился в Ваше королевство вместе с другими джентльменами. Я уверена, что, услышав о жестокости моих врагов и о том, как они обращались со мною, согласно Вашему доброму расположению и моей вере в Вас, Вы не только обеспечите мою безопасность, но также окажете помощь и содействие в моем справедливом деле, и я попрошу других королей и монархов поступить равным образом.

Прошу Вас встретиться со мной как можно скорее, ибо я нахожусь в прискорбном состоянии не только для королевы, но и для обычной женщины. Когда я совершила побег, то не имела ничего, кроме того, что было на мне, и проскакала шестьдесят миль в первый же день, а далее не осмеливалась продвигаться, кроме как по ночам. Если Вы соизволите проявить сочувствие ко мне и к моему бедственному состоянию, о котором я более не смею упоминать, то я постараюсь не докучать Вам. Молю Бога, чтобы Он даровал Вам крепкое здоровье и долголетие, а мне — терпение и утешение, которое надеюсь получить от Вас.

Ваша преданная и любящая сестра, родственница и освобожденная пленница королева Мария».


Где она сейчас? Елизавета видела, что письмо пришло из Уоркингтона, прибрежного городка в окрестностях Карлайла. Должно быть, Мария приплыла на небольшом судне. Внезапно она представила это: растрепанную королеву и растерянных придворных, не знающих, куда им податься… Мария походила на обнаженного человека, который выбегает из горящего дома прямо в сугроб, чтобы замерзнуть там. Должно быть, она обезумела, либо мужество и хитроумие наконец оставили ее. У каждого есть свой предел, о чем хорошо знают изобретатели дыбы и «железной девы». Мария так долго жила в кошмаре, что это, должно быть, свело ее с ума.

«Я должна послать за ней, — подумала Елизавета. — Да, должна. Одно лишь милосердие требует этого. Я не стану умножать ее страдания».

Но разумеется, сначала нужно сообщить эту необыкновенную новость членам Тайного совета. Они должны быть в курсе событий.

Члены Тайного совета вовсе не обрадовались мысли провести в четырех стенах этот чудесный майский день. Иногда в окно залетала пчела, растерянно жужжала, но в конце концов на ощупь находила путь на волю. Советники завидовали пчелам. Им приходилось сидеть в парадном облачении так долго, как требовала их госпожа и королева. Сегодня она выглядела взволнованной.

— Мои дорогие советники, — начала она и покосилась на Сесила. — На нашей северной границе произошло важное событие, которое может повлечь еще более значимые последствия. Не буду держать вас в неведении: королева Шотландии бежала в Англию. — Она выждала паузу и убедилась, что все правильно поняли ее. — Уже сейчас она находится в Карлайле под опекой заместителя городского коменданта сэра Ричарда Лоутера. Она отдается на нашу милость и хочет прибыть к нам.

Люди переглядывались, как будто каждый ожидал, что его сосед более осведомлен в происходящем, чем он сам. Лишь Сесил, главный советник королевы, с самого начала бесстрастно смотрел прямо перед собой.

— Она ожидает ответа, — продолжала Елизавета. — Должна ли я принять ее?

— Почему она хочет явиться сюда? — спросил Роберт Дадли.

— По ее словам, она хочет все объяснить, чтобы я убедилась в справедливости ее притязаний и помогла ей вернуться на трон.

— А к чему склоняется ваше величество? — поинтересовался Сесил и погладил свою раздвоенную бородку.

— К тому, что мне следует послать за ней, — ответила Елизавета. — Несчастная леди находится в отчаянном положении.

— А! — только и сказал он.

Елизавета посмотрела на герцога Норфолкского:

— А что скажете вы как первый среди пэров и главный землевладелец в Англии?

Герцог, тридцатилетний ветеран трех брачных кампаний, выглядел немного растерянным.

— Я бы сказал… думаю, вы должны тщательно изучить ее, прежде чем допустить в свое присутствие. Не смотрите на нее прямо; пусть кто-нибудь другой сделает это. Я слышал, что она обладает силой зачаровывать других людей и подчинять их своей воле.

Елизавета рассмеялась:

— Значит, мы должны выбрать жертву, отправить ее на север и посмотреть, что с ней станет? Возможно, этому несчастному придется идти задом наперед и держать перед собой зеркало, чтобы видеть ее! Не хотите ли попробовать?

— Н-нет, ваше величество. — Он тяжело сглотнул, и его кадык заходил вверх-вниз.

— Если я пошлю за ней, где мы ее разместим? — спросила Елизавета. — Следует ли подготовить дворец для нее?

— Нет, ваше величество, — отрезал Роберт Дадли. — Такой жест будет слишком щедрым. Кроме того, это будет скрытое признание, что вы считаете ее своей наследницей.

— О! Тогда, может быть, стоит подготовить ей апартаменты в одном из моих собственных дворцов?

— Не нужно этого делать! — произнес сэр Фрэнсис Ноллис, двоюродный дядя королевы и глава протестантской партии. — Ее не следует допускать в ваше августейшее присутствие до тех пор, пока она… не покажет себя достойной этого. Я имею в виду, что она должна быть оправдана в преступлениях, заставивших ее бежать из собственной страны, и суд над ней не должен быть таким откровенным фарсом, как слушание обвинений, выдвинутых против графа Босуэлла. Тот суд был позорным извращением закона, которое лишь подтвердило его вину. — Лицо говорившего раскраснелось от гнева и отвращения.

— Я вынужден возразить, — сказал граф Сассекский, шурин герцога Норфолкского, известный своей склонностью к католической фракции. — Наша милостивая королева — не судья. Она сама говорила, что не желает открывать окна в человеческие души.

Молодой Кристофер Хаттон, повернув миловидное лицо к королеве, почтительно произнес:

— Я сам видел королеву Шотландии, когда имел честь представлять ваше величество на церемонии крещения в Эдинбурге. Я готов подтвердить, что она благороднейшее существо и к ней нужно относиться с честью и уважением. Давайте не будем показывать себя такими же свирепыми негодяями, как ее лорды в Шотландии. Мы англичане и гордимся собой, нашими законами, правосудием и обходительностью.

Елизавета вздохнула:

— Ах, не знаю, что и делать. Мое сердце взывает к милосердию, но советники предостерегают меня и просят опасаться ядовитой змеи.

— Полагаю, будет лучше временно задержать ее, пока вы предпринимаете необходимые меры для ее безопасности, — наконец заговорил Сесил. — Мы знаем, что теперь для нее не осталось безопасных мест. Отправиться во Францию и снова заявить о своих притязаниях на ваш трон, как она однажды сделала, будет в высшей мере неразумно для нее. Сходным образом Испания может возобновить свои претензии. И наконец, мы знаем, что, если она сейчас вернется в Шотландию, ее немедленно казнят. Единственный способ нормально вернуться в Шотландию — которая является единственным подобающим местом для нее, — заключить некую договоренность с лордами. Возможно, вы согласитесь признать малолетнего короля в обмен на разрешение для нее править от его имени, пока он не достигнет совершеннолетия? Но для организации таких переговоров нужно время. — Он вскинул руки в притворно-беспомощном жесте.

— Да… — Елизавета на мгновение задумалась. — Возможно, вам, Ноллис, придется отправиться в Карлайл в качестве моего представителя. Насколько я понимаю, граф Нортумберлендский уже поспешил к ней и попытался увезти ее в свой фамильный замок Олнвик. У них с Лоутером дело едва не дошло до драки. Католики со всех сторон стекаются к ней и выказывают ей всевозможное почтение… Жители этого города всегда тяготели к старинным традициям и старой религии. Да, Ноллис, вы отправитесь к ней, к моей дражайшей сестре, и сообщите ей, что я не могу принять ее в нынешнем состоянии.

Ноллис выглядел расстроенным:

— Но… но разве я не могу сообщить ей ничего, кроме этого? И должен ли я потом разрешить ей отправиться туда, куда она захочет?

— Разумеется, нет!

— Но если мы не можем принять ее и нам нечего предложить, то ей придется искать свою удачу где-то еще.

— Мы можем кое-что предложить ей, — сказал Сесил. — Мы будем выступать в роли посредников и настаивать на том, чтобы мятежные лорды оправдались перед нами. Если они не смогут представить убедительных доказательств того, что их действия вызваны необходимостью, то мы восстановим королеву Марию в ее правах. — Он важно кивнул, словно в подтверждение своих слов.

— А если они представят доказательства? — настаивал Ноллис.

— Тогда мы найдем какой-нибудь способ, позволяющий им остаться у власти при условии, что королева Мария сможет вернуться в Шотландию без угрозы для ее жизни.

— Вашей задачей будет убедить королеву Марию в том, что независимо от развития событий она вернется в Шотландию и ее безопасность будет гарантирована, — сказала Елизавета.

— Довольствуется ли она этими заверениями или будет стремиться к большему? — спросил Уолсингем, угрюмый молодой человек, который был доверенным помощником Сесила. — Возможно, она только рада покинуть Шотландию и выйти на более широкую сцену, где сможет играть действительно важную роль.

— Сомневаюсь, что у нее есть такие честолюбивые намерения; скорее всего, они развеялись после взрыва в Кирк-о-Филде, — медленно проговорила Елизавета.

— Высокие устремления умирают нелегко, — настаивал Уолсингем. — Вскоре Шотландия может показаться ей кошмаром, к которому она не захочет возвращаться, в то время как Англия — наиболее подходящее место для удовлетворения ее аппетитов.

— Так или иначе, мы не должны доводить ее до отчаяния. Ноллис, вы утешите ее и заверите в нашем любящем участии. Мой единственный интерес состоит в том, чтобы уладить разногласия между нею и ее подданными.

— Когда я должен ехать? — спросил Ноллис, примирившийся со своей участью.

— Как можно скорее, — отозвалась Елизавета. — Завтра. И не забудьте прихватить зеркальце.


После того как советники вышли из комнаты, Сесил благоразумно задержался. Как единственный член Тайного совета, уже знавший о прибытии Марии, он имел время для подготовки меморандума по этому вопросу. Его меморандумы, в которых он каждый раз рассматривал доводы за и против в упорядоченной форме, были широко известны. Теперь он достал из-за пазухи лист бумаги.

— Ах, дорогой Сесил, я ждала этого. — Елизавета взяла документ. — Как долго вы трудились над ним?

— Всю ночь, ваше величество. Должен признаться, это дело глубоко тревожит меня.

— Похоже, ваш Уолсингем опасается худшего.

— Он… бдительный человек, ваше величество.

— О, Сесил, что мне делать?! — воскликнула она. — Я никогда не оказывалась в таком затруднительном положении!

Сесил невольно улыбнулся:

— Вы не раз оказывались в худшем положении, когда на кону стояла ваша жизнь. И вы всегда поступали дальновидно и благоразумно; не сомневаюсь, что вы и сейчас поступите так же. Но помните, что вы имеете дело с человеком, который един в двух лицах. Есть Мария, помазанная королева, отстраненная от власти и подвергнутая гонениям, которая сейчас не знает, где приклонить голову. Эта женщина потеряла мужа и сына, свой трон и свою страну. Как и вы, она человек из плоти и крови, который дрожит от холода и страдает от голода. Она пробуждает жалость. Другая Мария — это политическая креатура, орудие католической церкви, которое может быть каким угодно — даже деревянным с зеленой кровью, если оно может служить их символом. Эта женщина — ваш смертельный враг. Она внушает страх и уважение. Относиться к одной с жалостью и добротой, а к другой с опаской и осторожностью, когда обе уживаются в одном теле, — чрезвычайно трудная задача.

— Почему она отправилась сюда?! — воскликнула Елизавета.

— Вы должны быть благодарны за то, что она сейчас не во Франции, — настаивал Сесил. — Вы можете воспользоваться этим обстоятельством в своих целях.

— Ох, оставьте меня, — устало произнесла Елизавета. — Дайте мне изучить ваши доводы.

После его ухода она развернула документ и начала изучать его. Страница была исписана аккуратным почерком Сесила.


Pro Regina Scotorum[5]

Она добровольно явилась в Англию, доверившись обещанию помощи от королевы Елизаветы.

Она была незаконно осуждена, ибо подданные схватили ее, заточили в тюрьму, обвинили в убийстве ее мужа и не дали ей возможности лично ответить на обвинения или выступить в свою защиту в парламенте, который осудил ее.

Она королева, не подвластная никому и не обязанная по закону отвечать перед своими подданными.

Она предлагает оправдать себя в присутствии Елизаветы.


Con Regina Scotorum

Она способствовала убийству своего мужа, которого сделала публичной фигурой, равной ей по своему положению. Таким образом, ее подданные были обязаны найти и покарать преступника.

Она защищала Босуэлла, главного убийцу, и поддерживала его замыслы.

Она обеспечила его оправдание с помощью юридических уловок.

Она способствовала его разводу с законной женой.

Она притворилась, что Босуэлл насильно овладел ею, а потом вышла замуж за него и упрочила его власть до такой степени, что никто из вельмож не осмеливался перечить ей.

Босуэлл насильно удерживал ее, однако, когда ее дворяне пришли ей на помощь, она отказалась отречься от него и способствовала его бегству.

Судя по всему, ее величество, королева Елизавета не может помочь ей, допустить ее в свое присутствие, вернуть ее на трон или позволить ей покинуть Англию до суда над нею.


Значит, будет суд. Другого выхода не остается. Елизавете казалось, что мир в ее стране, так тщательно взращиваемый в течение десяти лет, теперь находится под угрозой. Королева Шотландии пришла, чтобы посеять раздор в ее владениях.

IV

Мария подождала, пока Мэри Сетон наконец не заснула, а потом встала и подошла к окну. Она стояла, мечтательно глядя на пологие холмы и лощины вокруг замка. «Странно, что мне так не хотелось приезжать сюда, — подумала она. — Я противилась отъезду из Карлайла и даже заявила, что им придется связать меня и увезти насильно. Все сразу же перепуталось. Елизавета вела себя странно; она заставила лорда Хэрриса ждать две недели, прежде чем приняла его в своих покоях, и запретила лорду Флемингу отплыть во Францию. Она прислала мне безобразную поношенную одежду, хотя Ноллис пытался сделать вид, будто одежда предназначена для моей прислуги. Она отказалась встретиться со мной, пока меня не освободят от подозрений в причастности к убийству, как будто я могу осквернить ее, если это произойдет раньше. Но потом я начала понимать, что если она собирается вернуть меня на престол, то ей нужно выглядеть беспристрастной и выступать в роли третейского судьи, иначе лорды не станут договариваться с ней. Как она умна! Она заставила лорда Джеймса согласиться на судебное слушание».

Теплый ветерок, напоенный ароматом жимолости, легкими порывами влетал в окно. Замок Болтон, расположенный в пятидесяти милях дальше от границы с Шотландией, чем Карлайл, в середине июля стал ее домом. Он стоял на гряде холмов в западной части Йоркшира. Елизавета сообщила, что Марии нужно переехать туда, чтобы находиться поближе к ней. Но королева Англии по-прежнему оставалась на расстоянии двухсот миль от нее. Какой в этом смысл?

Сам Болтон имел живописный вид: высокий замок, состоявший из четырех башен, соединенных куртинами в виде квадрата с пустым центром. В середине находился мощеный внутренний двор с мощно укрепленными воротами и караульной будкой. Четыре комнаты Марии располагались на верхнем, третьем, этаже замка. Интересной особенностью Болтона была система дымоходов, проложенных в стенах, которые равномерно распределяли тепло от каминов, хотя летом это не имело большого значения. Но зимой… правда, к зиме они должны уехать отсюда. У нее не будет возможности сравнить это отопление с изразцовыми комнатными печами в Фонтенбло, которые она помнила с детства.

Мария высунулась из окна и глубоко вздохнула. Она чувствовала себя совершенно здоровой и отдохнувшей, и ее настроение поднималось с каждым днем. Она с нетерпением ожидала судебного заседания, чтобы наконец сказать правду перед людьми, которые не являлись шотландцами, но чье решение будет непререкаемым для шотландских лордов.

Она на цыпочках вернулась в комнату. Ей выделили просторные апартаменты, хотя пришлось позаимствовать мебель из всех соседних поков, чтобы как следует обставить их. Даже небольшая спальня была достаточно просторной, чтобы отгородить часть комнаты складной ширмой; Мэри Сетон спала в другом конце комнаты. Ей и большой группе других слуг и сторонников позволили сопровождать ее, а леди Дуглас прислала вещи, оставленные Марией во время бегства. Она даже написала любезную сопроводительную записку. Что ж, леди Дуглас, как бывшая любовница короля, была хорошо знакома с превратностями судьбы. Она потеряла свою пленницу, но ее сын Дуглас мог получить в жены особу королевской крови, если удача улыбнется ему. Мария знала, что она думает об этом. Она отдавала должное выдержке пожилой дамы; даже проигрывая, опытный игрок всегда может рассчитывать на благоприятный исход событий.

Убедившись, что Мэри Сетон спит и она не потревожит ее, Мария тихо прошла в соседнюю гостиную, зажгла свечу на письменном столе и взяла книжку с пустыми страницами, полученную в подарок от семьи Карвен. Возможность писать о чем угодно и когда угодно показалась ей таким приятным новшеством, что это превратилось для нее в ежедневное занятие. Раньше ее никогда не окружали исключительно друзья; здесь все разделяли ее изгнание, заплатив большую для себя цену, и они не станут использовать против нее все, о чем она напишет.

Раньше Мария сочиняла стихи и мнила себя талантливой поэтессой — по крайней мере Брантом говорил об этом. Опьяненная любовью к Босуэллу, она писала ему стихи; не слишком хорошие, так как у нее не было времени думать о метафорах, аллегориях и даже об оригинальных рифмах. Но раньше она никогда не писала эссе или бытовые очерки. Все ее письма, кроме любовных, были политическими.

Мария раскрыла дневник. Последняя запись датировалась 3 августа 1568 года.


«Здешние места — их называют Уэнслидейлом — очень мирные и зеленые и сильно отличаются от Шотландии. Мы находимся в центре страны, далеко от моря, и в здешнем воздухе нет соли. Это одно из тех мест, где человек может провести всю жизнь, не опасаясь вторжения. Вокруг пасутся стада, и молочницы утром и вечером проходят по тропинкам с ведрами в руках.

Теперь я больше привыкла к замку; лорд Скроуп, мой новый „хозяин“, прилагает все силы к тому, чтобы я оставалась довольна. Леди Скроуп поджидает меня и шепчет мне на ухо о многочисленных достоинствах своего брата, герцога Норфолкского. Но он уже трижды был женат! Разумеется, они могут сказать то же самое про меня. Странно, что это всегда звучит хуже, когда речь идет о другом человеке. Если слышишь „У него было три жены“, то первая мысль, которая приходит в голову: „Я не хочу стать четвертой!“ Она намекает — разумеется, очень деликатно, — что герцог отчаянно нуждается в супруге и, если я рассмотрю этот вариант, Елизавета останется довольна.

Но если Елизавета останется довольна, зачем говорить об этом шепотом?»

Теперь она открыла чистую страницу и написала:


«20 августа 1568 года.

Так много перемен за три недели! Мне стало гораздо спокойнее. Я пишу Елизавете, и она отвечает. Лорды согласились прибыть на судебное слушание. Итак, скоро я брошу обвинения в лицо лорду Джеймсу и Мортону, с его жуткой рыжей бородой, и Мейтленду… Я громко и ясно скажу всему миру, кто они такие. Я расскажу о сговоре в Крейгмиллере, когда они предложили избавиться от Дарнли. О, наконец-то я смогу объявить об этом! Сколько еще темных тайн мне придется раскрыть!

Думаю, это Сесил предостерег Елизавету от желания более открыто встать на мою сторону. Французский и испанский послы в Лондоне держат меня в курсе событий. Теперь мне известно больше, чем я когда-либо знала в Шотландии. Здесь нет лорда Джеймса, который перехватывал мою корреспонденцию. Но все же в Карлайле было лучше. Замок Болтон занимает такое уединенное положение, что никто не приезжает сюда. Он похож на тайное убежище посреди цветущей долины.

Семья Скроупа всегда симпатизировала католикам. Они принимали участие в „Благодатном паломничестве“[6] против Генриха VIII тридцать лет назад и дорого заплатили за это. На моем этаже находится красивая часовня, которую первый лорд Скроуп построил как поминальную молельню, где монахи могли возносить молитвы за упокой души Ричарда II. Увы, здесь больше нет монахов, поэтому его душа, наверное, до сих пор пребывает в чистилище. Но я сама хожу туда молиться, и никто не запрещает мне этого делать.

Я слышала, что многие местные семьи сочувственно относятся к старой вере; в конце концов, прошло лишь десять лет с тех пор, как Англия была католической страной. Воспоминания живут долго. Знатные роды Северной Англии, в том числе графы Нортумберлендский и Уэстморлендский, почти открыто называют себя католиками. Нортумберленд объявил себя моим сторонником и прислал мне некоторые принадлежности для религиозных обрядов, и, хотя герцог Норфолкский официально считается протестантом, его жена католичка, а сын склоняется к католичеству. Здесь я нахожусь среди друзей, и некоторые осмеливаются заявлять об этом более открыто, чем другие. Граф Нортумберлендский заверил меня, что при необходимости сможет привлечь других пэров на мою сторону.

Меня далеко не так строго охраняют, как если бы я находилась в руках лорда Джеймса. Здесь есть гарнизон, расквартированный в юго-восточной башне, но мои комнаты на западной стороне выходят в чистое поле. Я нахожусь на высоте пятидесяти футов, но могла бы бежать, спустившись по веревке, если бы имела лошадей. Однако если я попытаюсь бежать, это будет выглядеть так, словно я боюсь предстоящего суда. Нет, здесь я более сильна, хотя кажусь беспомощной и даже не имею собственной лошади. Я должна ждать, и это самое трудное для меня, так как противоречит моей натуре, в чем мы сходны с Босуэллом. Мы оба подвергаемся суровому испытанию.

Я слышала, что Босуэлл добился аудиенции у короля Фредерика на Новый год, но его так и не отпустили. Он предложил уступить Норвегии право на Шетландские и Оркнейские острова в обмен на свободу, но это возымело обратное действие: Фредерик преисполнился решимости держать его под стражей и торговаться с лордами насчет островов. Лорд Джеймс заявил, что в Шотландии Босуэлл является осужденным преступником и его следует выдать. Фредерик сослался на то, что перевозка важного и хитроумного заключенного потребует целой эскадры судов, которой он, увы, в настоящее время не располагает. Лорд Джеймс предложил прислать в Данию палача для удобства Фредерика. Должно быть, понимая, с каким подлецом он имеет дело, король отклонил это „любезное“ предложение. Итак, Босуэлл в безопасности, и, судя по всему, удобно размещен в губернаторской крепости в Мальмё. Почему он не сбежал оттуда? Мне нужно более подробно узнать об условиях его содержания. Должно быть, его строго охраняют… но получил ли он хотя бы одно из моих писем? Сама мысль о том, что это не так, невыносима мне.

Когда я вернусь на трон — о да, тогда Фредерик освободит его и вернет домой на королевском флагмане, с репарациями и извинениями за столь неподобающее обращение. Тогда прошлое станет дурным сном, и вечером мы посмеемся над нашими невзгодами и вспомним о том, как справлялись с ними… Лохлевен и Берген, Карлайл и Копенгаген, Болтон и Мальмё. Разумеется, он знает моих тюремщиков, лэрда Лохлевена и леди Дуглас, но он не знаком с сэром Фрэнсисом Ноллисом, вице-камергером Елизаветы. Это обходительный и многострадальный джентльмен. Он нежно любит свою королеву, и думаю, не только потому, что его жена происходит из семьи Анны Болейн и таким образом связана с ней родственными узами. Он любит королеву так, как я никогда не видела раньше, ни во Франции, ни в Шотландии. Он обожает и глубоко чтит ее, что выглядит странно, поскольку он гораздо старше ее. Я пыталась заставить его шутить насчет нее, но, хотя он рассказывает много забавных историй о ней, он никогда не отпускает шуток на ее счет. О, это очень трудно объяснить… язвительный юмор без шуток.

Лорд Скроуп: такой чинный и пухлый, словно фаршированный каплун. Его шея особенно толстая и круглая, так что, когда он поворачивает голову, ему приходится двигать плечами. Тем не менее он тоже любезен. Я нахожусь в обществе приятных людей в приятном месте по сравнению с животными, которые называют себя людьми и прячутся в своих замках на продуваемых ветрами утесах в Шотландии».


«Слишком много прилагательных, — подумала она, перечитав последнее предложение. — Но Шотландия как будто требует множества прилагательных, так что пусть все останется как есть».

* * *

«8 сентября 1568 года.

Рождество Блаженной Девы Марии. Я встала рано и помолилась в часовне. Мне не разрешают иметь священника. Когда я попросила об этом, мне ответили: „Теперь в Англии нет католических священников“. Какое наказание они навлекают на себя подобными словами! Вместо этого Ноллис привел реформистского проповедника, который попытался обратить меня в свою веру. Он ежедневно „наставляет“ меня в англиканском вероисповедании, чем доставляет удовольствие Ноллису. Я делаю вид, что готова порадовать его. Но потом я открываю молитвенник, беру четки и молю Деву Марию простить меня.

О Норфолке все чаще говорят как о претенденте на мою руку. Меня заверяют, что многие могущественные люди при дворе благосклонно относятся к такому браку — к примеру, Роберт Дадли, графы Арундел и Пемброк, а также Николас Трокмортон, мой старый знакомец и английский посол. Видимо, они считают, что так он сможет играть роль нового „хозяина“, выбранного англичанами, чтобы держать меня на коротком поводке. (Это напоминает предыдущее предложение Елизаветы заключить брак с ее дорогим Дадли. Он по-прежнему не женат, но она явно не хочет повторять свое предложение.) Они полагают, что таким образом меня можно будет держать в резерве для наследования престола.

Почему никто не вспоминает, что я уже замужем? И они еще говорят, будто у меня короткая память? Уже ходили разговоры о том, чтобы выдать меня замуж за Филиппа Испанского, Джорджа Дугласа или Гамильтона, недавно овдовевшего в третий раз. О, какими же старыми мы становимся! А сегодня — я едва не лопнула от смеха — почтенный Фрэнсис Ноллис предложил кандидатуру своего родственника Джорджа Кэрри. Если они в самом деле считают меня убийцей, то их цинизм и честолюбие постыдны и достойны всяческого осуждения. Даже Макиавелли покраснел бы от такого двуличия!»

* * *

«29 сентября 1568 года. День Святого Михаила и всех Ангелов.

О! Я с трудом могу держать перо и еле дождалась темноты, чтобы остаться наедине с собой. За обедом мне хотелось крикнуть Ноллису в лицо: „Вы с самого начала знали об этом!“

Мне не позволят присутствовать на судебном слушании. Я вынуждена говорить через своих представителей. Но как они смогут говорить моими собственными словами? Они — это не я. Я надеялась, что наконец смогу встретиться с предателями лицом к лицу, но нет: это им разрешат лично присутствовать в зале. И кому — лорду Джеймсу, Мортону, Мейтленду и главному „праведнику“, лорду Линдсею! Однако я останусь здесь, в сорока милях от Йорка, где состоится судебное заседание.

Самой Елизаветы там тоже не будет. Она пришлет герцога Норфолкского, сэра Ральфа Сэдлера (моего врага с колыбели!) и графа Сассекского, своего камергера, который ненавидит Шотландию больше всех остальных. Насколько мне известно, он рассказывал Елизавете, что дед учил его никогда не доверять шотландцам или французам. Из этих троих только Норфолк не считает меня злодейкой.

Теперь я должна найти представителей, которые будут говорить от моего лица, как будто кто-то и впрямь может это сделать.

Но хуже всего, что Елизавета разрешила лордам представить „Письма из ларца“ как свидетельство на суде, а мне до сих пор даже не предоставили возможности увидеть их! Не имею представления, что это такое. Письма и стихи, которые я писала Босуэллу? Может быть, они были переписаны и перекроены по их усмотрению? Или это обычные фальшивки? Как мне ответить на них, если я даже не знаю, о чем там говорится?

Я узнаю собственные слова, даже переписанные другой рукой и переведенные на другой язык. Несомненно, слова, вырванные из контекста (или, хуже того, помещенные в новый контекст), выставят меня в дурном свете. Однако я не убивала Дарнли. Многие другие принимали участие в этом и пытались обвинить Босуэлла после убийства — плакаты, подброшенная бочка и лицедеи, изображавшие его в ту ночь на улицах Эдинбурга. Сами лорды сделали это — те самые люди, которые теперь готовы представить эти письма.

О Господи, меня предали!»

* * *

Люди начали собираться в зале заседаний в Йорке; по странному совпадению, это был зал, обставленный Генрихом VIII для приема Якова V, когда они собирались встретиться в 1547 году. Король Шотландии уклонился от встречи из опасения попасть в плен. Теперь здесь решалась участь его пленной дочери.

Люди рассаживались на длинных скамьях, шелестели бумагами и старались выглядеть суровыми и сосредоточенными. Но вскоре на лицах появились улыбки: многие были знакомы и рады видеть друг друга.

— Сэдлер! Как поживает ваша дочь, которая собиралась выйти замуж за священника? — спросил лорд Джеймс. Сэдлер давно принимал участие в делах Шотландии.

— Спасибо, хорошо. А как ваша дражайшая супруга? О, лорд Бойд!

Последовала оживленная дискуссия о процедуре заседания и о том, что можно будет рассматривать в качестве свидетельств. Представители Марии предложили «жалобную книгу» для стороны лорда Джеймса. Он возразил на том основании, что собирается предоставить собственные улики. Он достал серебряный ларец и почтительно поставил на стол, но отказался открыть крышку и лишь заметил, что Мортон расскажет, как ларец оказался у них. Все взоры были прикованы к загадочному ларцу.


Поздно вечером члены английской делегации с удивлением услышали стук в дверь. Это оказался Мейтленд, который тихо поинтересовался, не желают ли они ознакомиться с «Письмами из ларца» — разумеется, неофициально. Все согласились, и Мортон представил копии документов. Люди склонились над ними при свете свечи, читая и изумленно цокая языками.

— Жуткое дело, — пробормотал Норфолк. — Жуткое и отвратительное!

Он с жадностью продолжил чтение.


Днем, в перерыве между дискуссией о законности регентства лорда Джеймса и наследственных правах Гамильтонов, которые оно нарушало, Мейтленд потянул Норфолка за рукав и предложил ему прогуляться. Наступила золотая осень, и солнце ярко сияло в небе.

— Йоркшир очень живописен в это время года, — сказал Мейтленд. Он надеялся, что Норфолк согласится на прогулку верхом. Кроме того, он рассчитывал, что герцог прислушается к его предложению.

Мейтленд понимал, что пора представить «Письма из ларца» в надлежащем свете, и собирался сделать это как можно деликатнее, не называя лордов из своего ближнего круга отъявленными лжецами, которыми они являлись на самом деле. Он слишком хорошо узнал их за последние два года, и эти находки печалили его.

«Хотя я считал, что прошел закалку человеческими слабостями, теперь я понимаю, что был гораздо большим идеалистом, чем мне казалось, — думал он. — Лорды нарушили все свои обещания перед королевой и в моральном отношении показали себя хуже ее, независимо от ее плотских грехов. Разве сам Иисус не относился к таким грехам более снисходительно, чем к гордыне и алчности?»

— Да, в это время он выглядит особенно дружелюбно, — согласился герцог Норфолкский. Судя по всему, ему тоже хотелось погулять на свежем воздухе.

Они выехали за высокую городскую стену и направили лошадей вдоль берега Уза, решив заодно устроить соколиную охоту. Погода для такого случая выдалась идеальной. Они выпустили птиц, почти не заботясь о добыче и любуясь соколами, парившими высоко над головой.

— Должно быть, птицам трудно подолгу оставаться на своих насестах, — заметил Мейтленд, искоса наблюдая за герцогом, но тот никак не показал, что понимает скрытый смысл его слов. Видимо, его не зря считали лишь немногим умнее крестьянского быка.

— Да, их трудно дрессировать, — ответил он, причмокивая толстыми губами.

— Подумайте, насколько тяжело приходится беркуту, попавшему в силки. Для него разлука с небом еще горше.

— К счастью, их немного, и только королям позволено охотиться с беркутами. Все остальные, даже герцоги, довольствуются соколами или ястребами. Даже мне приходится это делать, хотя мои владения обширнее некоторых королевств. — Он кивнул с важным видом. — Знаете, мои угодья составляют более шестисот квадратных миль, и иногда я больше чувствую себя королем, чем настоящий монарх.

Соколы поднялись так высоко, что казались черными точками в ярко-голубом небе. Листья деревьев на берегу реки шелестели на ветру, словно писцы, перебирающие бумаги.

— Пожалуй, вы можете… — Нет, это будет слишком откровенно. — Дорогой Норфолк, как величайший из английских пэров, вы, несомненно, размышляете о будущем страны, где ваши предки пользовались таким огромным влиянием. — Мейтленд деликатно кашлянул. — У меня самого давно было видение об Англии и Шотландии, которые в один прекрасный день должны объединиться. Не силою меча, как делали тираны в былые времена, но мирными средствами. Совершенно ясно, что такой союз находится в интересах обоих королевств.

— Объединенное королевство от Дувра до Шетландских островов… да, это будет сильная держава, — согласился герцог.

— Иначе мы не можем надеяться на великое будущее. Скажу откровенно: теперь, когда огнестрельное оружие сделало длинный лук безнадежно устаревшим, мы находимся в крайне невыгодном положении перед Францией, более обширной и густонаселенной. Мы слишком уязвимы. Моя мечта — видеть нас такими сильными, как только возможно.

Мимо них прошли двое охотников, чьи собаки с шумом расплескивали воду впереди. Охотники сняли фуражки и почтительно поклонились Мейтленду и герцогу.

Герцог смотрел в сторону. Он явно не хотел брать наживку.

— Позвольте мне снова высказаться откровенно, — настаивал Мейтленд. — Если вы женитесь на королеве Шотландии, все неудобные вопросы будут сняты.

— Какие неудобные вопросы?

— Вопросы престолонаследия. Как известно, королева Елизавета не желает выходить замуж, а королева Мария явно не может править Шотландией самостоятельно. — Мейтленд сделал многозначительную паузу. — Могу ли я быть совершенно искренним? Королева Елизавета вряд ли оставит наследника; ей уже тридцать пять лет, и она не выказывает супружеских устремлений. Ее ближайшей наследницей из числа протестантов была Катерина Грей, но она недавно умерла. Англичане не потерпят королеву-католичку, будь то Мария Стюарт или кто-либо еще. Но если она выйдет замуж за английского протестанта, они останутся довольны; в конечном счете это нейтрализует ее католическую веру. Вы понимаете?

— Д-да, — пробормотал герцог.

— Ее сын Яков — не католик, поэтому он может стать наследником престола. С другой стороны, то же самое относится к детям, которых вы можете иметь с ней. Лорды Конгрегации больше не позволят ей править в Шотландии, да это и невозможно. Ее правление превратилось в череду заговоров и мятежей, и если она освободится, то снова пошлет за Босуэллом, а лорды не потерпят этого. Зато под вашей опекой…

— Но она убийца! — возразил Норфолк. — Я не хочу жить с убийцей!

— Откуда вы знаете, что она убийца?

— Из этих писем! Там полно грязных, отвратительных подробностей. А в вашем обвинительном акте, который подготовил Бьюкенен, ясно сказано, что она осквернила себя связью с Босуэллом. Нет, я никогда не прикоснусь к такой женщине!

— Ах, эти письма! — Мейтленд рассмеялся. — Лорд Мортон клянется, что они были обнаружены именно так, как он говорит, но мы не знаем, что именно он обнаружил. У него в запасе имелся целый год для подготовки содержимого ларца. Достоверность этих писем находится под таким же вопросом, как честность Мортона.

Герцог закусил губу.

— Его честность весьма сомнительна.

— Это еще мягко сказано. Я знаю, что во дворце хранились и другие письма, которые Мортон не счел нужным показать нам в то время. Скорее всего, это были любовные письма от женщины из семьи Трондсен.

— Кто это такая?

«Неужели Норфолк ничего не знает?» — подумал Мейтленд.

— Норвежская любовница Босуэлла. После того как он бросил ее, она прибегла к тому, что делают все отвергнутые любовницы: отомстила ему.

— Как? Заразила его сифилисом?

Боже, как он глуп!

— Разумеется, нет, — терпеливо ответил Мейтленд. — В таком случае ее радость омрачил бы сам факт болезни. Нет, это судьба позволила ей совершить возмездие. Сначала западный ветер отнес Босуэлла к побережью Норвегии, а потом обстоятельства сложились таким образом, что он был вынужден предстать перед судом Эрика Розенкранца, вице-короля Норвегии в Бергене, чтобы получить разрешение продолжить свой путь. Но Эрик оказался двоюродным братом Анны Трондсен, и, когда судья поинтересовался, есть ли у кого-либо претензии к Босуэллу, она выступила с обвинениями, которых он меньше всего ожидал в тот момент. Это лишило его возможности обрести свободу.

— Боже мой! — Норфолк выглядел потрясенным.

— Слушание показаний Анны отложило его отъезд на достаточно долгое время, чтобы к нему возникли другие вопросы. Его отправили в Данию для дальнейшего расследования. Сейчас он находится в крепости Мальмё и надеется на милость короля Фредерика.

— Так вот почему Босуэлл попал в тюрьму! Вот как они добрались до него!

— Судьба, Норфолк, судьба. Былые грехи преследовали его, и он не смог спастись от них. Анна обвинила его в Скандинавии, но оказала невольную услугу шотландским лордам. Босуэлл хранил ее письма как раз для такого случая, в качестве доказательства ее требовательности и бурного темперамента, если когда-либо возникнут вопросы о причинах его обращения к ней. Но они попали в руки его врагов — Мортона и остальных. Дальнейшее нетрудно предсказать.

— Ясно.

— Помните, что «Письма из ларца» неоднократно копировались. Те, которые вы видели, не являются оригиналами. Туда легко было вставить несколько фраз от Анны Трондсен, плюс собственные идеи Мортона.

Мейтленд перевел дух. Он не был до конца уверен, что так и случилось на самом деле, но все указывало на это. Стиль писем, представленных лордами, оказался слишком разным даже в соседних абзацах, а некоторые чувства и выражения были совершенно несовместимы с тем, что Мейтленд знал о характере королевы. Она была страстной и порывистой, иногда буйной и сердитой, но никогда не унижалась, не выглядела мелочной и плаксивой.

Норфолк выглядел сильно озадаченным:

— Но…

— И даже если королева причастна к убийству, она имела веские основания для этого, — продолжал Мейтленд. — Она полюбила лорда Дарнли и осыпала его почестями, но он отплатил ей супружеской неверностью и публичным пьянством. Ни одна сильная духом женщина не стала бы терпеть этого. Можете ли вы представить королеву Елизавету в таком положении?

— Разумеется, нет, — со смехом ответил герцог.

— Подумайте об этом, Норфолк. Подумайте об услуге, которую вы можете оказать обоим королевствам, о душевном спокойствии вашей собственной королевы и долгожданной свободе для другой королевы! Кроме того, она наконец сможет обрести мужа, достойного трона.

* * *

После обычного полдника, прежде чем позвать Сесила, Елизавета провела некоторое время за чтением римской истории. Чтение исторических трудов всегда успокаивало ее и напоминало, что лучший способ вершить современную историю — знать о прошлых событиях и тщательно продумывать свои действия.

Он вытянула ноги перед камином с ароматными вишневыми дровами, ярко и беззвучно пылавшими перед ней, и снова погрузилась в чтение. Потом она неохотно отложила книгу и вызвала Сесила.

Он явился сразу же и с натянутой улыбкой предложил ей подарок:

— Это на Новый год, ваше величество.

— Ах да. Год Господа нашего, 1569-й. Можно открыть? Мне нужно что-нибудь для поднятия настроения. Боюсь, сейчас я не в духе.

— Вас можно понять. Это не официальный подарок, который я вручу на придворной церемонии, а кое-что для вашего личного использования. — Сесил похлопал по обертке: — Надеюсь, вы останетесь довольны.

— Что ж, спасибо. — Она развернула подарок и обнаружила длинный футляр с прикрепленным конвертом. — Вы сочинили стихи, — с радостным удивлением добавила она.

— Поскольку так делают все придворные, я решил, что стоит попробовать.

Елизавета пробежала взглядом строки:

— Совсем неплохо. Думаю, вы становитесь только моложе с возрастом. Лишь молодые люди понимают стихи. А теперь… — Она открыла длинный футляр. — Что это? Ах! — Она достала ажурный веер изысканной работы. Его лопасти украшали резные арабески, а шелковую основу — чередующиеся розы и лилии; нижняя половина веера состояла из тонкого кружева. — О, Сесил! — Она была искренне тронута.

— Я знаю, что вы любите вееры и страдаете от духоты.

Елизавета рассмеялась:

— Но, Сесил, на дворе декабрь!

— Нам нужно смотреть в будущее.

— Ваша правда, — согласилась королева, и ее улыбка померкла. — До меня дошли слухи об Уэстморленде и Нортумберленде. Я пригласила их на слушание, чтобы посмотреть, не выдадут ли они свои намерения.

— Какие слухи?

— О том, что они вступили в сговор с королевой Шотландии… хотя не уверена, с какой целью. Боюсь, речь идет о чем-то большем, нежели ее побег. Как известно, на севере придерживаются старых обычаев; люди там очень замкнутые и скрытные. Знатные семьи в Нортумберленде и Уэстморленде ведут себя как старинные монархи в своих владениях. Молюсь о том, чтобы это не привело к измене. Значит, королева Шотландии соблазняет их?

— Ваше величество, мы с Ноллисом предупреждали, что она представляет угрозу. Ноллис даже сказал, что будет невозможно удержать ее, и она сама заявила, что если ее не освободят, то она будет вправе воспользоваться любыми средствами для своего освобождения. Она рассчитывала, что после судебного слушания вы вернете ее на трон, поэтому терпеливо дожидалась результата. Но вы этого не сделаете, не так ли? Давайте говорить откровенно.

— Постучите по шпалерам, Сесил, и проверьте окна, — сказала Елизавета. Когда он начал вставать, она подняла руку и остановила его: — Нет, не надо. Даже если вы никого не найдете, нас все равно могут подслушать. Я не буду заранее оглашать свой вердикт, но могу сказать, что дела пошли не так, как я предполагала. Эта встреча ничего не решила. Леннокс по-прежнему взывает к мести, словно надоедливый попугай. Ноллис просит освободить его от тяжкой обязанности, как и лорд Скроуп. Пошли слухи, что герцог Норфолкский заигрывает с двумя северными графами. Лорд Джеймс опасается утратить власть над Шотландией из-за долгого отсутствия.

— Что же вы предлагаете?

— Я с большой неохотой пришла к выводу, что мы должны найти для Марии более… постоянное убежище. Ее нужно оградить от опасности.

— Для нее или для вас?

— Для нас обеих, — с нежной улыбкой ответила Елизавета. — Ее нужно вывезти с севера. Болтон находится слишком близко к Нортумберленду и Уэстморленду. Все эти предварительные договоренности составлялись в спешке и нуждаются в улучшении. Мне нужно найти кого-то, кто примет ее… на более долгое время. Кого-то, достаточно богатого для выбора жилья, где ее можно будет разместить с королевскими удобствами. Кого-то, кто живет достаточно далеко от Лондона и от Северной Англии. Семейного человека, стойкого к ее… соблазнам — я едва не сказала, к ее чарам! Человека протестантской веры, не склонного к старой религии и не питающего ложных надежд на ее возвращение. Ах, где бы мне найти такого лорда?

— Вы выдвигаете много условий, но, несомненно, такого человека можно найти. — Сесил внимательно посмотрел на нее: — Пожалуйста, ваше величество, вы не могли бы сказать мне… Как ваш первый министр, который должен знать ваши намерения, чтобы исполнить их, прошу вас, скажите, каковы ваши истинные чувства по отношению к королеве Шотландии?

Елизавета думала так долго, что Сесил уже не надеялся получить ответ.

— Не знаю, — тихо проговорила она. — На самом деле это зависит от ее поведения, начиная с сегодняшнего дня. Я не могу вынести окончательное суждение о том, что произошло до сих пор. Свидетельства слишком запутанны и противоречивы и большей частью исходят от ее врагов. Но теперь она может начать с чистого листа. Она может выбрать лояльность и благоразумие, и тогда со временем… что ж, время многое лечит. Время может стать ее лучшим другом. Наверное, сейчас оно является ее лучшим другом. Но если она обратится к ложным друзьям, таким, как Филипп и английские изменники, это будет ее выбор.

* * *

Десятого января 1569 года Елизавета дала оценку судебным слушаниям. Сесил встал и потребовал, чтобы все остальные сделали то же самое, пока он будет читать.

— «Поскольку до сих пор против регента и его правительства не было выдвинуто никаких свидетельств, которые могли бы причинить ущерб их чести и союзническим намерениям, а с другой стороны, не было представлено достаточных доказательств против своего монарха, королева Англии принимает решение не предпринимать враждебных шагов против своей доброй сестры с учетом того, что она совершила до сих пор».

Лорд Джеймс смог беспрепятственно вернуться в Шотландию и даже получил заем в размере пяти тысяч фунтов. Королева Мария должна была оставаться под опекой.

V

Мария тряслась и раскачивалась в седле, пока они с тягостной неспешностью пробирались по заснеженному ландшафту между Болтоном и Татбери. Сразу же после завершения судебных слушаний она получила строгое предписание от королевы Елизаветы: ей со своей свитой, моментально уменьшившейся наполовину, следовало прибыть под опеку графа и графини Шрусбери в ста милях к югу. Никаких обещаний, объяснений или извинений.

Мария воспротивилась путешествию по безлюдным и опасным дорогам — если их можно было назвать дорогами — в разгар суровой зимы. Но протесты оказались тщетными. Ее величество королева Англии постановила, что она должна ехать, и они уехали.

Путешествие оказалось именно таким трудным, как она опасалась, и даже более того. Январские ветры дули беспрерывно, и они продвигались по местности, заваленной снегом. Мария простудилась уже на второй день, но смогла продолжить путь. Леди Ливингстон стало так плохо, что пришлось расстаться с ней на одной из промежуточных остановок в Ротерхэме. Почти всю дорогу на сердце у Марии было так тяжело от новостей о результатах судебных слушаний, что ей приходилось заставлять себя глядеть по сторонам.

«В конце концов, мне едва ли выпадет другая такая возможность, — думала она. — Это Англия, куда я так сильно хотела попасть, несмотря на советы и предостережения лучших друзей. Это Елизавета, моя сестра и родственница, обещавшая помочь мне в трудные времена. Она вынудила меня согласиться на судебные слушания, чтобы позволить моим подданным оправдаться передо мной и вернуть меня на трон, а в результате мои так называемые грехи предали огласке, а мне не дали выступить в свою защиту. Она даже постановила, что я должна „очиститься“ от обвинений, прежде чем она снизойдет до встречи со мной. Я снова должна оправдываться, но мне не разрешают говорить. О, как это знакомо! Итак, мне предстоит оставаться в плену, пока мой брат отправляется в Шотландию. С английскими деньгами в кармане!

Но почему бы ей не освободить меня? По ее словам, она не делает этого потому, что собирается помочь мне. О, пресвятые ангелы, что за извращенная логика!»

Они ехали по Йоркширу, следуя по течению реки Ор. Эту местность опустошили во времена «благодатного паломничества», когда сорок тысяч крестьян восстали против религиозной реформы. Мария и сейчас могла видеть причину их протестов — руины громадного цистерцианского монастыря аббатства Фонтейн. Ее небольшой отряд проехал мимо руин аббатства на закате. Они напоминали белый костяк на фоне уже побелевшего ландшафта и были делом рук Генриха VIII, великого разрушителя и реформатора.

Мятежники на короткое время закрепились здесь, но потом оказались преданными. Генрих VIII убедил их сложить оружие и отправить своего предводителя в Лондон под предлогом мирных переговоров. «Потом он убил его, — подумала Мария. — Опасно доверять Тюдорам; теперь я знаю об этом. Лучше было бы догадаться раньше. Я и представить не могла, что встречу Генриха VIII в облике женщины. Значит, я тем более глупа».

Они переночевали в Рипоне, а следующую ночь провели в Уэзерби. На следующий день им предстоял переход к замку Понтефракт на южной оконечности Йоркшира. Рассвет наступил поздно, и они собирались двинуться в путь лишь после десяти утра, но даже тогда сизо-серый сумрак размывал очертания предметов и мешал разглядеть трещины и скользкие места на дороге. Другие путники встречались редко, и Англия выглядела такой же пустой и безлюдной, как просторы шотландских болот. Мария глубоко ушла в свои мысли, когда несколько нищих на обочине дороги стали тянуть руки и клянчить подаяние. Они окружили лошадей, хныкали, поднимали младенцев и восклицали: «Подайте, Христа ради! Подайте на пропитание!» Вместо сапог или башмаков их ноги были замотаны в тряпки, а руки почернели от въевшейся грязи. Женщины походили на ведьм.

«Я тоже здесь как нищенка, — потрясенно осознала Мария. — Мне приходится брать одежду взаймы; когда я прибыла в Англию, то была почти такой же бесприютной, как они».

— Одну минуту, — сказала она и осадила лошадь. Порывшись в кошельке, она извлекла несколько монет. Лорд Скроуп будет раздосадован, ну и пусть. — Подождите, прошу вас, — обратилась она к стражникам. — Вот. — Она опустила монеты в мозолистую ладонь ближайшего мужчины. Но он продолжал цепляться за седло.

— Это все, что у меня есть, — сказала Мария.

Мужчина покатал монету между пальцами и куснул ее. Его зубы оказались на удивление белыми и здоровыми. Встретившись с ней взглядом, он прошептал:

— Я Хэмлинг.

Хэмлинг! Один из людей графа Нортумберлендского. Ну конечно! Теперь она узнала его.

— Давайте поскорее! — крикнул лорд Скроуп.

Мария быстро сняла с пальца золотое кольцо с эмалью и вручила Хэмлингу.

— Пусть граф помнит о своем обещании помочь мне, — сказала она и оттолкнула его. — А теперь убирайся! — громко добавила она.

Когда нищие стали расходиться, он подмигнул ей.

Сердце Марии возбужденно билось, когда они продолжали свой путь в пасмурный зимний день. Она была не одинока; о ней не забыли.


Замок Понтефракт, мрачно ассоциировавшийся с убийством короля — именно здесь уморили голодом Ричарда II, — вырос перед ними, а затем поглотил их в наступивших сумерках. За его стенами, покрытыми ледяной изморосью, Мария тщетно пыталась уснуть. Ее отряд, сократившийся до тридцати человек, разместился на самодельных кроватях.

Нортумберленд. Граф Нортумберлендский сочувственно относился к ней и ее делу. Это означало, что его друг, граф Уэстморлендский, разделяет его точку зрения. На судебных слушаниях оба они занимали сторону Елизаветы. Их расположение, несмотря на явную предубежденность судей, казалась едва ли не чудом. А жена Уэстморленда была сестрой герцога Норфолкского. Семейные узы образовали прочную ткань, которая могла послужить надежным плащом в случае ее бегства. Думая об этом, она незаметно забылась более крепким сном, чем за последние несколько недель.


Они медленно пробирались через Дербишир, маленькое, словно сливовая косточка, графство, расположенное в самом центре Англии. Здесь было множество мелких рек и долин; леса, покрывавшие отдаленные холмы, казались черными пятнами на фоне белого снега. Этот край считался очень зеленым и плодородным, но сейчас, посреди зимы, Мария не видела никаких признаков изобилия. Здесь находилась большая часть владений ее нового «хозяина» графа Шрусбери, и они уже проехали два его поместья: Уингфилд-Манор и Чатсуорт. Хотя эти поместья были новыми, королева распорядилась поселить их в замке Татбери дальше на юге, у самой границы Дербишира и Стаффордшира.

Мария спрашивала о Татбери, и ей рассказали, что оттуда открывается прекрасный вид на окрестные поля за рекой Даф, а соседний Нидвудский лес, связанный с легендой о Робин Гуде, изобилует дичью. Здесь Джон Гонт[7] держал свой «Cовет менестрелей», и, по заверению Скроупа, здесь находилось «самое сердце доброй старой Англии».

— Ах да, добрая старая Англия, — проговорила она. — Это ли мне предстоит увидеть? Действительно, она полна легенд, на манер старинной Франции и шотландских пустошей.

В детстве она читала о короле Артуре, Робин Гуде, Ричарде Львиное Сердце, стрелках из длинного лука, рождественском полене и волшебнике Мерлине. Теперь ей предстояло жить в таком месте, которое навевало все эти воспоминания. Она также навела справки о графе Шрусбери, но смогла получить лишь скудную информацию от молчаливого лорда Скроупа. Граф был очень богат. Он недавно женился во второй раз. Его жена оказалась почти так же богата, как он, и на восемь лет его старше. По условиям брачного договора они переженили своих сыновей и дочерей друг на друге, чтобы богатство оставалось в семье. Граф был протестантом, но не спешил преследовать католиков в своих владениях. В результате в Дербишире и соседнем Ланкашире проживало много католических семейств.

— Но какой он на самом деле? — спросила Мария.

— Бесцветный, — наконец признался лорд Скроуп.

— А его жена?

— Живописная женщина. Помимо собственных красок она добавила те, которые ей достались от трех предыдущих мужей.


Они увидели Татбери на горизонте задолго до прибытия, когда приблизились к слиянию рек Трент и Даф. Замок, ощетинившийся башнями, стоял на вершине рыжего каменного утеса над берегом реки и на фоне заходящего солнца казался собачьей пастью с оскаленными клыками. Мария вздрогнула в тот же миг, когда увидела его. Добрая старая Англия? В этом замке не было ничего доброго; он выглядел как тюрьма.

Тюрьма. «Я заключенная, — подумала она. — Настоящая заключенная, как и в Лохлевене».

В какой-то момент ей захотелось развернуть лошадь и галопом ускакать прочь. «Я не могу покорно войти туда», — думала она. Но потом поняла, что бежать некуда и вокруг нет дружелюбно настроенных подданных, которые могли бы укрыть и защитить ее. Она находилась в самом центре вражеской территории, где для нее не было надежного убежища. Она даже не знала, куда направиться.

«Нет, так не пойдет, — твердо сказала она себе. — Ты не будешь прятаться в хижинах и спать на земле, как во время бегства из Лэнгсайда. У тебя есть сторонники среди местных дворян. Разве ты так быстро забыла о Норфолке и Нортумберленде? А Филипп Испанский? Есть вероятность, что он вторгнется в Англию в ответ на то, что Елизавета захватила его галеоны с золотом, которые сбились с курса. Я не одна. Я не одна!»

Они начали подниматься к замку по крутой и узкой дороге. Подъем до вершины составлял более ста футов, и им пришлось проехать через крепостной ров, подъемный мост и укрепленные ворота, служившие единственным входом. Наконец они оказались на территории замка, занимавшего около трех акров, как впоследствии узнала Мария. Высокие стены окружали его с трех сторон, а четвертая не нуждалась в этом, так как представляла собой обрыв до самого ложа долины в ста футах внизу. Две сторожевые башни охраняли мощные бастионы.

Двор был пустым — там горело лишь несколько факелов, отбрасывавших зловещие угловатые тени на мерзлую землю. Лорд Скроуп устало спешился и сказал:

— Я извещу хозяев о нашем прибытии.

Судя по его тону, граф Шрусбери даже не ожидал гостей.

Мария осталась со своими слугами, которые похлопывали лошадей и заверяли, что скоро их расседлают и накормят. Наконец Скроуп вернулся в сопровождении высокого мужчины.

— Королева Мария, — сказал он. — Разрешите представить Джорджа Тэлбота, графа Шрусбери.

«Джордж, — подумала она. — Это имя всегда приносило мне удачу. Пусть и сейчас будет так».

— Очень рада, — вслух произнесла она.

Граф Шрусбери поцеловал ее руку и лишь потом посмотрел на нее. Она увидела мужчину около сорока лет со скорбно вытянутым лицом, редеющими волосами и седоватой бородкой. Его взгляд выдавал склонность к меланхолии и размышлениям о превратностях судьбы.

— Мы с графиней рады приветствовать вас, — печально ответил он.


Марию и ее слуг разместили в южном крыле замка, имевшем два этажа. Как только она переступила порог, в лицо ей ударил запах плесени, который еще усилился, когда она оказалась внутри. Прихожая напоминала подземный грот с влажными стенами. Ее окутал пронизывающий холод.

— Добро пожаловать, ваше величество, — произнес низкий мощный голос. Из соседней комнаты появилась женщина и подошла к Марии: — Я Бесс, графиня Шрусбери.

Сначала у Марии возникло впечатление, что кто-то взял королеву Елизавету и прошелся по ней мельничным жерновом, расплющив ее и расширив все ее черты. Эта женщина напоминала королеву благодаря рыжеватым волосам, узкому длинному носу и плотно сжатым губам. Но ее лицо и фигура были квадратными. Все в ней было квадратным — от головы и глаз до плеч и даже до формы ногтей. Даже из-под плотного шерстяного платья выглядывали квадратные туфли, облегавшие квадратные ступни.

— Надеюсь, вам будет уютно здесь, — говорила она. — Мы послали за гобеленами из Шеффилда и мебелью из Лондона. Эти комнаты находятся в плачевном состоянии. Мы не живем здесь, а уведомление от королевы сильно запоздало!

Судя по ее тону, она была готова устроить королеве настоящую головомойку.

— Уверена, нам будет уютно здесь, — ответила Мария.

— Не будьте так уверены! Просто стыд и срам! Это крыло построили больше двухсот лет назад, и с тех пор его ни разу не ремонтировали. Но мы делаем что можем. — Она хмыкнула и повернулась к своему мужу: — Джордж, как насчет семи гобеленов с историей Геркулеса? Я послала за ними еще в прошлый понедельник. Ты сказал, что их доставят из Уингфилда. И что?

— Мне передали, что они задержались в Дерби. Один из мулов охромел.

— Твои оправдания хромают! — прорычала она и повернулась к Марии: — Я покажу вам ваши комнаты, мадам.

* * *

«4 марта 1569 года. Замок Татбери, Стаффордшир.

За что мне такое наказание? Этот замок не годится даже для Иуды или Брута, однако мне приходится жить здесь. Он стоит на вершине утеса, открытый всем стихиям. В южном крыле, где нас поселили, постоянно гуляют сквозняки. Комнаты оказались еще хуже, чем я думала, когда впервые попала сюда. Запах плесени кажется блаженством по сравнению с вонью из отхожих мест, которые находятся прямо под нами; судя по всему, их никогда не чистят. Эта вонь проникает повсюду. Попытки отбить ее с помощью духов приводят к тому, что аромат смешивается со зловонием и становится еще отвратительнее.

Мне говорили, что Татбери „смотрит на поля“, но там нет полей, а лишь топи и болота. Когда они оттаяли, то начали испускать смертоносные испарения, а жестокий ветер приносит их сюда, отравляя воздух снаружи, как отхожие места отравляют его внутри. Моя одежда провоняла, словно я искупалась в загнившем омуте.

Замок строго охраняется, начиная от единственной крутой тропы, ведущей от деревни внизу, и заканчивая укрепленными воротами, так что у меня нет никакой возможности поддерживать переписку с кем-либо, кроме Елизаветы. Я снова и снова прошу ее приехать и лично побеседовать со мной или же освободить меня, чтобы я могла поискать счастья в другом месте. Но ее ответы по-прежнему уклончивы. О, сколько мне еще терпеть это?

Я не знаю ничего о том, что творится в Шотландии и как поживают мои сторонники. Мне ничего не известно о судьбе Босуэлла. Я не знаю о том, что происходит на континенте, что делают мои родственники во Франции и отреагировал ли Филипп на провокации англичан. Иными словами, меня держат в темнице!

Я разработала шифр для Норфолка. Испанский посол значится под цифрой „30“. Я — это „40“, Нортумберленд — „20“, а Уэстморленд — „10“. Мне стоило больших усилий связаться с ними. Они не могут присылать мне письма, а я могу отправлять послания лишь в тех случаях, когда мой верный лорд Хэррис или недавно прибывший Джон Лесли, епископ Росса, отвозят письма для Елизаветы. Тогда они могут тайно вывозить мои послания для других адресатов. Но иногда их обыскивают, и трудно придумать укромное место, до которого еще не додумались мои противники. Говорят, что Фрэнсис Уолсингем, верный человек Сесила, повсюду имеет своих шпионов. Он маячит за их спиной как тень, и в конечном счете именно его я должна перехитрить, когда отправляю послания на волю.

Как бы это позабавило Екатерину Медичи! Она презрительно относилась к моим попыткам детских интриг во Франции. Но как тщедушному человеку, который поневоле учится рубить дрова, чтобы развести костер, мне приходится постигать все эти вещи, о которых я предпочитала бы не знать.

Лесли говорит, что события развиваются и Норфолк собирает верных людей. Я должна что-то сделать, чтобы укрепить его решимость. Разумеется, у меня нет никакого желания выйти за него, но дело не в этом. Я должна быть свободной, чтобы заключить брак с ним, а когда я окажусь на свободе, у меня появится выбор. Нужно подать прошение папе римскому на расторжение моего брака с Босуэллом, чтобы казаться искренней. Правда, это бессмысленно, так как я не выходила за Босуэлла по католическому обряду. Но не важно, если это будет выглядеть убедительно. Это даст мне возможность открыто переписываться с Босуэллом и поговорить с ним хотя бы на расстоянии…

Теперь у меня появился священник, который назвался сэром Джоном Мортоном и ведет себя как джентльмен. Граф Шрусбери не одобряет этого, но предпочитает закрывать глаза, что очень любезно с его стороны. После отъезда Ноллиса они оставили попытки обратить меня в свою веру и больше не присылают англиканских священников. Присутствие Мортона и возможность исповедовать свою религию, пусть даже втайне, укрепили мою волю.

На этом я вынуждена остановиться. У меня ноют пальцы. После приезда сюда у меня стали распухать суставы, и пальцы почти не гнутся. Врач говорит, что это ревматизм, но мне всего лишь двадцать шесть лет!»


Мария отложила перо и закрыла чернильницу. Чернила в ней загустели от холода. Потом она закрыла дневник, надела на него фальшивую обложку собственного изготовления, выглядевшую как счетная книга, и положила в стопку других счетных книг.

Она преклонила колени перед распятием, любезно присланным леди Дуглас из Лохлевена, и вознесла молитву.

«Отец небесный, — прошептала она. — Пожалуйста, смилуйся надо мной. Ты не будешь вечно гневаться на меня. В Священном Писании сказано: „Не пребудет Его гнев вовеки, ибо милосердие угодно Ему“. Я знаю, Ты иногда требуешь страдания… может быть, Ты хочешь этого, а не гнева и наказания? Когда-то давно, во Франции, кардинал говорил, что страдание иногда бывает необходимо ради самого страдания. Но я не понимала этого; я была юной и счастливой. Что же он говорил? Кажется, что страдание учит нас покорности. Покажи мне, что я должна сделать, и я буду покорна Твоей воле».

Мария встала и поняла, что ее колени тоже распухли и ноют от напряжения. Ревматизм дошел и до них. Она невольно задрожала от страха. «Неужели Бог хочет покарать меня не только духовно, но и телесно?» — в панике подумала она.

Она вышла из комнаты и направилась в длинный зал, одновременно служивший столовой и гостиной, с деревянной перегородкой, делившей комнату пополам. В каждой половине имелся отдельный камин, но этого явно не хватало для нормального отопления. Бесс уже сидела на скамье рядом с огнем, накинув на плечи большую теплую шаль. Увидев Марию, она подняла голову и улыбнулась.

Уже около трех недель Мария помогала Бесс с покрывалами и вышивкой для ее нового особняка в Чатсуорте. Бесс унаследовала дом от своего второго мужа Уильяма Кавендиша, отца целого выводка ее детей, и приводила его в порядок без помощи нынешнего мужа, которого пренебрежительно называла Джорджем. Но она с детским энтузиазмом советовалась с Марией относительно всего, что касалось домашней обстановки и современных вкусов, так как Мария жила во всех великих замках Франции и видела фрески в Фонтенбло, мраморные колонны в Сен-Жермен-ан-Ле, картины Приматиччо в замке Дианы де Пуатье в Шенонсо и буфеты с тайными отделениями в Блуа. К ее восторгу, Мария послала за своими альбомами с образцами вышивки по последней французской моде — вернее, той, которая считалась новейшей в 1560 году. Там были «Героические эмблемы» Клода Парадена и «Природа и разнообразие рыб» Пьера Белона. В альбомах имелись красивые эмблемы, сказочные сюжеты и ксилографические изображения диковинных животных, которые можно было приспособить для вышивки. Бесс недостаточно хорошо владела французским, чтобы понимать сопроводительный текст, поэтому она полагалась на Марию.

Сейчас Бесс расправила квадратный кусок ткани, над которым работала.

— Я начала «Разбитое зеркало»! — радостно воскликнула она.

Мария улыбнулась. Быстрые успехи Бесс впечатляли ее; она работала над вышивкой с таким же упоением, как делала все остальное.

— Превосходно! — похвалила Мария. — Это будет чудесный подарок сэру Уильяму!

— Ах, если бы он только мог видеть его, — вздохнула Бесс и провела по вышивке квадратными пальцами.

— Но он видит, мадам, — возразила Мария. — Он смотрит на нас сверху.

— Хм… Да, конечно, но… — Бесс склонилась над декоративной панелью, которую они с Марией придумали в честь сэра Уильяма, завещавшего своей вдове поместье Чатсуорт. Несмотря на то что с тех пор вдова еще трижды выходила замуж, композиция была исполнена безутешной скорби. Слезы струились в бассейн с негашеной известью, окруженный девизом: «Угасший огонь живет в слезах» — разумеется, на латыни, для большего достоинства. Рисунок поместили в рамку с другими символами скорби: перчатка (символ верности), разрезанная пополам, переплетенные шнуры, рассеченные посередине, разбитое зеркало, три сломанных обручальных кольца (в знак тройного вдовства Бесс) и, наконец, порванная цепь.

— Он будет гордиться, когда увидит это с небес, — сказала Мария. Она открыла корзинку и достала собственную работу, выглядевшую вполне невинно: призрачная рука, которая опускалась сверху с серпом, отсекающим ветвь дерева, под девизом «Добродетель расцветает в страдании». Мария сказала Бесс, что эта композиция отражает ее растущую убежденность в собственном очищении, в росте и развитии через страдание. Рисунок имел свой шифр, включавший первые буквы ее имени и инициалы Франциска. Таким образом, они скорбели и вспоминали о любимых ушедших мужьях, а иголки, проворно сновавшие в их пальцах, стали способом общения с иным миром и временем.

Но Мария собиралась поместить вышивку на подушку для герцога Норфолкского. Символы, изображенные на ней, должны были иметь совершенно иной смысл для него и побудить его к действию. Бесплодной ветвью являлась Елизавета, а той, которая собиралась плодоносить, — она сама вместе с ним. Мария еще не знала, как передаст ему подарок, но надеялась, что сможет это сделать.

Через час Бесс внезапно вспомнила, что ей нужно поговорить с «Джорджем» о фураже для лошадей, и ушла, оставив шитье в своей корзинке. Мария прилежно продолжала вышивать, пока не убедилась, что Бесс действительно ушла. Потом она медленно встала — у нее по-прежнему ныли колени — и послала одного из своих слуг за Джорджем Дугласом. Она приняла решение.

Джордж не замедлил явиться, и он выглядел успокоенным. У него почти не было возможности остаться наедине с ней после приезда в Татбери. Мария улыбнулась ему и заняла место на стуле под королевским гербом.

— Значит, сегодня вы устраиваете настоящую аудиенцию и я должен стоять у ваших ног? — поинтересовался он.

— Мне нужно сидеть под моим гербом, иначе я день за днем буду забывать, кто я такая, и думать о себе лишь как о несчастной пленнице.

— Ваш девиз гласит: Et Ma Fin Est Ma Commencement. Я долго думал, почему вы выбрали фразу «В моем конце — мое начало». Ведь это вовсе не конец… или вы думаете по-другому?

Он был таким преданным и простодушным!

— Нет, конечно же, нет. Над девизом изображен феникс, восстающий из пепла; теперь вы понимаете?

— Да.

Джордж оставался с ней все эти месяцы и, очевидно, собирался быть рядом с ней до самого «конца». Она знала, что он хочет ее, но в то же время боготворит. Иногда он действительно вводил ее в искушение своей мужской красотой на фоне ее вынужденного целомудрия, и она думала: «Что еще я могу сделать, чтобы отплатить ему за добро?» — или «Какой вред мне может причинить небольшое удовольствие в этой тюрьме, куда меня заключили?» Это стало бы актом милосердия и жалости. Но беспокойство за его судьбу останавливало ее. Если бы он не был таким чистым и благородным, если бы он больше напоминал двуличного Рутвена или даже практичного Мейтленда… но тогда бы она не испытывала к нему никакого желания. Ее привлекали сама его искренность и чистота.

— Джордж, мне нужна ваша помощь, — сказала она. — Бог знает, что я долго ждала и надеялась на освобождение, но мое заключение кажется бесконечным. Я должна отправить кого-то во Францию, поговорить с моими родственниками де Гизами и позаботиться о моих поместьях. Как вдовствующая королева, я имею право на доход от них, но после моего бегства из Шотландии мне не поступало никаких денег. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять. Вы поедете?

— Я не хочу расставаться с вами, — ответил он.

Она знала, что это будет непросто.

— Вы верно служили мне. Но вы понимаете, что сейчас я еще больше нуждаюсь в вашей помощи. Это то же самое, как в тот раз, когда вы помогли мне с людьми и лошадьми в Кинроссе, когда я бежала из Лохлевена. Просто теперь нужно отправиться еще дальше. Возможно, вам удастся собрать армию во Франции. Ваша работа для меня еще не окончена.

— Если нас будет разделять море, я не смогу лично защищать вас. В вашей свите не останется людей, хорошо владеющих оружием.

Боже, он был таким очаровательным; неудивительно, что его называли «красавчик Джорджи». Мария замечала, как слуги графа Шрусбери — причем как мужчины, так и женщины — тайком поглядывают на него. Теперь она жестом попросила приблизиться к ней.

— Дорогой Джордж, — сказала она. — Тогда я вынуждена отдать вам приказ. Хорошо, что я сижу под королевским гербом.

Она наклонилась вперед, взяла его лицо в ладони и привлекла к себе, а потом наградила долгим поцелуем в губы. Он затрепетал и отступил на шаг.

— Вот мой приказ, — прошептала она. — Отправляйтесь во Францию с моим поручением. Если там вы найдете француженку, которая привлечет ваше внимание, умоляю вас: заключите достойный союз с ней. Вы едва не потеряли свою удачу, следуя за мной; теперь я отправляю вас туда, где она сможет найти вас.

— Мне не нужен никто другой! — выпалил он. — Не может быть никого другого!

— Тогда вы переложите вину на мои плечи, а это нечестно. Вы знаете, что я замужем и что ваше желание пренебречь любой возможностью счастья из-за семейной женщины тяготит мою душу. И вы еще утверждаете, что любите меня!

— Значит, если я люблю вас, то должен жениться на ком-то еще? — спросил он. — Странная любовь!

— Когда вы станете старше, то узнаете еще более странные вещи. Франция будет хорошим местом для вас; там вы познаете науку любви.

Ей хотелось сказать: «Все это ложь, давай просто найдем радость в объятиях друг друга. Возможно, это все, что мы когда-либо получим».

— Извращенная любовь! — фыркнул он. — Любовь, во имя которой король носит фамильные цвета своей любовницы и публично позорит свою королеву!

Она тихо рассмеялась:

— Возможно, тогда вы предпочитаете чистую и пылкую любовь такого короля, как Генрих VIII? Любовь, которая не терпит никаких других чувств?

Джордж пронзил ее взглядом льдисто-голубых глаз:

— Наверное. По крайней мере он был честным.

— Значит, честность — это та черта, которую вы цените превыше остальных?

Он энергично кивнул.

«Что ж, тогда отправляйся в путь, — подумала она. — Мне будет не хватать тебя. О, Джордж, ты уносишь с собой мою молодость! Мой рыцарь чести…»


После его ухода Мария некоторое время оставалась на месте, безутешная в своем одиночестве. Все интриги, шифры и вышитые узоры внезапно утратили свою привлекательность. Все казалось фальшивым и надуманным.

«Было бы гораздо легче оставаться совершенно честной, — подумала она. — Говорят, что мерой греха служит смерть, но мерой честности может оказаться жизнь, проведенная в заключении, потому что другие люди ведут себя нечестно. На огонь нужно отвечать огнем или умереть. Все мои попытки быть милосердной и справедливой в Шотландии завершились изменой и привели меня сюда».

* * *

«15 мая 1569 года.

Зловещий юбилей: два года с тех пор, как мы с Босуэллом стали мужем и женой, и один год после битвы при Лэнгсайде. Скоро будет год с тех пор, как я нахожусь в Англии… и я еще не видела Елизавету.

Джордж занимается моими делами во Франции, и я надеюсь, что скоро снова начну получать доход. Без денег я ничего не могу поделать, даже платить жалованье моим слугам, — лишь существовать на содержание Елизаветы.

В Шотландии — опять горе и злодейство! — замки Бортвик и Родс перешли в руки Джеймса. У меня остался лишь замок Дамбертон и горстка дворян, которые отказываются преклонить колено перед моим братом.

Филипп Испанский ответил на враждебную политику Елизаветы, захватив все английские корабли и товары в Нидерландах, а Елизавета, в свою очередь, арестовала всех испанцев в Англии. Это значит, что испанский посол находится под домашним арестом в Лондоне и ему стало еще труднее вести переписку. Некий флорентийский банкир Роберто Ридольфи подрядился наладить обмен корреспонденцией между послом, Лесли и мною.

Французы оказались менее полезными, чем я надеялась, так как Елизавета начала с ними переговоры о бракосочетании с Карлом IX, который на семнадцать лет моложе ее. Неужели нет предела ее лицемерию? В следующий раз она сделает предложение маленькому Анри или даже младенцу, который на двадцать два года моложе ее!

До меня дошли слухи о волнениях на севере, поэтому мои надежды на спасение нельзя назвать безосновательными. О духи войны, побудите их к действию!

Мы с Норфолком наконец установили надежный канал связи. Я отправила ему подушку, где содержится мое сообщение. Он прислал мне алмаз, который я ношу на шее, скрывая под одеждой, как и обещала ему.

Я пишу ему письма и даже подписываю их „ваша любящая Мария, верная до смерти“.

Господи, прости меня!»

VI

Лошади остановились перед огромными коваными дверями Даремского собора. Уэстморленд повернулся и крикнул:

— Всем спешиться! Мы не станем въезжать в дом Божий, словно варвары!

Триста человек, ехавших за ним, начали спешиваться, поскрипывая седлами. Граф Нортумберлендский пожал ему руку.

— Мы давно ждали этого дня, брат, — сказал он. Его глаза сияли.

Они взялись за бронзовые ручки дверей, каждая из которых была размером с обеденную тарелку, и тяжело распахнули створки дверей. Перед ними тянулся длинный неф собора. Утренний свет струился в окна над алтарем. Массивные каменные колонны образовывали тоннель, ведущий к этому свету, словно высокие деревья. Эти безмолвные стражи стояли здесь уже сотни лет.

— Будьте почтительны, друзья мои, — предупредил граф Уэстморлендский.

Он повернулся к свету и пошел между колоннами во главе своего отряда. Длина центрального прохода составляла более трехсот футов.

Там, где находился алтарь, теперь стоял лишь пустой стол для причастия. Сзади виднелся изящный запрестольный иконостас из резного камня кремового цвета, но его ниши были пусты, словно слепые глазницы.

— Осуши слезы, Благословенная Дева! — воскликнул граф Нортумберлендский. — Мы вернем тебе зрение!

Он встал с одной стороны стола для причастия, а Уэстморленд — с другой.

— Поднимаем! — скомандовал он, и они вместе перевернули стол. Тот тяжело рухнул на пол и выставил широкие ножки, словно упавший ребенок. — Давайте рубите эту дрянь! — обратился он к своим людям.

С дикими криками северяне бросились к столу с поднятыми мечами и принялись рубить. Удары мечей и топоров гулко отдавались в каменной пустоте собора.

— А вот и главная скверна — протестантская Библия и «Книга общественного богослужения»! Каждый раз, когда вы увидите их, ребята, выносите на улицу и сжигайте! — крикнул Нортумберленд. — Очистим это место!

— А когда мы покончим с этим, то заново освятим храм и отслужим мессу! — добавил Уэстморленд. — Отец Райт с радостью поможет нам! — Он крепко ухватил за плечо пленного священника. — Но не только нам. Мы приведем сюда горожан, пусть послушают и помолятся!


Отец Райт, стоявший перед наскоро воздвигнутым алтарем, поднял гостию и отслужил первую за десять лет мессу в соборе, наполненном людьми. Прихожане опускались на колени и просили отпустить им грех терпимости к еретической вере. Местные англиканские священники присоединились к ним и стали молиться о прощении за прегрешения перед своей совестью. Курился ладан, щелкали бусины запрещенных четок, и в воздухе плыли звуки латинского песнопения.

— Вознесем молитву святейшему папе римскому, его церкви и нашей госпоже Марии Стюарт, королеве Шотландии, Франции и Англии, — заключил Нортумберленд. — Боже, благослови ее и дай ей править нами!

— Аминь! — отозвались прихожане.

* * *

Елизавета схватила Роберта Дадли за плечи в ту же секунду, когда он вошел в ее личный чертог в Виндзоре. Эта внезапная атака едва не выбила его из равновесия.

— Какие новости? — рявкнула она. — Где они сейчас?

— Мадам, мне только что сообщили, что они провели мессу в Даремском соборе, после того как очистили его от протестантского убранства. Они разложили перед собором большой костер и побросали туда все, что называют скверной. Нортумберленд и Уэстморленд привели горожан в ярость, когда рассказали им, что жена местного епископа забрала старинную купель для крещения и пользовалась ею как раковиной на кухне, а также распорядилась вымостить двор перед своим домом надгробиями с монастырского кладбища.

Он провел руками по плечам камзола, где остались следы от ее ногтей.

— Сколько их?

— В Дареме около трехсот человек.

— Ха! — воскликнула она. — Триста человек!

— Но всего, вероятно, около тысячи плохо вооруженных пехотинцев — вилы и дубины, знаете ли, — и еще тысяча пятьсот конников, вооруженных и опасных. Как известно, в Хартпуле есть еще одна группа потенциальных мятежников.

— Значит, две тысячи пятьсот человек, — резко подытожила она. — И Сассекс ожидает подкреплений. Он не смеет полагаться на местных жителей, мы не уверены в их лояльности. Хансден должен выступить на север со своими войсками.

— Я тоже готов, — вставил Дадли.

— Да, Робин, я знаю. Но я хочу, чтобы вы остались со мной в этой… этой темнице! — Она обвела комнату широким жестом. — Ненавижу, когда мне приходится отступать в Виндзор и прятаться за каменными стенами, словно трусихе!

— У вас львиное сердце, — возразил он.

— Да, Робин, мы с вами знаем об этом, но знают ли они? Знает ли она? — Елизавета прищурилась и обвела комнату взглядом. — Как близко они подошли к Татбери?

— На юге они смогли дойти до Тадкастера, но не переправились через Узу. Это примерно в семидесяти милях от Татбери. Теперь они вернулись в Дарем, в ста тридцати милях к северу. Они отступили.

— Мне нужно, чтобы ее увезли дальше на юг, — отрезала Елизавета. — Они не должны заполучить ее!

— Дражайшая леди, у них нет никаких шансов. Вам не стоит беспокоиться. — Дадли попытался поймать ее взгляд и заставить улыбнуться.

— Они попытаются спасти ее! Это часть их плана! — Она так плотно сжала губы, что ни осталось никакой надежды на улыбку. — Не пытайтесь говорить мне, что я должна делать!

— Нет, мадам. Никогда. — Он покорно склонил голову.

— В Дареме они выпустили прокламацию, где утверждали, что собираются определить, «кому принадлежит истинное право престолонаследия». Не преуменьшайте этого! Разумеется, они собираются освободить ее!

— Их поддержка быстро тает. Они не смогли собрать много людей, когда пытались выдвинуться на юг; судя по всему, католики оказались лучшими англичанами, чем ревнителями своей веры, по крайней мере к югу от Узы. Вам не стоит тревожиться по этому поводу.

— А как насчет испанцев? Уолсингем обнаружил, что они пытались договориться с полководцем Филиппа в Нидерландах, этим мясником Альбой, чтобы он привел свои войска. — Она нервно взглянула на него.

— Но он ничего не сделал и не сделает. Он коварный и расчетливый человек, который не станет искать поддержку и сочувствие там, где их не существует. — Дадли попытался снова взять ее за руки. — Испанцы — это призрачная угроза.

Она фыркнула:

— С десятью тысячами солдат, которые сидят в Нидерландах прямо у нашего порога?

— Нас разделяет вода.

— Ах да, вода. Английский канал. — Она вздохнула и попыталась улыбнуться: — Вероятно, вы правы, Роберт, и мое беспокойство напрасно. В конце концов, Норфолк находится под надежной охраной в Тауэре.

Роберт рассмеялся:

— Бедный рыцарь Марии, попавший в беду. Какой демарш — скрыться в своем поместье и дрожать от страха! Пусть все ваши враги будут такими же храбрецами!

Елизавета покачала головой:

— Подумать только: мои родственники становятся моими врагами!

* * *

Мятежники тщетно ожидали, когда их ряды начнут пополняться возмущенными католиками. Но английские католики проявили странную нерешительность: они стояли, смотрели и ничего не делали. Лорд Дакр, зять Норфолка, возглавил атаку на войска Елизаветы под командованием лорда Хансдена, но потерпел сокрушительное поражение. С приближением зимы мятежники отступили на север за старую римскую стену, а потом в Шотландию и пустоши Лиддсдейла.

Лорд Джеймс, обрадованный возможностью произвести благоприятное впечатление на Елизавету, стал преследовать их и попытался окружить. Но старая пограничная традиция прятать беглецов затрудняла поиски, и ему удалось лишь захватить в плен графа Нортумберлендского. Уэстморленд и жена Нортумберленда, более воинственная, чем большинство мужчин, бежали в Нидерланды.

Гнев Елизаветы обрушился на жителей Нортумбрии и Йоркшира, которым было некуда бежать. Их сотнями казнили в городах и деревнях под клич «Так сгинут все враги королевы!» и оставляли на виселицах в знак предупреждения. Тысяча трупов качалась на морозном январском ветру, звякая цепями, и безгубые рты как будто шептали: «Преданы… мы преданы».

* * *

«15 марта 1570 года.

Все кончено. Нортумберленд и Уэстморленд восстали и попытались собрать людей для возвращения старой веры, но их жестоко покарали. Я питала глупую надежду на спасение и каждый день ожидала освобождения. Но нет: освобождения не будет.

Сегодня граф Шрусбери пришел ко мне, и его длинное лицо казалось еще более вытянутым, чем обычно.

— У меня печальное известие, — почти шепотом сказал он. — Ваш брат мертв.

— Мой брат? — спросила я. Он имеет в виду лорда Джеймса? Несомненно, это так, ведь он не знает о других моих сводных братьях. И все же…

— Его застрелили в Линлитгоу, — сказал Шрусбери. — Судя по всему, кто-то из его врагов, роялист из рода Гамильтонов, поджидал его в верхней комнате с видом на главную улицу и застрелил регента, когда тот проезжал мимо.

— Джеймс… мертв? — Меня охватила ужасная дрожь. Джеймс был тем, кто всегда оставался в живых, кто направлял убийц и руководил ими. Если Джеймса смогли убить, тогда…

— Он умер через несколько часов, — продолжал Шрусбери. — Не было никакой надежды. — Он помедлил. — Это скорбный день для Шотландии.

— Всегда эти убийства! — воскликнула я. — Неужели они никогда не прекратятся? Но кто же сейчас правит от имени принца?

Внезапно я поняла, что все изменилось. Кто будет править в Шотландии?

— Королева Елизавета пытается убедить их избрать графа Леннокса на пост регента вместо лорда Джеймса.

Леннокс! Это казалось невероятным.

— Ей придется сильно потрудиться, — сказала я.

— И еще одна печальная весть — хотя, возможно, не такая уж печальная для вас. Папа римский издал буллу, официально отлучающую от церкви королеву Елизавету. Очевидно, этот плохо осведомленный глупец считает, что это поможет английским католикам и воодушевит их на очередную попытку свержения Елизаветы! — Он презрительно фыркнул и протянул мне документ: — Сами почитайте!

Я взглянула на буллу под названием Regnans in Excelsis. Там утверждалось, что „слуга порока“ в ее лице узурпировал трон Англии, в силу чего все ее подданные католического вероисповедания освобождались от клятвы верности ей:

„Пэры, подданные и граждане вышеупомянутого королевства, а также все остальные, кто присягал ей на верность, освобождаются от своих клятв и любых соображений долга, лояльности и покорности. Сим постановляем, что все эти люди от мала до велика — дворяне, граждане купеческого сословия, свободные горожане и земледельцы, ленные крестьяне и все прочие, связанные вассальной клятвой, присягой или иными обязательствами, отныне не должны подчиняться ее законам, приказам и указаниям под страхом вечного проклятия для тех, кто поступит иначе“.

— Это неразумно, — осторожно заметила я. Действительно, это было в высшей степени неразумно. Я понимала, что его святейшество Пий V стремится выстроить боевые порядки между двумя религиями, но мысленно он уже находится в Царствии Небесном и уделяет слишком мало внимания земным делам. Если бы эта булла была опубликована до начала „северного восстания“, то могла бы возыметь некоторое действие. Теперь она лишь навлечет на католиков еще большие тяготы и подозрения. Четырнадцать лет назад его предшественник Павел IV объявил Елизавету еретичкой и признал меня законной наследницей английского трона, но он сделал это не так откровенно и не призывал подданных низложить ее. Это пощечина Елизавете, а тогда ей всего лишь погрозили пальцем.

— Мудрость покинула Рим, — с видом праведника произнес Шрусбери.

После его ухода я долго молилась перед распятием — молилась о Джеймсе, хотя знала, что это не та молитва, которая пришлась бы ему по душе. Но каждый молится по-своему. Я закрыла глаза и подумала о том, каким он был много лет назад, отбросив в сторону настоящее.

— Покойся с миром, — попросила я.

Но первое потрясение ушло, и теперь, несколько часов спустя, я невольно спрашиваю себя: может быть, передо мной открылся путь к возвращению в Шотландию? Возможно, теперь лорды позовут меня домой. Без лорда Джеймса, возглавлявшего их, они могут проявить большую мягкость. И может быть, как это уже бывало раньше, они обнаружат, что нуждаются в своей королеве».

VII

Мария крепко сжимала поводья негнущимися пальцами, направляя свою лошадь за ворота Чатсуорта по дороге, ведущей к ее следующей темнице — Шеффилдскому замку. Во время «северного восстания» ее для большей надежности перевезли за тридцать пять миль к югу от Татбери в Ковентри. После бегства английских графов и подавления мятежа ее переместили на пятьдесят миль к северу, в Чатсуорт, одно из поместий Шрусбери. Теперь, в ноябре 1570 года, через год после восстания, она должна была преодолеть еще четырнадцать миль до Шеффилда, где у графа имелось еще две резиденции: замок и особняк примерно в одной миле оттуда. Таким образом, ее могли переводить из одних покоев в другие каждый раз, когда возникнет необходимость в уборке.

Ее свита постепенно обрела постоянство. При ней находился врач Бургойн, также выполнявший обязанности хирурга и аптекаря, портной Бальтазар, камердинер и фрейлины, такие, как верная Мэри Сетон и мадам Райе, а также Джейн Кеннеди и Мари Курсель, пришедшие на смену двум первым «Мариям», секретарь Клод Нау и придворный эконом Джон Битон. Еще она имела личного священника. Бастиан Паже организовывал развлечения, насколько это было возможно в таких обстоятельствах. Она также имела восемь поваров и кухарок, кучера и трех конюхов. К несчастью, ей не разрешали никуда выезжать. Некоторые ее верные сторонники, такие, как лорд Бойд и лорд Клод Гамильтон, Уилл Дуглас, Джон Лесли и Ливингстоны, также оставались с ней.

Между Марией и супругами Шрусбери установились странные, наполовину дружеские отношения заложницы и надсмотрщиков: они обменивались подарками и приятными мелочами, делились нейтральными новостями и принимали деятельное участие в повседневной жизни друг друга. Бесс и Мария вместе работали над украшением и обстановкой ее поместий, и Мария даже обратилась во Францию с просьбой выслать новые узоры и нити для вышивки. Но граф Шрусбери читал все ее письма перед отправкой. Мария не нашла сторонников среди слуг и членов семьи Шрусбери, как это было в Лохлевене; единственными, кто оставался верен ей, были те, кого она привезла с собой.

За ними постоянно следили, однако Мария находила способы вести переписку. Летом Норфолка освободили из Тауэра и поместили под домашний арест, заставив письменно поклясться в прекращении любой связи с Марией и отказе от попыток заключить брак с ней. Но он сразу же нарушил клятву, и тайные письма снова начали курсировать в пакетах шелковой ткани для шитья и поставках провианта, написанные апельсиновым соком, который оставался невидимым до тех пор, пока бумагу не подносили к огню.

Но неудача английского восстания означала, что она не сможет освободиться без помощи извне, либо от Франции, либо от Испании. Мятежников в Англии наказали так жестоко, что у нее не осталось никакой надежды на помощь местных жителей. Поэтому она была вынуждена вступить в переговоры с испанцами через папского агента банкира Роберто Ридольфи. Отлучение Елизаветы и папская булла, лишавшая ее права на трон, всколыхнули в Англию мощную волну ненависти к римской церкви и к иностранцам вообще. Ридольфи, первоначально приехавший в Англию вместе с Филиппом и считавшийся финансовым гением, оставался придворным советником, который пользовался доверием самого Сесила. После «северного восстания» Уолсингем устроил расследование о его возможной причастности к мятежу, но он выдержал испытание. Тем не менее время для любого иностранного вмешательства выглядело крайне неблагоприятным.

Между тем число роялистов в Шотландии уменьшалось на глазах. Замок Дамбертон под командованием лорда Флеминга и Гамильтонов еще держался, и, как ни удивительно, раскаявшийся Мейтленд («Его не зря прозвали Хамелеоном», — подумала Мария) убедил Киркалди покинуть лордов Конгрегации и вместе с ним захватил Эдинбургский замок, который они теперь удерживали от имени Марии. Но убийство лорда Джеймса никак не помогло ускорить ее возвращение.

«Возможно, я обманывала себя, — размышляла она. — Я считала лорда Джеймса своим главным противником в Англии. Но нет: есть много врагов меньшего калибра. А Елизавета… она убедила их принять графа Леннокса в качестве регента! Она решительно намерена держать меня здесь… но почему?»

Леннокс на посту регента. Судьба не была бы судьбой, если бы не преподносила сюрпризов. Но Леннокс!

Несмотря на печальные обстоятельства, у Марии имелся один повод для радости: маленький Джеймс, ныне принц Яков, впервые сможет находиться в обществе близкого родственника. К бедному мальчику, которому исполнилось четыре года, до сих пор относились как к сироте. «Остается лишь уповать на то, что Леннокс не отравит моего сына ядом предубеждения против меня, — подумала Мария. — Я знаю, что он не может хорошо говорить обо мне, так как ненавидит меня, но если Бог смилуется надо мной, то не позволит Ленноксу очернить мое имя».

Маленький Джеймс. Она отправила ему подарок — пони и маленькое седло — с письмом, где говорила о том, как сильно любит его, но не получила ответа. Дошло ли до него письмо с подарком? Узнает ли она когда-нибудь об этом?


Они медленно продвигались вперед в сером ноябрьском тумане, сначала вдоль Баслоу-Эдж, а потом через Тотли-Мур, где пятна зелени перемежались с золотом опавшей листвы. Алая патина вереска смягчала краски и смешивала их с облаками серого тумана, клубившимися повсюду. Небо тоже было серым, но спокойным. Местность напоминала шотландские болота и навевала воспоминания, но казалась более мирной и обжитой. Здесь человек не смог бы ускакать достаточно далеко, чтобы скрыться от преследователей.

Для нее болота навсегда были связаны с той давней поездкой вместе с Босуэллом.


Они спустились в укромную долину реки Дон, закладывавшей широкую петлю, похожую на букву U. У основания U поднимался холм с замком на вершине, куда они направлялись; там же в Дон впадала речка Шиф. Дальше начиналась плоская равнина, и граф Шрусбери, трясшийся в седле рядом с Марией, указал на нее.

— Это общинный луг, — сказал он. — По вторникам после пасхального воскресенья я устраиваю там смотр городского ополчения. А по другую сторону дороги находится поле для стрельбы из лука.

Огромное темно-коричневое поле казалось застывшим и безжизненным.

— Значит, здесь до сих пор проводятся состязания лучников? — спросила Мария. «Как это старомодно выглядит теперь, когда пушки и мушкеты выполняют всю грязную работу, — подумала она. — Выстрел из окна, нож в спину и, разумеется, яд в кубке». По сравнению с этим мастерство лучника казалось возвышенным и благородным.

— Ну конечно! — со смехом отозвался Шрусбери. — Ведь Шервудский лес совсем рядом. Даже если весь остальной мир останется без лука и стрел, мы обязаны сохранить их, иначе призрак Робин Гуда будет преследовать нас.

— Боюсь, это будет лишь детской игрой или забавой для молодежи.

— Никогда! — решительно ответил Шрусбери.

Они переправились через каменный мост со старой часовней на другом берегу; Мария увидела, что теперь ее используют как склад для шерсти. Немного поодаль она заметила «позорный стул» для сплетников. Два признака протестантской веры: желание совать нос повсюду и использование священных зданий для мирских целей.

Отряд продвигался по тележной дороге, огибавшей турнирное поле. На вершине холма они повернули и переправились через подъемный мост над крепостным рвом, оказавшись между двумя грозно нависающими башнями. Вокруг клубился серый туман.

У Марии стало тяжело на сердце. Из всех мест, где ее держали до сих пор, это больше всего напоминало хорошо укрепленную тюрьму. Возможно, дело было в расположении замка — далеко в сельской глуши, на вершине холма, с крепостным рвом и двойным кольцом высоких стен, но он казался бронированным кулаком рыцаря в доспехах. Теперь можно было отбросить последние сомнения: лишь пленника могли поселить в такой цитадели.

— Что ж, это… замечательная резиденция, — тихо сказала Мария.


Ее апартаменты на северо-восточной стороне замка выходили на широкую петлю реки Дон, окрестные сады и лучное стрельбище, за которым начинался охотничий парк, где стояло хозяйское поместье. Огромные дубы усеивали парк, и их стволы издалека казались похожими на пушки. Все листья облетели, поэтому Мария могла видеть за ветвями красные кирпичи фамильного особняка.

Им выделили несколько просторных комнат, и она не могла пожаловаться на тесноту. Ее собственная гостиная была большой, с двумя каминами и достаточно высоким потолком даже для самых рослых людей. Мария постаралась сделать обстановку более уютной с помощью вышивок, гобеленов и миниатюр своих родственников — ее матери, Франциска, Дарнли, маленького Джеймса, Екатерины Медичи, графини Леннокс и Елизаветы. Она разложила их на столике из сандалового дерева, который прислали из Шотландии.

Там не было миниатюры Босуэлла; единственную из когда-либо существовавших написали во время его медового месяца с леди Джин, которая хранила ее. Мария предполагала, что ее давно бросили на дно старого сундука, если вообще не уничтожили, и это глубоко печалило ее. Тем не менее она могла совершенно отчетливо представить Босуэлла и опасалась, что его портрет мог лишь нарушить и размыть идеальный образ, существовавший в ее воображении.

У нее имелся небольшой переносной алтарь, который она установила в алькове, радуясь тому, что может сделать это открыто. Она также получила глобус и карты, доставленные из Эдинбурга, и провела много времени за их изучением, мысленно посещая страны, обозначенные нарисованными линиями и контурами. Париж был лишь названием и коричневой точкой на карте, не отличавшейся от Лиона или Кале; волшебство заключалось не в бумаге. Она со своими слугами играла в названия городов и рек, словно могла перенестись туда одной лишь силой воображения. Рим, Тибр, Афины, Иерусалим… все места, куда они не смогут отправиться. Или, скорее, она не сможет: все остальные могли ехать куда захотят, но выбрали добровольное изгнание.

«Добровольное страдание сильно отличается от вынужденного», — думала Мария. В каком-то смысле оно было более благородным, но в другом отношении более легким, так как власть прекратить его заключалась в человеческой, а не божественной воле. Это было испытанием воли, а не смирения.

До сих пор никто из спутников не выказал желания покинуть ее. Ей хотелось, чтобы люди, имевшие другое призвание, следовали ему, пока еще не слишком поздно. Дорогая Мэри Сетон — останется ли она незамужней лишь потому, что выбрала эту ссылку?

«Для меня все иначе, — подумала Мария. — У меня был брак и ребенок, и, если я сейчас веду целомудренную жизнь, это нельзя изменить. Но Мэри Сетон… кого она может выбрать? Вряд ли это будет английский протестант, а в моем обществе изгнанников нет неженатых мужчин, которые были бы достойны ее. Я не хочу нести ответственность за ее одиночество — или это тоже часть моего наказания?»


«5 декабря 1570 года. Годовщина смерти Франциска.

Мое наказание. Почему оно продолжается так долго? Скоро мне исполнится двадцать восемь лет, и я почти четыре года нахожусь в заключении. Это вдвое больше моего затворничества за все время, проведенное в Шотландии, и конца этому не видно. Дни тянутся за днями, похожие друг на друга, и будущее кажется беспросветным. Кто может спасти меня?

Я стараюсь терпеть страдания — телесные, со странными и резкими болями в суставах, умственные, ибо ответственна за то, что произошло в Шотландии и с моими сторонниками, и духовные, ибо ощущаю вину за собственные грехи. В глубине своего существа я знаю, что страдание очищает душу. Моя душа была грешной и нечистой, но как же долго, Господи! Я платила, плачу и буду платить за мои грехи, но сколько еще терпеть? Или мое наказание продлится до тех пор, пока я не перестану восклицать „Доколе!“, считать дни и биться крыльями о прутья клетки?»


Восьмого декабря, в день Марии, граф Шрусбери и Бесс прислали ей в подарок огромный торт в виде замка с ее апартаментами. Одна сторона замка была открытой и показывала комнаты, дотошно воспроизведенные кондитером в мельчайших деталях. Там имелись миниатюрные сундуки, в которых лежали золотые монеты для слуг Марии. Бесс даже изготовила факсимиле некоторых вышивок, над которыми они работали вместе, и развесила их на игрушечных стенах. Музыканты, отправленные Шрусбери, присоединились к тем немногим, что остались в свите Марии, и вскоре танцевальные мелодии заполнили темный декабрьский вечер.

На самом деле Мария плохо себя чувствовала; ее суставы распухли и покраснели, а головная боль то усиливалась, то ослабевала. Но она надела свое лучшее платье и попросила Мэри Сетон сделать ей прическу и надеть парик, хотя ее волосы уже отросли до плеч.

— Увы, мадам, — сказала Сетон. — Ваши волосы уже не такие густые и роскошные, как раньше…

Окончание фразы повисло в воздухе: «…и боюсь, они больше не станут прежними». Еще одна вещь, которую она оставила в Шотландии. Еще одна жертва.

— Тогда надень парик, тот самый, с рыжими волосами, — попросила Мария. — Какая радость, что ты помогаешь мне. Говорят, никто не видел настоящие волосы Елизаветы, потому что она все время носит парик.

Мария наблюдала, как ее волосы исчезают под париком, как алмаз от герцога Норфолкского, скрытый на шее под платьем. Норфолк… Ее единственный шанс на спасение. Она уже давно не получала вестей от него: замок строго охранялся.

Граф Шрусбери и Бесс на короткое время присоединились к ним и вручили другие подарки: шкатулку из слоновой кости и увеличительное стекло с ручкой черного дерева. Потом Шрусбери представил мальчика, который принес торт и с тех пор стоял в стороне, молча глядя на остальных.

— Это мой новый подопечный, Энтони Бабингтон, — представил он. — Он из старинной семьи, что живет по соседству, его отец был моим другом. Буду рад, если вы позволите ему служить вашим пажом, — смущенно добавил он. — Не могу представить большего утешения из-за потери отца, чем служба в королевской свите.

— А ты что скажешь? — поинтересовалась Мария и посмотрела на мальчика. Он был худым и стройным, с очень бледной кожей и черными волосами. Казалось, он вообще не умел улыбаться.

— Мне будет очень приятно, — тихо ответил он, по-прежнему без улыбки.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Одиннадцать.

Одиннадцать. Странный и скрытный возраст между детством и юностью.

— Одиннадцать лет… Ты знаешь латынь? Ты изучал историю?

— Немного. — Теперь уголки его губ приподнялись в легкой улыбке.

— Очень хорошо. Половину дня ты будешь служить мне, а другую половину учиться. Мы постараемся сделать уроки не слишком трудными.

Шрусбери покачал головой:

— Они не могут оказаться слишком трудными для него. У него блестящие способности — по крайней мере в книжных штудиях. Испытайте его.

* * *

«31 декабря 1571 года.

Новый год… Пустая страница, после которой, возможно, у меня будет власть самой определять свою судьбу? Но что такое судьба? Может быть, это женщина в Лондоне? Я продолжаю писать Елизавете, но это бесполезное занятие. Она винит меня в „северном восстании“ и в своем отлучении от церкви. Она перестала лично отвечать мне и пользуется услугами секретаря.

Сесил приезжал сюда осенью. Я встретилась с этим знаменитым человеком и моим противником. Он сформулировал некоторые предложения, которые могут привести к возвращению мне трона в Шотландии. Но эти условия были настолько жесткими, что я поняла: он приехал лишь для того, чтобы оправдать свою неудачную попытку моим неблагоразумием. Одно из них гласило, что принц Яков должен стать заложником в Англии. Кроме того, я должна была наконец подтвердить условия Эдинбургского договора, отказаться от любых претензий на английский трон и не вступать в брак без разрешения Елизаветы и шотландских лордов.

Сесил держался очень любезно. Встреча с ним доставила мне удовольствие; он казался внимательным и непредвзятым. Я даже могла бы поверить, что нравлюсь ему, если бы мне не сообщили, что он пытался избежать встречи со мной, притворившись больным, и говорил обо мне как о женщине, которая „предлагает сладкие забавы, чтобы склонять людей на свою сторону“. Я не предлагала ему ничего сладкого, когда он приехал в Шеффилд, но старалась вести себя с ним так же, как хотела бы, чтобы другие обращались со мной. Уехав отсюда, он направился в Бакстон, где есть целебные горячие источники; судя по всему, его беспокоит подагра. Мне самой хотелось бы отправиться туда, если боли в суставах не улягутся, но, разумеется, я не могу покинуть замок без письменного разрешения королевы Елизаветы.

Больше не упоминалось о том, что мне необходимо „очиститься“ перед ней. Очевидно, этот план отправили в мусорную корзину, и это доказывает, что его использовали лишь как предлог для того, чтобы не встречаться со мной.

Почему она не хочет видеть меня? Я имею в виду настоящую причину. По-моему, такой причины не существует. Христианское сострадание и вопросы государственного управления требуют, чтобы она сделала это. Она встречалась с моими мятежными лордами, которые даже не имеют родственных связей с ней и тем более не являются помазанными монархами. Она встречалась с пиратами и головорезами, с лишенными сана священниками и ренегатами, с известными убийцами, такими, как Леннокс, убивший маленьких детей, которые были его заложниками во время войны 1547 года, до заключения мира между Англией и Шотландией. Мой дорогой лорд Хэррис, которому тогда было лишь семь лет, оказался единственным, кто избежал подобной участи. Говорят, Ленноксу снятся кошмары и он не хочет оставаться один по ночам. Тем не менее Елизавета встречается с ним. Она сделала его регентом Шотландии, а меня заставляет томиться в плену!

Она ненавидит меня и всегда ненавидела. Не может быть другого объяснения. Леннокс ежедневно призывает к моей экстрадиции и казни в Шотландии».


«15 марта 1571 года.

Наконец, после долгого обмена шифрованными сообщениями и трудных переговоров все планы готовы к исполнению. Ридольфи удалось получить подпись герцога Норфолкского на письме, где он соглашается перейти в католическую веру. Это было необходимо, чтобы убедить герцога Альбу и Филиппа приложить усилия к моему освобождению. Понятно, что они не хотели принимать участие в любых планах, которые могли бы привести на трон протестантского наследника престола или к моему браку с протестантом. Ридольфи собирается отплыть в Брюссель, чтобы лично представить этот план герцогу Альбе; потом он сообщит о наших намерениях при дворе испанского короля и в Риме. Чарльз Бейли, слуга епископа Лесли, встретится с ним на континенте, чтобы доставить письма для меня, Лесли и Норфолка. Бог ему в помощь!»

* * *

Мария заканчивала письмо герцогу Норфолкскому, написанное драгоценным апельсиновым соком: «…на этом условии я приняла алмаз, который вы прислали через лорда Бойда, и буду носить его на шее под одеждой, пока не верну владельцу вместе с собою. Я откровенна с вами, так как вы рискнули всем ради моего выбора. Дайте мне знать, когда вы будете готовы…»

Внезапно она поняла, что кто-то стоит в углу комнаты. Человек затаил дыхание, но она ощущала его присутствие. Мария накрыла тайное письмо листом обычной бумаги.

— Кто здесь? — спросила она.

— Это всего лишь я, — послышался тонкий голос Энтони Бабингтона. Он вышел из тени и приблизился к ней; на его миловидном, еще детском лице не отражалось никаких чувств. За несколько недель, которые он провел в ее свите, Мария ни разу не видела его улыбку. Он часто смотрел на нее, но никогда не улыбался.

— Я не знала, что ты здесь, Энтони. У тебя какое-то дело?

Мальчик выглядел странно; иногда казалось, что он гораздо старше своих лет из-за своей серьезности и сосредоточенности. У него до сих пор не было друзей или товарищей по играм.

— Да, мне велели убрать со стола зеленые скатерти, вынести их на улицы и вытряхнуть как следует.

— Тогда можешь заняться этим.

Но Энтони как будто не слышал. Он подошел к ее столу и замер, глядя на бумагу.

«Лучше бы он ушел, чтобы я смогла закончить письмо, — подумала Мария. — Скоро сюда придут другие слуги». Поскольку им не разрешалось покидать замок, они не задерживались на улице.

Мальчик продолжал смотреть на стол.

— Вы пишете тайное письмо, — наконец прошептал он и указал на маленькую чашку апельсинового сока. — Я чувствую по запаху.

«Теперь он расскажет графу Шрусбери, — подумала Мария. — Как убедить его, что этого не следует делать?»

— Я знаю кое-что получше апельсинового сока, — продолжал он. — Если хотите, могу показать.

— Зачем? — встревоженно спросила она. — Мне не нужно писать тайные письма. Я только… упражнялась на тот случай, если вдруг понадобится.

— Тогда вам лучше упражняться по моему методу. — Он серьезно посмотрел на нее из-под челки темных волос, ниспадавших на лоб.

— Нет. Если граф Шрусбери увидит, как я занимаюсь подобными вещами, он заподозрит что-нибудь плохое. Ты же знаешь, что любая тайная переписка считается плохим занятием. — Мария улыбнулась ребенку, пытаясь превратить разговор в игру, о которой можно забыть. Это становилось опасным.

— Тогда мы вместе будем плохими, — ответил он, и уголки его губ приподнялись в намеке на улыбку. — А способ такой: нужно пользоваться квасцами. Апельсиновый и лимонный соки имеют один недостаток — после того как бумагу нагревают и читают написанное, послание необходимо сжечь. Квасцы тоже будут невидимыми и проступят лишь после того, как бумагу или ткань увлажнят и поднесут к источнику тепла. Но буквы снова исчезнут, когда все высохнет. Этот способ позволяет пользоваться разными материалами для передачи сообщений, и потом их не нужно будет уничтожать.

Мария смотрела на мальчика, как на дьяволенка. Такие познания в его возрасте казались неестественными.

— Откуда ты это знаешь?

— Как сказал добрый граф Шрусбери, я люблю книжную премудрость, — ответил он. — Но я рассказал не весь рецепт. Есть кое-что еще.

— Что же ты хочешь получить взамен?

— Четки, освященные папой римским, — быстро ответил он. — Я слышал, что у вас есть несколько таких вещей, и мне бы очень хотелось получить одну из них.

Значит, он католик!

— Если ты пообещаешь, что будешь беречь их как зеницу ока, потому что я уже не смогу получить другие… по крайней мере в этой стране, — сказала Мария.

Может быть, он притворяется католиком, чтобы втереться к ней в доверие. А может быть, он еретик, намеренный осквернить священный предмет. Или балуется с колдовством и хочет получить четки для нечестивых обрядов?

— Вам не нужно бояться, — ответил Энтони, как будто читая ее мысли. Он продолжал ждать, и Мария поняла, что он хочет немедленно получить четки.

Она подошла к сундуку, где хранила некоторые личные вещи, и достала четки из слоновой кости, благословленные папой римским. Внимательно посмотрев на Энтони, она вложила четки в его протянутую руку.

Мальчик рассматривал их как редкую драгоценность, а потом крепко сжал в кулаке.

— Хорошо, вот остальная часть рецепта, — быстро сказал он. — Разведите квасцы в небольшом количестве чистой воды и оставьте на сутки, прежде чем пользоваться ими. Вы можете писать на белой бумаге, белой ткани или тафте. Чтобы надпись проступила, нужно увлажнить письмо и поднести к огню. Тогда появятся белые буквы, и их можно будет читать, пока не высохнет бумага. Потом вы сможете перечитать послание.

— Ты сам пробовал?

— Много раз, — ответил он.

— Где можно достать квасцы? Гораздо проще объяснить, зачем мне нужны лимоны.

— Я могу принести немного. Меня выпускают из замка, потому что я местный и всего лишь ребенок. — Энтони наконец улыбнулся и стал похож на озорного чертенка.

* * *

Чарльз Бейли сошел с корабля, приплывшего из Фландрии, и оказался в Дуврском порту. Весенний ветер раздувал полы его плаща, и ему приходилось постоянно запахивать их, чтобы скрыть кошель, который он носил на груди. В порту было полно народу, а наверху он мог видеть замок и крошечные фигурки людей, разглядывавших суда, которые заходили в порт.

Он поспешил на каретный двор, где собирался взять экипаж до Лондона, когда сильные руки внезапно схватили его и оттащили в сторону.

— Вот он! — произнес кто-то. — Обыскать его!

Другие руки распахнули его плащ, сорвали и раскрыли кошель. Один из захватчиков вытащил несколько писем.

— Нет! — Он попытался выхватить их. — Кто вы такие? По какому праву…

— По приказу Уолсингема, — ответил один из них. — Слышали о таком? А о Сесиле? Может быть, вы не знаете, кто это такой?

— Но по какому праву?..

— По приказу королевы Англии. Надеюсь, о ней вы слышали?

VIII

— Итак, они у нас? — спросила Елизавета. — Все?

Фрэнсис Уолсингем указал на бумаги, разложенные на длинном столе в его приемной. Они были аккуратно рассортированы, и к каждому документу внизу прилагалась бирка.

— Начните отсюда, ваше величество, — сказал он и вежливым жестом направил ее налево. — Здесь самые ранние письма.

Первая бирка была датирована октябрем 1568 года.

— Как видите, она уже тогда писала испанскому послу: «Сообщите своему господину, что если он поможет мне, то я стану королевой Англии через три месяца, и мессу начнут служить по всей стране», — прочитал Уолсингем. — Это было во время судебных слушаний!

Елизавета взяла письмо и прочитала его.

— Да, я вижу. — Ее голос звучал мрачно. — Моя дорогая кузина. И вскоре после этого она прислала мне вышивку на Новый год! Разумеется, я лучше других понимаю, что пленники многое могут обещать любому, кто мог бы освободить их.

Уолсингем покосился на нее. Пустое сочувствие!

— А вот брачный контракт с герцогом Норфолкским. — Он указал на документ, датированный августом 1569 года.

— Гм-гм. — Елизавета изучила его. — Значит, вот как выглядит брачный контракт? Слава Богу, что мне никогда не приходилось подписывать ничего подобного. Ах, бедный дорогой Карл IX! Я была вынуждена отвергнуть его предложение. Говорят, теперь он уже обручился с другой. Так скоро… Как можно верить его любовным признаниям? Но здесь Норфолк и Мария… — Она отбросила письмо, словно змею. — Мои драгоценные родственники!

— Пойдемте дальше, мадам. Вот ноябрьские письма 1569-го, ее переписка с Нортумберлендом и Уэстморлендом. И наконец, главный трофей: письма, перехваченные у Бейли.

— Какова была его задача? — Елизавета никогда не забывала имен, но важнее всего было доказать его связь с королевой Шотландии.

— Его завербовали для передачи Марии писем с континента и от герцога Норфолкского. Ридольфи — помните этого банкира? — был соучастником заговора; он собирался обратиться за помощью к Филиппу с целью вторгнуться в Англию, низложить вас и освободить Марию. А теперь эти письма… — Он взволнованно повысил голос. — Эти письма дали нам связующее звено. Бейли служил епископу Лесли, главному советнику Марии. Некоторые письма зашифрованы и адресованы «тридцать» и «сорок». Полагаю, это кто-то из местных дворян. Не беспокойтесь, мы выясним правду. Я уже взял на себя смелость арестовать Лесли; полагаю, вы не будете возражать.

Елизавету охватила нервная дрожь. Таинственные лорды под номерами «30» и «40»… Кто они такие? Кто эти предатели?

«Неужели я окружена изменниками? — лихорадочно думала она. — Кому можно доверять?»

* * *

Бейли скрежетал зубами, когда его вели вниз по крутой и сырой спиральной лестнице в темницу Белой башни, старейшей части лондонского Тауэра. В верхних помещениях Белой башни располагался банкетный зал и изящная каменная часовня, где облекали государственной властью королей и королев, но глубоко под землей находилась камера, никогда не видевшая дневного света и не знавшая человеческой радости. Когда он переступил порог, на него пахнуло затхлой сыростью. В мигающем свете факелов на стенах можно было видеть разложенные пыточные инструменты: крючья, тиски, железные пруты, ручные и ножные кандалы. В центре комнаты стояла огромная дыба.

— Нет! — крикнул Бейли и попытался вырваться. — Нет, я не совершил никакого преступления! Вы не имеете права!

— Все еще хнычешь о своих правах? — спросил тюремщик. — Здесь интересуются не правами, а знаниями. Поделись ими, и может быть, ты не отправишься на свидание с дыбой.

Бейли с зачарованным ужасом смотрел на легендарный механизм. Он имел прямоугольную деревянную раму длиной около шести футов, опиравшуюся на стойки высотой три фута. Стойки крепились в отверстиях, проделанных в каменном полу. В изголовье и ногах рамы находились валики, которые можно было вращать с помощью ворота. С концов валиков свисали веревки, по одной на каждую конечность пытаемой жертвы.

— Нет! — Бейли опрокинули спиной на раму и крепко прижали, в то время как два стражника привязали к механизму его лодыжки и запястья. Потом они отступили и начали вращать лебедки, поднимая Бейли и растягивая его как лист бумаги, пока он не повис на раме. Суставы несколько раз хрустнули под его весом.

— Это здоровая растяжка, — сказал один из них. — Почти приятное ощущение. Теперь ты действительно можешь сказать, что побывал на дыбе. Но для того, чтобы избежать неудобств, стоит честно рассказать обо всем. Мы подождем, пока начальник не объяснит… Ага, вот и наш достопочтенный пыточный мастер.

Хорошо одетый мужчина вошел в камеру и бодрым шагом направился к дыбе. Аромат его надушенных перчаток показался Бейли почти непристойным.

— Друг мой, я вижу, что вы уже познакомились с устройством, которым мы в Тауэре по праву гордимся, — любезно обратился он к Бейли. — Прочная дубовая рама, прекрасные опоры и балансировка… другой такой просто нет. Эти переносные устройства… — Он сделал пренебрежительный жест. — Разумеется, в стесненных обстоятельствах они могут быть по-своему полезны. Однако ее величество соизволили обеспечить нас таким помещением, которое позволяет дыбе полностью раскрыть ее возможности.

Бейли не мог оторвать взгляд от этого человека. Как он стал палачом? Был ли это талант, который проявился в детстве, когда он особенно любил расчленять живых лягушек, топить котят и рубить хвосты щенкам?

— Позвольте мне объяснить, как работает дыба, — продолжал пыточный мастер. — Мы будем натягивать веревки с помощью лебедок, и на каждой половине оборота вы будете… удлиняться. О, мы можем сделать вас на целый фут длиннее, чем было отпущено Богом! — Он от души рассмеялся и хлопнул себя по бедру. — Но ваши суставы и сухожилия будут протестовать. Эти упрямцы не хотят растягиваться! Они будут рваться и выскакивать из пазов, поэтому всегда бывает любопытно узнать, что может проявить больше упрямства: разум в своем нежелании раскрыть секреты, или сухожилия, не желающие отрываться от костей. Именно это делает работу интересной.

Он многозначительно помолчал.

— Это ваш последний шанс. Расскажите нам все: масштаб заговора, что говорили испанцы и папа римский, шифры и коды.

— Нет.

Пыточный мастер кивнул, и четыре помощника — по одному в каждом углу — стали крутить лебедки. Тело Бейли дернулось вверх и задрожало, когда оно приняло горизонтальное положение, а вращение валиков было остановлено железными стопорами на храповиках. Потом лебедки провернули еще на пол-оборота, и его плечи взорвались болью. Один сустав с треском вылетел из гнезда. Его тело осело, но слабину быстро выбрали очередным поворотом лебедки.

Бейли завопил. Его плечи пылали огнем, а грудь разрывала боль.

— Теперь будете говорить? Мы ждем.

Бейли что-то бессвязно бормотал и задыхался. Одна из связок в его бедре внезапно порвалась, и он потерял сознание.

— Окатите его водой, — презрительно бросил пыточный мастер. — Этот слабак не заслуживает нормальной пытки!


Джона Росса, епископа Лесли, втолкнули в подземную камеру, где он увидел тело Бейли, растянутое на дыбе.

— Мы скоро уберем его, — сказал пыточный мастер. — Вы ведь не хотите долго ждать?

Он кивнул помощникам, и они начали развязывать веревки. Бейли с глухим стуком рухнул на пол. Его оттащили в сторону, но Лесли заметил, что его лодыжки вывернуты под неестественным углом. Тело несколько раз ударилось об пол, пока стражники волокли его к выходу.

— Я буду говорить, буду! Не трогайте меня! — Лесли расплакался. — Что вы хотите знать? Письма? Я скажу вам. Королева Шотландии? Она порочная женщина и не заслуживает такого мужа, как благородный герцог Норфолкский. Она отравила французского короля Франциска, она убила Дарнли, а что касается Босуэлла… она пыталась убить и его тоже! Да, она привела его на поле боя при Карберри-Хилл, чтобы его убили! — Лесли упал на четвереньки и заслонился руками от воображаемых ударов.

— Посмотрите на верного слугу королевы Шотландии, — осклабился пыточный мастер. — Пусть ей всегда служат такие твари! — Он посмотрел на трясущегося Лесли и покачал головой: — Этот недостоин моего благородного инструмента!

* * *

— Новые сведения? — устало спросила Елизавета, когда Уолсингем поспешно вошел в ее личные покои с бумагами под мышкой. — Я не уверена, что хочу знать больше. Но нет, неведение хуже страдания. Продолжайте, прошу вас.

У нее болела голова; последние три дня она плохо себя чувствовала и пыталась убедить себя в том, что причиной был несвежий карп, съеденный за обедом в прошлую пятницу.

— Эти новости вас порадуют, ваше величество, — сказал Уолсингем. — Замок Дамбертон пал. Только лорду Флемингу удалось бежать, спустившись по отвесной стене. Все остальные попали в плен, за исключением архиепископа Гамильтона. Его повесили прямо в парадном облачении.

— Кто посмел? — спросила Елизавета. — Разве не было суда?

— Граф Леннокс распорядился казнить его. Теперь он утверждает, что архиепископ убил его сына Дарнли.

— Когда он приехал на слушания, то поклялся, что это был Босуэлл. Где здесь правда? Осталось ли хоть какое-то уважение к правде? — Елизавета была готова расплакаться.

— Ваше величество, я думал, вы будете рады этому известию, — в некоторой растерянности произнес Уолсингем.

— Рада? Новым убийствам и бессовестной лжи? Тогда вы просто глупец!

Елизавета запустила в него веером; она все равно ненавидела этот веер испанской работы. Уолсингем ловко уклонился.

— Мы изо всех сил трудимся для вас, — сказал он, изобразив оскорбленное достоинство. — Разве мы виноваты, что в мире полно грязи и лжи? Лесли предал свою королеву и рассказал нам о заговоре. Теперь мы нашли еще одно звено: Норфолк тайно посылал деньги сторонникам королевы в Шотландии. Это французские деньги, кроны и франки, взятые из ее вдовьего содержания.

— Что с того? — резко спросила Елизавета. — Как вы думали, на что она будет тратить свои деньги? Помогать графу Ленноксу?

Она налила в тарелку немного воды из графина, опустила туда носовой платок и стала прикладывать его к вискам.

— Мне все равно, как она тратит свои деньги, но слуги Норфолка, которые передавали золото, вдобавок предали своего хозяина.

Елизавета опустилась в кресло:

— Пожалуйста, расскажите мне о чем-то еще, кроме предательства. Осталась ли где-нибудь настоящая верность?

Она чувствовала себя еще хуже, чем до прихода Уолсингема.

— Только для вас, — ответил он. — Сесил и я, Роберт Дадли, Хаттон и Сассекс — мы все ваши верные слуги! И мы узнали, кто обманул ваше доверие. Вы готовы слушать? Цифра «40» в ее шифрах обозначала саму королеву Шотландии, а «30» — испанского посла. Если вы сомневаетесь в этом, то корреспонденция, полученная из Дамбертона, раскрывает масштаб тайных связей Марии с герцогом Альбой, Испанией и папой римским.

— Что с герцогом Норфолкским? — устало спросила Елизавета.

— Он приказал слугам уничтожить все тайные письма, полученные от Марии, но вместо этого они спрятали их и передали нам. Письма хранились под ковром, а шифры находились в тайнике на крыше. Герцог виновен в государственной измене, — медленно добавил Уолсингем.

— Будет ли суд? — спросила она. — Или от меня ждут, что я поступлю так же, как принято в Шотландии, и обойдусь без суда?

— В Англии все решает суд, — гордо произнес Уолсингем.

— Даже если вердикт известен заранее, — заметила Елизавета. — Я помню, как читала отчет о суде над аббатом; там было написано: «Его привели для судебного испытания и казни». Давайте не будем следовать этому примеру. Давайте тщательно изучим улики перед оглашением приговора.

Уолсингем озадаченно посмотрел на нее:

— Значит, мы будем тянуть с решением так долго, как только можно?

* * *

Сырой и холодный май был непривычным даже для Шотландии. В апреле повсюду лежал снег и лед, а цветы, появившиеся в начале мая, вскоре погибли от заморозков, и некоторые из них не успели распуститься. Каждая сторона восприняла это как дурной знак для другой стороны. Люди короля, как теперь называли сторонников регента, утверждали, что земля будет плакать до тех пор, пока страна остается разделенной, а люди королевы говорили, что само небо прячет лицо при виде изменников.

После падения Дамбертона люди короля могли уделить нераздельное внимание цитадели Эдинбургского замка, удерживаемой Мейтлендом и Киркалди из Грэнджа. Главная крепость Шотландии занимала господствующее положение в столице. Там находились королевские регалии, архивная палата и главный артиллерийский склад. День за днем лорды Конгрегации подвергались пушечному обстрелу, а когда они попытались провести заседание парламента на Кэнонгейт-стрит, им пришлось на четвереньках спасаться от падавших ядер. Пришлось распустить собрание, которое намеревалось издать указ о конфискации имущества оставшихся сторонников Марии, и с тех пор его называли «ползучим парламентом».

В следующем месяце верные сторонники королевы, получившие контроль над Эдинбургом, провели собственное заседание парламента в Тулботе. Для того чтобы придать этому мероприятию дополнительный авторитет, из замка доставили королевские регалии, но количество участников оказалось значительно меньшим, чем в «ползучем парламенте». Гамильтоны, Хантли и лорд Хэрри возглавляли заседание, но летом, таким же холодным, как и весна, Кассилис, Эглингтон и до сих пор преданный лорд Бойд перешли на другую сторону.

В августе регент Леннокс собрал парламент в Стирлинге.


Большой зал был подготовлен для заседания. Хотя в казне осталось совсем немного денег, Леннокс распорядился, чтобы все сделали наилучшим образом. Слуги вымыли полы, почистили камины и промаслили скамьи. Гирлянды полевых цветов украшали стены и обрамляли дверные проемы. Мастера изготовили копии настоящих королевских регалий, а портные сшили новую мантию для пятилетнего короля Якова.

В тот день, когда его облачили в бархатную мантию с горностаевой оторочкой, мальчик очень походил на своего деда.

— Я открою заседание, — торжественно произнес он. Его голос звучал тихо и монотонно.

Леннокс кивнул. Недавно он подсмотрел, как мальчик восхищается фальшивой короной. Голова ребенка была слишком велика для его туловища, а лицо уже сейчас выглядело скорбным и усталым, с мешками под глазами. Он не был похож на своего блистательного молодого отца или на ослепительно красивую и элегантную мать. По правде говоря, он даже не напоминал смуглого маленького Риччио. Откуда он появился? Он казался подменышем, но это не имело значения. Королевского титула будет достаточно, чтобы скрыть все его недостатки.

Герольды трижды протрубили, когда на трех отдельных бархатных подушках в зал внесли корону, скипетр и меч. Сзади размеренно шел маленький Яков в сопровождении своего деда. Мальчик уселся на трон, а Леннокс занял место по правую руку от него. Лорды тоже расселись по местам после того, как больной Нокс нетвердым голосом благословил собравшихся.

Внезапно Яков, поднявший голову и увидевший небольшое отверстие в потолке, громко сказал:

— В этом парламенте есть дыра!

Все, включая Нокса, оцепенели от страха. Ребенок пророчествовал!

— Устами младенца глаголет истина, — прошептал Нокс.


Киркалди и его люди приближались к скалистым утесам Стирлинга. Они ехали почти бесшумно, держа наготове мечи и мушкеты. Итак, лорды решили провести заседание парламента с фальшивыми королевскими регалиями? Они полагают, будто находятся в безопасности? Может быть, они считают окрестности Эдинбургского замка единственным местом, где приходится ползать на четвереньках под огнем? Какая самонадеянность с их стороны! У их врагов есть руки, ноги и лошади, и они не обязаны сидеть в Эдинбурге.

Они поднялись по крутой тропе к стенам замка, где тайный сторонник королевы впустил их через задние ворота, как было оговорено заранее. Дозорные выдвинулись вперед, чтобы оценить обстановку. Верхний двор пустовал; судя по всему, заседание парламента продолжалось.

Люди в главном зале услышали топот копыт и начали вставать со своих мест. Некоторые бросились к дверям, другие нервно оглядывались по сторонам.

— Взять их! — крикнул Киркалди. — Отомстим за Гамильтонов!

Он устремился вслед за каким-то перепуганным лэрдом, когда заметил Эглингтона, выходившего из зала.

— Старый друг! — крикнул он. — Присоединяйся к нам!

Он сгреб Эглингтона за шиворот и поволок за своей лошадью. Тот извивался и пытался освободиться.

Люди Киркалди устремились за парламентариями, словно фермер, сгоняющий кур во дворе. Потом из замка вышел Леннокс вместе с маленьким королем.

— Прекратите! — крикнул он. — Я приказываю вам сложить оружие!

Капитан Калдер, один из офицеров Киркалди, повернулся в седле и выстрелил в Леннокса. Регент придушенно ахнул и рухнул на мостовую; брызги крови разлетелись в разные стороны и попали на короля.

Киркалди отпустил Эглингтона и с криком «Отступаем! Отступаем!» галопом устремился к главным воротам. Солдаты последовали за ним, оставив тела валяться во дворе. Леннокс едва дышал и судорожно хватался за свой окровавленный дублет.


Леннокс умер через несколько часов. Перед тем как его внесли внутрь замка, он жестом подозвал Нокса.

— Король в безопасности? — прошептал он. Когда Нокс кивнул, он тихо добавил: — Если ребенок будет жить, то все хорошо.

* * *

Джон Эрскин, граф Мар, был назначен новым регентом, и снова никто не предложил вернуть Марию на трон. Люди короля продолжали управлять страной от имени Якова и атаковать Эдинбургский замок, по-прежнему удерживаемый Мейтлендом и Киркалди. Английский парламент, осудивший насилие и мятежные настроения, в то же время продолжил переговоры о выдаче графа Нортумберлендского во имя справедливости. Жена графа, писавшая из Нидерландов, предложила деньги в обмен на его безопасность и возможную отправку на континент, но англичане предложили на две тысячи фунтов больше, поэтому графа вывезли из Лохлевена и передали им.

Все свидетельства о «заговоре Ридольфи» и участии Норфолка собрали к концу осени 1571 года. Испанский посол дон Жиро д’Эспес, неистовый поборник возрождения католичества, был изгнан из Англии. Протестующего испанца отвезли в Дувр и под конвоем препроводили на борт корабля.

Суд над Норфолком начался в январе 1572 года. Он признал свою осведомленность о существовании заговора, но отрицал свое участие в нем и заявлял, что не собирался направлять свои значительные средства для поддержки мятежников в Англии. Но он не смог представить доказательств своей невиновности, которые могли бы превозмочь доказательства его причастности к заговору: письма, шифры, золото и нарушение письменной клятвы не поддерживать никаких отношений с Марией. Его признали виновным в государственной измене и приговорили к позорной смерти.

В таких случаях для казни требовалось дополнительное королевское разрешение. От Елизаветы требовалось поставить свою подпись и печать на документе. В конце концов она подписала указ, согласно которому герцог должен был расстаться с жизнью на Тауэр-Хилл в понедельник, десятого февраля, вместе с двумя другими изменниками — Берни и Мэзэром.


Елизавета без устали расхаживала по комнате. Был поздний вечер воскресенья, девятого февраля. Снаружи завывал ветер, заглушавший потрескивание дров в камине. Она сняла все свои кольца и массировала пальцы. Ее парик валялся на столе, и она каждые несколько минут нервно оглаживала волосы. Волосы королевы были длинными и по-прежнему густыми и здоровыми, но она имела богатую коллекцию париков разных стилей. Тем не менее она никогда не надевала другие парики, кроме рыжих.

Завтра… Завтра герцог умрет. А она должна ждать, когда ему отрубят голову, точно так же, как ждал ее отец… Нет, это было слишком ужасно.

До сих пор в Англии еще никого не обезглавливали по ее указу. И до сих пор среди высшего дворянства не было изменников. «Кровь моего родственника. И люди скажут: В конце концов, она дочь своего отца. Кровь берет свое. Кто будет следующим?»

Елизавета встала и посмотрела в окно на тускло освещенную ущербной луной реку. Она находилась в Ричмонде. Проходила ночь, последняя ночь Норфолка на этой земле. Последний луч света, последнее ложе. Река протекала и мимо Тауэра, поэтому он тоже мог видеть и слышать ее. Эта самая вода будет течь рядом с герцогом примерно через час.

«Должно ли так быть? Должен ли он умереть? Когда его голова упадет с плеч, ее нельзя будет вернуть на прежнее место».

Елизавета невольно улыбнулась при этой мысли. Если бы только было можно водрузить голову обратно и сказать: «Знаете ли, мы передумали. Пусть живет, в конце концов!» Но это можно было сделать только перед казнью.

Елизавета дрожала всем телом. «Как будто меня завтра казнят. И я хорошо знаю, каково сидеть в Тауэре».

Внезапно она позвала пажа и велела немедленно привести к ней Сесила.


Сесил, все еще страдавший от последствий недавнего острого приступа подагры, прихрамывая, вошел в личные покои королевы. Он был вынужден опираться на трость, но его гораздо больше беспокоила причина срочного вызова королевы.

Он увидел ее стоящей в центре комнаты, со скромно скрещенными перед собой руками. Без парика и грима она казалась очень юной, как в то время, когда впервые взошла на трон.

— Мадам, — промолвил он и поклонился так низко, как только мог.

— Спасибо, что пришли ко мне так поздно, дорогой Сесил. Надеюсь, ваша жена не испытала большого неудобства.

— Она привыкла к этому, мадам.

Елизавета рассмеялась:

— Это один из недостатков вашей службы. Надеюсь, титул леди Берли возмещает ей подобные неудобства.

Ее настроение мгновенно изменилось, и она резко повернулась к нему:

— О, Сесил, мне не нравится эта казнь!

Он боялся, что дело именно в этом.

— Да, это действительно прискорбный факт, — согласился он.

— Он мой родственник. Его дед и моя бабушка были братом и сестрой.

— Да, крайне прискорбно, — повторил Сесил. Чего еще она ожидала от него?

— Помните, как в Библии Каина наказали за убийство Авеля? «И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои, чтобы принять кровь брата твоего от руки твоей». Что, если Бог покарает меня? Я лично смогу это выдержать, но я не принадлежу себе и боюсь, что через меня он покарает наше королевство. А я… я, которая сделала Англию своим мужем и ребенком, не могу навлечь несчастье на мою страну.

Сесил тяжело вздохнул:

— Каин убил Авеля из зависти. Здесь мы имеем совершенно иную ситуацию. Двадцать шесть пэров королевства, включая меня, изучили улики и пришли к выводу, что он изменник, представляющий угрозу для королевства. Скорее, если вы не казните его, то навлечете несчастье на вашу страну.

Елизавета расчесывала руки, оставляя на них длинные белые отметины:

— Но он мой родственник!

— Крайне прискорбно, — снова повторил Сесил и замолчал, дожидаясь ответа.

— Правосудие должно свершиться, — наконец сказала Елизавета. — Его признали виновным.

— Да, ваше величество.

— Чинить препоны правосудию — значит творить несправедливость.

— Да, ваше величество.

— Однако милосердие — более высокая добродетель, чем справедливость.

— Да, в глазах Бога.

— Но разве я не помазанница Божья на земле? Разве я не должна смотреть на небо, а не на пэров королевства, когда ищу образец для подражания?

— Взгляд, устремленный к небу, может стать путем к тирании, мадам. Когда правитель начинает пренебрегать законами своей страны в пользу небесных указаний, он часто уничтожает элементарное правосудие. Придерживаясь закона, вы не можете ступить на путь тирании.

— Вы правы. — Елизавета устало опустилась в кресло. — Все эти заговоры опасны для меня. Мой родственник без колебаний вступил в сговор с моими заклятыми врагами! Судя по всему, он невысоко ценит мою жизнь. Он хотел почувствовать вес короны на своей голове. Что ж, вместо этого он почувствует лезвие топора! — Она хлопнула ладонью по ручке кресла.

— Да, ваше величество. — Сесил с облегчением поклонился.

— Но не завтра, — добавила она. — Отложите казнь. Обещаю, что это будет задержка, а не отмена или помилование.


Народ толпился вокруг недавно воздвигнутого эшафота на Тауэр-Хилл — кургане у стен Тауэра, где устраивали публичные казни. При царствовании Елизаветы в Лондоне еще не было казней, и старый эшафот, давно вышедший из употребления, прогнил до основания. Люди начали приходить на рассвете и занимать хорошие места, чтобы полюбоваться на казнь. Представление обещало быть удачным, так как иссиня-черные тучи разошлись и стало проглядывать бледно-голубое небо. Не ожидалось ни дождя, ни снега, часто портивших впечатление от зимних казней.

На новом эшафоте лежала плаха со старого эшафота, освященная ударами топора, которые отсекли головы Томаса Мора, Кромвеля, любовников Анны Болейн и самого Генри Говарда, отца герцога. На плахе имелось два углубления — с одной стороны для плеч, а с другой для подбородка, с небольшим желобом между ними, где шея могла лежать ровно в ожидании топора.

По эшафоту была щедро разбросана свежая солома, а рядом с плахой лежала ткань, которой следовало прикрывать обезглавленные тела. Отдельные куски ткани предназначались для отрубленных голов. Они были помечены, чтобы при подготовке к погребению каждому телу соответствовала нужная голова… в том случае если головы не выставляли на Лондонском мосту.

Фактически приговор гласил, что изменников сначала нужно повесить, затем выпотрошить и четвертовать и лишь потом обезглавить. Но несомненно, герцога только обезглавят, в то время как двоим другим предстояла полная процедура.

Толпа возликовала, когда вывели Кенельма Берни, молодого человека, который собирался убить Сесила. Он произнес обычные слова прощания и последнюю молитву, а потом был повешен, что милосердно избавило его от страданий при исполнении остальной части приговора. Через пятнадцать минут его останки убрали, заменили солому и вывели его партнера Эдмунда Мэзэра. Вторая смерть тоже оказалась быстрой.

Толпа притихла, ожидая выхода герцога. Это было зрелище, ради которого они пришли; двое обычных изменников считались прелюдией, распалявшей аппетит. Самому благородному английскому лорду отрубят голову! Прошло уже много времени с тех пор, как такое зрелище — некогда вполне распространенное — радовало жителей столицы. Некоторые дети еще никогда не видели его и довольствовались воспоминаниями старших. «Канюки кружили над трупом сэра Фрэнсиса Уэстона. Многие шутили насчет его бороды, умоляя палача не рубить ее, потому что она ни в чем не виновата». «У Генри Говарда оказалось очень много крови; она текла целых десять минут и испортила палачу башмаки». Теперь они сами увидят все это и смогут рассказать собственным детям.

На эшафот вышел человек в королевской ливрее. Он зачитал приговор, а потом вывели герцога в парадной одежде. Люди заволновались еще больше.

— Ее величество королева соизволила пожелать, чтобы казнь герцога состоялась не сегодня! — объявил глашатай.

Толпа издала дружный стон. Некоторые ругались сквозь зубы.

Казнь перенесли на последний день февраля на шесть часов утра. В четыре утра Елизавета снова приостановила действие указа.

* * *

Елизавета лежала в постели, настолько больная, что ей показалось, будто она спит, когда перед ней появились лица Роберта Дадли и Сесила. Она пребывала в таком состоянии уже несколько дней, и королевство парализовал страх. Что, если она умрет? Что будет с ними? Герцог Норфолкский был еще жив, как и королева Шотландии. Произойдет ли вторжение испанских войск, чтобы возвести Марию на трон? Английский престол оставался без наследника. Без Елизаветы все будет кончено. Только жизнь незамужней тридцативосьмилетней женщины стояла между ними и хаосом.

— Вы должны собраться с силами, — прошептал Дадли. — Я сам буду кормить вас, как отец ребенка.

Они с Сесилом переглянулись. Если она выживет, нужно будет предпринять определенные меры. Она больше не может управлять страной без оглядки на верных слуг.


Елизавета утверждала, что ее жизнь не находилась в опасности и она пострадала из-за несвежей рыбы, съеденной за ужином. Действительно, у нее был жар, сильные желудочные боли и рвота, что считалось нормальным в таких случаях. Ее организм очищался от яда.

Тайный совет был непреклонен: она должна созвать парламент для решения насущных проблем. Она больше не может нести такое бремя на своих хрупких плечах.

Неохотно согласившись, она подписала бумаги о созыве в конце марта нового парламента.

* * *

В апреле, когда новые члены парламента готовились приехать в Лондон, Елизавета заключила мирный договор с Францией. Карл IX, некогда претендовавший на ее руку, теперь был женат на другой, но Елизавета делала вид, будто интересуется следующим сыном Екатерины Медичи, Анри, который был на восемнадцать лет моложе ее.

Обсуждение условий договора продолжалось несколько месяцев, и французы настаивали на том, что текст должен включать особый раздел о дальнейшей судьбе Марии. Но в тот день, когда английский посол собирался проститься с королем Франции, от французского пришло письмо, подтверждавшее участие Марии в «заговоре Ридольфи».

Король Карл вспыхнул от гнева и отвращения:

— Эта бедная дурочка не прекратит плести свои козни, пока не лишится головы! Я собирался помочь, но если она не хочет, чтобы ей помогали, то больше ничего нельзя поделать.

Он взмахнул рукой, унизанной кольцами, и спаниели живо подбежали к нему, ожидая сладкого угощения.

— Да, мой милый, — сказала Екатерина Медичи. — Это очень печально.

Карл сделал большой глоток сахарной воды из узкого венецианского бокала и вздохнул.

— Дорогой посол, этот договор, несомненно, будет выгодным для обеих стран. Давайте вычеркнем пункт о королеве Шотландии и заново сформулируем условия таким образом, чтобы заключить оборонительный союз между двумя державами. Если кто-либо из нас подвергнется нападению, один должен прийти на помощь другому.

Он наклонился и потрепал собаку по голове. Спаниель опрокинулся на спину и стал извиваться на ковре. Другой пес заскулил.

— Вы разрешаете королеве Шотландии принимать подарки? — обратился он к послу. — Я мог бы подарить ей несколько щенков. Вероятно, это утешит ее.

IX

Мария нетерпеливо открыла корзинку. Она слышала писк щенков внутри и ощущала тепло их маленьких тел. Теперь она заглянула внутрь.

На теплой подстилке свернулись три маленьких черно-коричневых спаниеля. Их вид вернул ее во Францию, где королевская семья держала много таких собак. Щенков прислал ее шурин король Карл.

Мария осторожно подняла их одного за другим и передала Мэри Сетон, леди Ливингстон и Энтони Бабингтону.

— Посмотрите! — позвала она мадам Райе.

Пожилая женщина отложила шитье и шаркающей походкой подошла к ним. Теперь ей было уже трудно выпрямлять спину.

— Вы помните? — тихо спросила Мария. — Должно быть, это внуки тех собак, которые бродили по нашим комнатам в Шамборе и Блуа.

Мадам Райе, которой почти исполнилось семьдесят, широко улыбнулась.

— О да. Думаю, я вижу в них черты Сони. — Эту кличку носила апатичная, но плодовитая сучка спаниеля в Шамборе. — Со стороны Карла было любезно прислать их. Теперь у птичек появится компания.

— Мой зверинец разрастается. — Мария взяла письмо от французского посла, приложенное к корзинке со щенками. Она подождала, пока не окажется за столом, чтобы вскрыть его. Теперь письма для нее были источником власти — ее единственной власти. Сидя за столом и сочиняя послание, причем неважно, кому адресованное: папе римскому, Филиппу, Карлу, Екатерине Медичи, послам, шотландским лордам, Елизавете, Сесилу, Ноллису, — она чувствовала себя менее беспомощной и одинокой. Слова, выходившие из-под ее пера, казались могущественными. Она не хотела признавать, что, когда письма покидали ее, они могли считаться незначительными и оставаться без внимания.

Тонко выделанная бумага была приятна на ощупь, гораздо лучше грубого материала, которым ей приходилось пользоваться. Французы всегда наводят красоту вокруг себя. И печать их хорошего воска, хрупкая и блестящая. Она развернула письмо.

Ее улыбка померкла, пока она медленно читала и перечитывала ровные строки.

— Французы отреклись от меня, — наконец прошептала она, больше для себя, чем для кого-то еще.

— Что такое? — спросил Уилл Дуглас.

Она молча протянула ему письмо.

— Значит, французы заключили мирный договор с Англией, где даже не упоминается о вас и ваших правах, — сказал он минуту спустя.

— Меня сбросили со счетов, — удивленно проговорила она. — Моя бывшая страна считает, что мои трудности ее не касаются.

Франция. Страна, которая приняла ее, родина ее матери. Страна, которая дала ей любимый язык, привила чувство вкуса и множество воспоминаний. Все родственники ее матери умерли. Оттуда не будет никакой помощи.

Мария чувствовала себя так, словно получила удар в живот. Франция, ее любимое прошлое и страна, где она хотела быть похороненной, отказывалась от нее.

«Что, если бы я отправилась туда, а не в Англию? Четыре года я мучила себя за то, что приняла неправильное решение, когда вообразила, будто здесь я буду в безопасности, — подумала она. — Но там мне было бы не лучше, чем в Англии».

Она бурно разрыдалась, уронив голову на руки. Энтони и мадам Райе пытались утешить ее, но правда не приносила успокоения. Наконец, они оставили ее в покое.

Выйдя в прихожую, Уилл покачал головой и прошептал Мэри Сетон:

— Это тяжкий удар. Она всегда рассчитывала на Францию как на последнее прибежище. В сочетании с предательством и клеветой епископа Лесли это может сломить ее дух.

Когда у Марии закончились слезы, она перечитала письмо. Лишь тогда она заметила, где был подписан договор: в замке Блуа. Мария горько рассмеялась. Она всегда любила восьмиугольную лестницу этого замка и часто видела ее во сне после отъезда из Франции. «Когда-нибудь я снова буду стоять там», — поклялась она.


Граф Шрусбери вернулся после того, как освободился от обязанностей председателя на суде над Норфолком, и объявил, что из-за крайнего недовольства Елизаветы своей родственницей, королевой Шотландии, Мария должна немедленно сократить свою свиту. Она могла выбрать тех, кто останется с ней, но остальные должны уехать из Шеффилда.

Мария составила скорбный список. Она не могла остаться без Мэри Сетон, Уилла, своего священника, мадам Райе, Бастиана Паже и его жены Маргарет Карвуд. При ее маленьком дворе служили шотландцы, французы и англичане. По распоряжению Елизаветы Мария могла оставить лишь шестнадцать человек.

Шрусбери вернулся в подавленном состоянии. Мария догадывалась, что ему устроили разнос за то, что он допустил заговор под своей крышей и не обеспечил достаточно строгую охрану. Теперь Бесс бросала на нее убийственные взгляды и винила ее в расстройстве мужа. Сеансы совместного вышивания прекратились.

Но тайный канал связи Марии так и не раскрыли, и она могла продолжать работу над письмами. Когда она впервые услышала о приговоре герцогу Норфолкскому, то слегла от горя и чувства вины. Но после того как Елизавета дважды отложила казнь, Мария стала гадать о ее намерениях. Почему она мешкает?

После болезни Елизаветы был выпущен очередной указ о казни Норфолка, который снова приостановили. Шрусбери молча протянул Марии копию записки с подписью Елизаветы.


«Думаю, я больше доверилась задней части своей головы, нежели передней части оной, а потому послала лейтенанта с приказом отложить эту казнь до дальнейших распоряжений. Причины, которые движут мною, сейчас не могут быть объяснены, если не свершится нечто непоправимое. Ваш любящий монарх

Елизавета».


Письмо было заверено Сесилом: «11 апреля 1572 года, написано собственноручно ее величеством о приостановке казни Г. Н. Получено в два часа пополуночи».


Означало ли это, что Елизавета оказалась не в состоянии совершить казнь? Мария внезапно поняла, что это может быть так. И это неудивительно.

Она в безопасности. Норфолк в безопасности. В конечном счете с ними не случилось ничего непоправимого. Елизавета была бессильной победительницей.


Когда в Шеффилд пришла весна, у Марии поднялось настроение. Приступы ревматизма прекратились с наступлением теплой погоды, и было невозможно не реагировать на молодую зелень и цветы, распускавшиеся вдоль дорожек. Ходили слухи о переезде в Шеффилд-Манор для генеральной уборки в замке. Дом, расположенный в охотничьем парке, воспринимался желанной летней резиденцией. Кроме того, его было труднее охранять, и жильцы могли пользоваться большей свободой.

Энтони доказал, что он может без труда проносить тайные послания; люди не подозревали мальчика, чья семья давно дружила с семьей Шрусбери. Он развлекался, изобретая новые шифры и экспериментируя с высверленными пробками и водонепроницаемыми пакетами, которые можно было вкладывать в бутылки. Одной из его маленьких побед стало предложение использовать черную бумагу, чтобы прятать сообщения в темном туалетном домике; в таком месте люди предпочитали не задерживаться без необходимости и не смотрели по сторонам.


Мария принесла дневник, спрятанный в корзинке для шитья, на лужайку неподалеку от поместья, которую она называла беседкой. Ее окружали кусты сирени, а с одной стороны находилась импровизированная скамья из плотного дерна. Она расправила юбки и посмотрела на ветки, густо усыпанные почками; сирень распустится только через неделю, но какой будет чудесный аромат!

У ее ног резвились три щенка, счастливые от того, что их вывели погулять. Она назвала их Soulagement, Douleur и Souci: Утешение, Печаль и Забота. Они были очень энергичными, причем Douleur выглядел наименее печальным.

— Я назвала тебя Печалью, потому что ты почти весь черный, — сказала Мария, почесывая его за ухом. — Но у тебя веселый нрав.

Щенок завилял хвостом и принялся жевать ее рукав.

— Пожалуйста, не надо, — попросила она. — Мне нелегко доставать новую одежду.

Она достала перо, поставила чернильницу на камень, где щенки не могли дотянуться до нее, раскрыла дневник и начала писать.


«8 мая 1572 года. Месяц Блаженной Девы Марии.

Повсюду я вижу плотно свернутые листья, готовые распуститься. Они выдержали такую же зиму, как и я, со снегом, льдом и темнотой, но я по-прежнему нахожусь в заключении, и для меня не наступит лето.

Прошло пять лет после моей свадьбы с Босуэллом и почти пять лет с момента нашего расставания. Я уже долго не получала никаких известий от него. Думаю, его до сих пор держат в Мальмё. Я написала его матери, старой леди Босуэлл, в надежде на то, что у нее есть какие-то сведения о нем. Ежедневно молюсь за него — нет, много раз в день — и часто вижу его во сне. Его образ поблек, и от него больше не исходит тот жар, который приходил ко мне по ночам. Но он еще жив и не похож на призрака. Я пытаюсь передать ему свои мысли, веря в то, что они каким-то образом перенесутся через океан и пройдут сквозь каменные стены. Я знаю, что он понимает мои попытки освободиться посредством обещания заключить новый брак.

Я поднимаю руку и прикасаюсь к алмазу, подаренному герцогом Норфолкским. Когда-то я верила, что это мой пропуск на свободу. Теперь это лишь напоминание о былом отчаянии. Молю Бога, чтобы Елизавета и дальше щадила его. Очевидно, ей не по душе пролить кровь родственника. Это новость для меня; неужели жизнь в Шотландии настолько меня испортила? Там никакие кровные узы не считались священными, и каждый имел при себе кинжал, готовый в любой подходящий момент воткнуть в человека, сидящего за столом рядом с ним. Даже Божьи люди взывали к кровопролитию. Кровь — это все, что они признают.

Без сомнения, здесь я в большей безопасности, чем в Шотландии. Единственное подозрение вызывает смерть Эми Робсарт, но это было сделано для того, чтобы расчистить путь к браку. Разумеется, как и все нормальные люди, я регулярно принимаю меры предосторожности, чтобы не быть отравленной, но это именно предосторожность, а не что-то иное. Я всегда прикасаюсь кусочком рога единорога, мощным средством против яда, к своей еде и напиткам, прежде чем попробовать их.

Я считаю, что пребываю в трауре, и одеваюсь соответственно. Ношу только черное, не считая белых вуалей и кружев. Я в трауре по моему утраченному трону, пропавшему мужу и потерянной свободе. Меня просят снова носить яркие платья, но я отказываюсь. Пусть они видят меня и помнят о том, что со мной сделали.

Ежедневно я один час провожу в молитвах, но в моем доме молятся два раза в день. Не все мои слуги католики, но молитвы приемлемы и для протестантов; я стараюсь выбирать такие, которые подходят для всех.

Что касается моих личных молитв… Я пытаюсь сдержать обещание перед Господом, чтобы Он не мог укорить меня, сказав: „Могла ли ты уделить Мне хотя бы один час в день?“ Но со временем я обнаружила, что в этой земле есть свои долины и ущелья. Было четыре этапа, через которые мне довелось пройти. Сначала на сердце у меня было очень тяжело, ум оцепенел, а тело обессилело. Сидя перед распятием, я читала Евангелие, перебирала четки, потом произносила „Отче наш“ и молитвы Деве Марии из моего часослова. Бог казался далеким грозным персонажем, которому я посвящала лишь определенную часть своей жизни. Я держала руку на двери и лишь немного приоткрывала ее.

Каждый этап имел свой кризис, и здесь кризис наступил после многих утомительных месяцев. Встречи с Богом стали такими тусклыми и обыденными, что я начала страшиться их. Постепенно я осмелилась шире распахнуть дверь, стать более искренней перед Ним и рассказывать Ему о моих чувствах, даже о моем гневе и ненависти к Нему. Я делилась сокровенными мыслями, и мои молитвы стали более непосредственными. Иногда я просто молчала и чувствовала Его слабое присутствие. Потом у меня появлялись грешные образы и мысли, мелькавшие в воображении, и мне приходилось снова прибегать к словам, чтобы вернуть ощущение Его присутствия. Оно было сладостным и желанным.

Но эта сладость была воплощением чистоты, и в ее присутствии я стала чувствовать себя грязной. Я жаждала любви Господа — она являлась для меня хлебом насущным, — но казалось, чем больше я жаждала ее, тем меньше заслуживала. Я увязала в перечислении собственных грехов и проступков. Я помнила не только настоящие дела, которые совершала, но все вещи, которые остались несделанными или сделанными лишь наполовину. Это были вещи, которые я не ценила по достоинству, люди, которым не смогла помочь или утешить их, упущенные возможности, дары и таланты, растраченные впустую. Каждая добрая мысль или намерение, которые я имела, но не смогла воплотить в жизнь, маятником возвращались ко мне. Письмо, которое я собиралась написать солдатской вдове, но слишком поздно вспомнила о нем; цветы, которые хотела срезать и поставить в комнате, где лежала больная кухарка; те случаи, когда обещала помолиться за кого-то и не делала этого. Даже голубое небо, красотой которого я забывала полюбоваться.

Я была всего лишь человеком, но верила, что Бог ожидает от меня чего-то большего. Я усугубила свой грех, когда решила, что Бог хочет от меня совершенства, которое остается недостижимым. В это время я перечисляла все свои недостатки, принимала каждый из них и одновременно ненавидела саму себя. Но однажды все чудесным образом закончилось. Я могла стоять перед Богом как обычный человек. Я вошла в комнату и молча села, погруженная в Божественное присутствие. Это Бог открыл дверь и поманил меня к Себе.

День за днем я пребывала в молчании. Это было равносильно тому, что сидеть на радуге. Я купалась в Его любви и благоговела перед нею. Я едва осмеливалась дышать и двигаться, так как боялась, что это чувство исчезнет. Я походила на влюбленную, спешившую к мистическому Присутствию точно так же, как спешила к Босуэллу. И оно всегда ожидало меня. В сердце Бога имелось место для меня.

Потом в какой-то день Он пропал. Я пришла в обычное место и стала ждать, но Он не появился. Я оказалась покинутой. Дверь оказалась заперта.

Было ли это всего лишь мистификацией? Может быть, все это плод моего воображения, продиктованный неистовым желанием и моим одиночеством? Это было самое жестокое разочарование и величайшее предательство, с которым я сталкивалась.

Все заметили мое горе, но я никому не рассказывала о его причине. Они решили, что это из-за дурных новостей из Шотландии, из-за приступов ревматизма или высокомерия Елизаветы. Но все это можно было вытерпеть, если бы мой Возлюбленный был со мной; без Него все погрузилось во тьму. Я стала зависеть от Него, и это произошло очень быстро. Наконец я призналась моему исповеднику, полагая, что он будет сконфужен или шокирован. Но нет, он был знаком с этим. Он сказал, что я должна отложить в сторону чувство вины и просто ждать. Ждать Его возвращения.

Потянулись долгие недели. В конце концов Он действительно вернулся, но в другой форме. Он больше не походил на Возлюбленного, с которым я тайно встречалась, но наполнял все вокруг меня, словно свежий весенний воздух. Какое-то время все купалось в этом Присутствии, как в огненных лучах заката. Потом они постепенно потускнели, и я вернулась к обычным молитвам.

Я снова должна подняться по лестнице в надежде на чудесное видение у вершины.

Буду ли я когда-нибудь свободной? Может быть, Бог держит меня в этом мире, чтобы я очистилась для следующего мира? Правда, у меня много грехов, хотя те, которые казались самыми тяжкими, теперь представляются незначительными, в то время как маленькая комната кажется более просторной. Я больше не могу судить, какие грехи требуют наибольшего покаяния, какие из них наиболее противны Богу».


Мария закрыла глаза и глубоко вздохнула. Она чувствовала себя так, будто находится на дне глубокой шахты, а взгляд Бога устремлен на нее.

X

Парламентарии собрались в Лондоне; избранники от простого народа направились в традиционное место заседаний — в церковь Святого Стефана при Вестминстерском дворце, а лорды — в большой зал в южном крыле дворца. Парламент состоял в основном из протестантов, а многие его члены принадлежали к тому направлению, которое впоследствии стало называться пуританским. Люди пришли, преисполненные желания решить вопрос о королеве Шотландии, плетущей сети папистского заговора в Англии. Мистер Белл, спикер палаты общин, обратился к этой проблеме в своей вступительной речи:

— Нам пора признать ошибку: в стране оказался один человек, неприкосновенный для закона.

Члены парламента вставали один за другим и излагали свои мысли по поводу этого возмутительного обстоятельства.

— Никому не позволено совершить измену и остаться безнаказанным! — воскликнул Томас Нортон.

— Можем ли мы допустить, чтобы наши законы не карали такое злодейство? Тогда следует признать их в высшей степени несовершенными!

Пламенный пуританин Питер Уэнтворт назвал Марию «самой вопиющей блудницей в целом свете». Мистер Сент-Леджер присовокупил к этому описание «огромного чудовищного дракона, королевы Шотландии».

Еще один пожилой пуританин встал и дрожащим голосом начал свою обвинительную речь:

— Если я назову ее дочерью раскола, матерью мятежа, кормилицей бесчестия, сиделкой беззакония, сестрой бесстыдства; если я скажу вам то, что вы уже знаете — что она шотландка по национальности, француженка по воспитанию, папистка по вероисповеданию, дитя Гизов по крови, испанка по обычаям и распутница по нравам, — все это даже не приблизится к описанию той, чье злодейство запятнало землю и осквернило воздух. Избавление от нее будет одним из справедливейших дел, совершенных церковью Божьей.

Он потряс в воздухе сжатыми кулаками.

— Услышьте ее преступления: присвоение герба и титула королевы Англии, сговор о брачном союзе с герцогом Норфолкским без ведома королевы, подстрекательство к мятежу на севере, попытка заручиться поддержкой папы римского, испанцев и других с помощью Ридольфи для вторжения в Англию, — провозгласил другой оратор. — По ее наущению папа римский издал буллу об отлучении от церкви королевы Елизаветы.

— Давайте отрубим ей голову и больше не будем беспокоиться об этом, — предложил Ричард Гэллис, член парламента от Нью-Виндзора.

— Да!


Совместная комиссия от двух палат парламента нанесла визит Елизавете со следующим предложением: Марию необходимо казнить или по крайней мере исключить из линии наследования, а также издать билль о привлечении ее к суду за государственную измену в случае появления новых заговоров от ее имени.

Но Елизавета ответила категорическим отказом.

— Должна ли я предать смерти птицу, которая, спасаясь от ястреба, оказалась у моих ног в поисках защиты? — спросила она. — Честь и совесть запрещают это!

Тогда члены парламента представили ей третье требование: привести в исполнение отложенную казнь герцога Норфолкского.

* * *

В середине мая Елизавета гуляла в саду Хэмптон-Корта, разглядывая цветущие розы, примулы и водосбор и проверяя клубничные грядки, где созревали ее любимые ягоды. Кристофер Хаттон упомянул о своем желании арендовать поместье епископа Или в Холбурне, поскольку — во всяком случае, по его словам — там росла самая вкусная клубника.

— Тогда я смогу присылать вам корзины лучшей клубники, — пообещал он.

— Право же, вы преувеличиваете мой аппетит, — отозвалась Елизавета. — К тому же я слышала, что епископ не склонен принимать ваше предложение. Но может быть, я сама поговорю с ним.

Она улыбнулась Хаттону, и тот закатил глаза от восторга.

Елизавета переехала в Хэмптон-Корт несколько дней назад; в сумерках в ярко освещенных лодках начали прибывать ее придворные. Они были в прекрасном расположении духа, пели и смеялись. Вечерний воздух был теплым, и сейчас они направлялись во двор, не особенно спеша оказаться в своих покоях. Мотыльки, привлеченные светом фонарей, безмолвно порхали вокруг них.

Лишь Сесил торопливо шел по тропинке, прихрамывая и опираясь на трость. Он хотел кое-что показать своей королеве — кое-что, способное наконец побудить ее к действию.


— Мы обнаружили это в переписке королевы Шотландии, — сказал он, когда они остались наедине с Елизаветой, и протянул ей лист бумаги. — Это письмо герцогу Альбе, полководцу Филиппа. Кстати, оно было зашифровано, но мы раскрыли шифр.

Елизавета взяла письмо с беспокойством, близким к ужасу. Она поднесла к бумаге увеличительное стекло и прочитала:


«…И моему возлюбленному брату Филиппу. Я умоляю его послать флот в Шотландию, чтобы забрать моего сына, принца Якова, и доставить его в надежное место. Здесь, в Англии, меня строго охраняют, но все же у меня есть много друзей и союзников. Некоторые лорды сочувствуют моему делу, и, хотя самые влиятельные из моих сторонников находятся в заключении, Елизавета не осмеливается отнять у них жизнь».


— Вот как! — пробормотала она. — Значит, Мария считает, что я «не осмеливаюсь» прикоснуться к Норфолку! — Она бросила письмо на пол и пнула его. — Разве она не понимает, что он остается в живых лишь по моей милости и что я никого не боюсь? Разве я не дочь короля и не имею королевского мужества? И разве я не пощадила ее по той же причине?

Ее голос повысился до крика. Сесил приложил палец к губам.

— Тише, ваше величество. Ее шпионы могут находиться поблизости. Да, она решительна и чрезмерно уверена в себе. Люди требуют ее казни, и кто может защитить ее? Только вы! Но очевидно, она этого не ценит. Позвольте напомнить, что герцог Норфолкский был осужден по всем правилам и приговорен к казни. Если вы и дальше будете откладывать исполнение приговора, то ваши подданные начнут думать так же, как она: вы не осмеливаетесь казнить его. Тогда они будут считать вас слабой и нерешительной, как Ричард II. И что дальше? Раскол, бунт — все те вещи, которых вы надеетесь избежать. Ваше величество, ради мира и спокойствия вы должны привести приговор в исполнение.

Елизавета покачала головой:

— Я не сделаю ничего, что было бы противно моей совести.

— Если вы надеетесь спасти ее, то должны уступить в том, что касается Норфолка. Все очень просто. — Сесил по-прежнему страдал от подагры, и ему мучительно хотелось сесть и вытянуть ногу. — Либо одно, либо другое. Что вы выбираете?

— Ни то, ни другое.

— Тогда прочитайте это письмо от Нокса. Оно поможет вам принять решение. Он настаивает на казни для всех, но особенно для нее. Он говорит… — Сесил достал лист бумаги и начал медленно читать: — «Если вы не выкорчуете корни, то ветви, которые кажутся сломанными, снова распустятся». Она подобна крепкому дереву, способному снова и снова пускать побеги, как бы его ни обрезали. Независимо от того, как строго ее охраняют и как бы вы ни стремились напугать ее, она всегда будет плодить новые заговоры и беды для Англии. Или, вернее, подбивать других на подобные дела.

— Должен быть какой-то способ остановить ее, но оставить в живых.

— Нет, мадам. Послушайте еще раз, что написал он: «Выкорчуйте корень всех зол. Пока королева Шотландии не умрет, ни английская корона, ни жизнь королевы Елизаветы не останутся в безопасности».

— Нокс слишком напыщен и многословен. — Она передернула плечами. — Я думала, он смертельно болен.

— Он тоже весьма живуч.

Минуту спустя в дверь постучали, и слуга передал корзинку с запиской, адресованной «прекрасной богине Глориане». Елизавета развернула ее.

— Надеюсь, это не от Нокса, — шутливо заметила она.

Записку прислал Хаттон.


«Дражайшая и прекраснейшая богиня, посылаю Вам эти ягоды, чтобы вы могли потешить свой вкус. Но Вы сами гораздо слаще и сочнее, поэтому они должны почерпнуть эссенцию Вашего духа. О, у меня кружится голова при одной мысли об этом!»


Она протянула записку Сесилу, который прочитал ее и приподнял брови, но не посмел рассмеяться. Королева заметно повеселела.

В корзинке была клубника красного и белого сортов, а также немного лесной земляники. Должно быть, Хаттон потратил целый день, собирая ягоды. Елизавета попробовала одну и улыбнулась.

— Превосходно, — сказала она и протянула ягоды Сесилу. Некоторое время они молча ели клубнику.

— Я признаю Якова VI королем, — наконец произнесла Елизавета. — И приведу приговор в исполнение.

— Для обоих?

— Королева Шотландии не была осуждена и признана виновной, — тихо ответила Елизавета.

— Именно поэтому парламент хочет издать билль о привлечении ее к суду, если появятся доказательства новых заговоров. Она должна отвечать за свои поступки! Если не в этот раз, то в следующий.

— Вы уверены, что следующий раз обязательно будет?

— Готов поклясться. — Сесил вздохнул и вытянул ногу, распухшую от подагры. — Вы слышали, что сказал Карл IX: «Бедная дурочка не перестанет плести свои заговоры, пока не лишится головы». Это говорит о том, что ей не хватает ума, чтобы вовремя опомниться, но заключенные иногда совершают безумные вещи хотя бы ради того, чтобы сохранить рассудок и придать смысл своему существованию. Что она делает с утра до вечера? Шьет? Молится? Читает?

— Чем еще занимались монахини? — резко спросила Елизавета.

— Монахини выбрали свой путь и ощущали призвание к нему. У Марии нет призвания находиться в заключении; все ее попытки сбежать говорят об этом.

— У нее нет призвания и для управления государством. Это было ясно с того момента, когда она вернулась в Шотландию. Бедняжка… есть ли у нее вообще какое-то призвание?

— Много даров и талантов, но нет призвания, — согласился Сесил. — Но в этом году были зловещие знамения. Появилась комета, и все сходятся во мнении, что в Англии может произойти катастрофа. Фактически это может быть измена или заговор с целью низложить вас. Сейчас еще середина мая…

— Комета!

— Как известно, комета предсказала норманнское вторжение 1066 года. Нет, не улыбайтесь!

— Вы похожу на пожилую вдовушку, Сесил. Стыдитесь! Нет, я уже решила, как остановить королеву Шотландии. Я разрешу опубликовать «Письма из ларца». Весь этот вздор, который она писала своему любовнику Босуэллу. Пусть весь мир увидит это и осудит ее! Кроме того, мы опубликуем «Расследование деяний королевы Шотландии» Бьюкенена. Тогда никто не захочет восхвалять ее. До сих пор письма обращались в узком кругу, только в Англии и Шотландии. Но теперь мы опубликуем и французский и латинский перевод, чтобы простые люди узнали, кто она такая. Нокс называет простолюдинов своим новым оружием. Что ж, другие тоже могут пользоваться этим оружием!

— Блестяще, ваше величество! — Сесил улыбнулся впервые с тех пор, как вошел в комнату. — Но вы уверены? Ставки в игре очень высоки. По-своему вы гораздо отважнее королевы Шотландии. Ей нечего терять, поскольку она уже потеряла все. Вы же можете многое потерять, если будете игнорировать советы и предупреждения доверенных людей. Пригрейте змею на груди, и она ужалит вас!

Елизавета рассмеялась:

— Змея, пригретая на груди? Да, Уолсингем умеет играть словами. — Она распахнула окно и выглянула наружу: — Я не вижу комету.

— Значит, вы тверды в своем намерении? Вы приняли решение?

— Да. Я бросаю вызов судьбе. Jacta est alia — жребий брошен.


После ухода Сесила Елизавета распорядилась приготовить постель, а сама переоделась в темно-коричневый шелковый халат и уселась за столом. Она то и дело запускала пальцы в корзинку и доставала клубничины. Они были очень вкусными и немного вяжущими, несмотря на сладость.

Елизавета сочиняла стихотворение. Но это было не любовное послание и не гимн в честь цветущего мая или римских богов.


Дочь раздора

Сомненье в будущем мою мирскую радость гонит прочь,

А разум помогает нежный голос сердца превозмочь,

Ибо плодится ложь вокруг, и слабые колеблются умы,

Свет мудрости один стоит на страже вероломной тьмы,

Но тьма не устает плести злокозненную сеть,

Что душам молодым мешает бренный мир прозреть

И корень истины прозреть, вершину всех надежд,

Сорвать с врагов обличья ложные, лишить одежд,

Гордыней ослепленный, помутневший взор,

Вновь чистой верой прояснить, избавить зрение от шор.

О дочь раздора, сеятельница тщетных грез, предвестница войны,

Ты урожай не соберешь на тучных нивах сей страны,

В ее порту чужим судам не будет места бросить якоря,

И чуждым силам не найти приют — пусть уплывают за моря,

Иначе острым станет лезвие давно забытого меча,

И головы врагов покатятся по склонам, хохоча.

«В своих стихах Мария пишет о любви и страсти, — думала Елизавета. — Я пишу об Англии».

Она отложила бумагу.

«Я испытываю потребность писать стихи, но боюсь, моя поэзия такая же жесткая и неповоротливая, как больная нога Сесила, — вдруг решила она. — Мы во многом похожи. Душа поэта не всегда имеет крылья для полета».

* * *

Второго июня герцога Норфолкского вывели на эшафот на Тауэр-Хилл. На этот раз зрителей не разочаровали. После прощальной речи, исполненной христианского смирения, он положил голову на плаху. Палач в то утро находился в хорошей форме и отрубил ее с первого же удара.

* * *

Двадцать второго августа граф Нортумберлендский был точно так же казнен в Йорке после экстрадиции из Шотландии.

В тот же день убийцы, нанятые Екатериной Медичи, попытались застрелить лидера гугенотов адмирала Колиньи в Париже, где множество французских протестантов собралось на свадьбу Маргариты Валуа и Генриха Наваррского. Убийца промахнулся, так как адмирал наклонился поправить туфлю, и лишь прострелил ему руку. Его товарищи бросили клич: «Рука адмирала будет стоить тридцати тысяч рук католиков».

Два дня спустя, в день святого Варфоломея — праздника в честь мученика, с которого заживо содрали кожу, — парижские католики во главе с Гизами под предлогом угрозы гугенотов истребили четыре тысячи мужчин, женщин и детей на улицах города. Герцог де Гиз лично убил адмирала Колиньи. Кровь на улицах красной паутиной растеклась между камнями мостовых.

Во французских провинциях пали еще шесть тысяч гугенотов.

* * *

Восьмого сентября, на следующий день после своего тридцать девятого дня рождения, Елизавета приняла французского посла в Вудстоке. Она была облачена в траур и приказала слугам одеться так же. Она заставила посла ждать трое суток, прежде чем дать ему аудиенцию, дабы убедить его в серьезности текущего положения. Протестантов убивали, как диких зверей, и ее, протестантскую королеву, этот факт очень возмущал.

Но когда Елизавета встретилась с послом и отвела его в сторону для разговора наедине, она оказалась далеко не такой строгой, как ее облачение. Она была готова принять официальную версию событий и обещание короля продолжать дружеские отношения с Англией. Мирный договор между Англией и Францией, заключенный в Блуа, остался в неприкосновенности.

* * *

Антикатолические настроения в Англии дошли до всеобщей истерии. Повсюду раздавались призывы казнить Марию. Гизы, члены ее семьи, руководили убийствами протестантов.

XI

Октябрьские небеса над Шотландией были совершенно ясными. Через два дня наступал Хэллоуин, который обычно бывал мрачным и дождливым, но в этом году страна наслаждалась золотой осенью. Мортон всегда любил День всех святых, хотя считался верным сыном пресвитерианской церкви. Он жестом предложил Эрскину расположиться там, где открывался вид на деревья под окном его особняка в Далкейте.

Мортон бесстрастно смотрел на регента, сидевшего напротив него. Длиннолицый Эрскин мог надеяться еще двенадцать лет управлять Шотландией, пока принц не достигнет восемнадцатилетнего возраста. Угроза возвращения Марии на трон развеялась; заговор Ридольфи настроил Елизавету против нее. Теперь английская королева стремилась избавиться от своей проблемной родственницы. Что ж, это обойдется ей еще дороже, чем граф Нортумберлендский, но у англичан много золота.

— Дорогой Эрскин, вы выглядите усталым и больным. Вы вполне оправились от лихорадки? — участливо спросил Мортон и налил ему вина. Эрскин покашлял.

— Не вполне. Скоро зима, а в Стирлинге гуляют сквозняки. — Он снова закашлялся.

— Я думал, вы уже привыкли жить там, и замок вроде бы хорошо защищен от непогоды.

— Ничто не может удержать этот ветер. — Эрксин зябко передернул плечами. — Единственное спасение — лежать в постели под грудой одеял. Однако наш посол в Дании прислал замечательное нижнее белье, которое хорошо держит тепло, хотя и довольно колючее.

— Дания. Я рад, что оттуда можно получить хотя бы что-то ценное. Но король Фредерик доводит меня до белого каления! Почему он не выдает нам Босуэлла?

— Нам нужно прекратить разговоры о суде и перейти к взяткам, — сказал Эрскин. Он смотрел на блюдо с голубиной грудкой и седлом зайца под можжевеловым соусом, стоявшее перед ним. Тяжело вздохнув, он взял вилку. Они обедали наедине.

Мортон улыбнулся. Это было уже кое-что.

— Да, но для этого понадобятся деньги. Как далеко вы готовы пойти ради них? Вам хватило бы духа казнить человека, чтобы получить деньги?

— Вы имеете в виду убийство? — спросил Эрскин, медленно пережевывавший кусок грудки.

— Нет, настоящую казнь. — Мортон сделал большой глоток французского вина из Гаскони. — Я имею в виду мать короля.

— Марию? — Эрскин отложил вилку и уставился на него.

— Англичане готовы выдать ее нашему правосудию. Судя по всему, неудобства, которые она причиняет, истощили их терпение. Они — вернее, Сесил — хорошо заплатят нам, чтобы мы забрали ее.

— Сколько? — хрипло спросил Эрскин. — Может быть, это уловка, чтобы вернуть ее на трон.

«Он не собирается этого делать, — подумал Мортон. — Он утратил мужество и превратился в безвольную тряпку».

— Еще не знаю. Вопрос в том, согласны ли вы?

— Не могу ответить. — Эрскин покачал головой. — Нокс быстро сдает. Он уже не может ходить без посторонней помощи. Что мы будем делать, когда его не станет?

— Пусть его последние дни будут счастливыми. Он долго уговаривал нас сделать это. — Мортон постарался скрыть нотки недоверия в своем голосе. — Нам нужно действовать быстро, пока англичане согласны. Елизавету глубоко возмутили заговоры ее родственницы. Но, будучи женщиной, она может вскоре изменить свое мнение.

— Я не могу этого допустить, — наконец ответил Эрскин. — Убить помазанного монарха — чудовищное преступление. Я не приму такой грех на душу.

— Судя по всему, Елизавета думает точно так же. Там, где смелый наступает, трусливый отступает.

«Он не может оставаться регентом еще двенадцать лет, — подумал Мортон. — Он превратит нас в робких девиц и бородатых евнухов. В Шотландии должен стоять у руля сильный человек, а не слюнтяй».

— Называйте это как хотите, — устало сказал Эрскин. — Я мог бы назвать некоторые наши поступки грешными и тираническими.

Это был тревожный знак.

— Вы собираетесь вернуться в ваш семейный монастырь Инчмахоум? — вызывающе спросил Мортон. — К чему это замечание?

— Просто размышление вслух. В последнее время мы слишком мало думаем о том, что творим.

— Что ж, хорошо. Забудем о предложении англичан. Как поживает маленький король? — Мортон полюбовался янтарной прозрачностью французского вина, когда свет из окна упал на него. Никакой мути. Внезапно его посетила интересная мысль.

— Настоящий ученый, — ответил Эрскин. — Очень тихий, прилежный и послушный. Не похож ни на одного из родителей, если не прячет свой характер. У него есть ручная обезьянка, — припомнил он. — Он называет ее «мой маленький язычник» и разрешает лазать повсюду. Один моряк привез ее ему в подарок. Это единственное существо, к которому он проявляет нежность.

— Мать пыталась прислать ему пони, но мы не допустили этого, — сказал Мортон. — Полагаю, он по-прежнему ненавидит ее?

— Да, Бьюкенен позаботился об этом.

— Хорошо. Иначе он когда-нибудь попытается «спасти» ее.

— Никаких шансов, — заверил Эрскин. — Думаю, он будет тщательно охранять свое право на трон и не уступит это место никому другому. Возможно, не было особой необходимости воспитывать в нем ненависть к собственной матери. — Он печально посмотрел на Мортона.

«Он изменился, — подумал Мортон. — Теперь он склоняется к новому курсу. Еще двенадцать лет? Нет!»

Они немного поговорили на общие темы: сплетни о Хаттоне, новом фаворите Елизаветы, перевод «Комментариев» Цезаря, только что изданный в Англии, известие о том, что русский царь Иван Грозный осудил жестокую резню в Варфоломеевскую ночь. Фрэнсис Дрейк с благословения Елизаветы недавно устроил мародерский набег на испанскую колонию на побережье Мэна. В Лондоне открылась Королевская биржа; говорят, здание выглядит роскошно. В битве при Лепанто армия Филиппа героически разгромила турецкие войска под командованием Али-паши. Флот Сулеймана уничтожен, и десять тысяч галерных рабов из числа христиан обрели свободу. К сожалению, после этого Филипп энергично приступил к истреблению других своих врагов — еретиков.

— Мы живем в удивительные времена, — сказал Эрскин. Он посмотрел на десерт, который Мортон принес самостоятельно и поставил перед ним: горку кремового цвета, посыпанную дробленым миндалем и корицей.

— Простая сельская еда, — объяснил Мортон. — Это творожный сыр с лимонным вкусом. Иногда он бывает с приятной горчинкой, но так положено. Мой повар говорит, что местные жители едят его, чтобы накопить силы перед наступлением зимы.

Они взяли ложки и стали пробовать десерт.

«Вкус довольно острый, с лимоном и чем-то еще, — подумал Эрскин. — Может быть, немного пижмы».

Вскоре он попрощался с хозяином и стал готовиться к сорокамильной поездке в Стирлинг.

— Сегодня прекрасный день, и я с удовольствием полюбуюсь на закат, — сказал Эрскин. — После наступления темноты я остановлюсь в Линлитгоу.

Но к тому времени, когда он приехал в Линлитгоу, его скрутил такой жестокий приступ желудочных болей, что он еле смог выбраться из седла. Его отнесли на постоялый двор, где он и скончался после ночи, проведенной в ужасных мучениях, — второй регент, расставшийся с жизнью в Линлитгоу.

Его сразу же сменил Мортон.

* * *

Сразу же после Дня всех святых погода испортилась, и в Шотландии задули штормовые ветры, которые принесли с собой потоки ледяного дождя. Океан разбушевался, и волны тяжко обрушивались на побережье вокруг залива Форт, поднимая тучи брызг. Немногие оставшиеся листья облетели с деревьев и унеслись далеко над водой.

Девятого ноября тяжелобольной Нокс все-таки смог подняться на кафедру собора Святого Жиля и прочитать проповедь об обязанностях своего преемника, но его голос был таким слабым, что собравшиеся ничего не слышали уже в нескольких футах от него. Потом его под руки отвели вниз, и горожане с болью наблюдали, как он медленно хромает к своему дому.

В тот вечер он пригласил к ужину нескольких друзей и настоял на том, что должен сидеть за столом вместе с ними.

— Открой новую бочку вина, — сиплым голосом обратился он к Маргарет.

— Не надо, — возразил один из гостей. — Там больше ста галлонов, и мы не сможем выпить все. Сохраните ее для большого собрания.

— Не стесняйтесь и пейте сколько хотите, — спокойно ответил Нокс. — Я не доживу до конца этой бочки. — Он потянулся и похлопал Маргарет по руке.

После ужина Нокс отправился в постель.

— Я не могу читать, — сказал он жене. — Все плывет перед глазами. Пожалуйста, почитай мне из семнадцатой главы Евангелия от Иоанна. Там, где написано «…ныне же к Тебе иду и говорю в мире…»

— Что… что ты имеешь в виду?

Она не понимала, почему он готовится уйти из жизни. Ему еще не исполнилось шестидесяти лет, и его загадочный недуг — слабость, паралич и кашель — не указывали на конкретное заболевание.

— Я имею в виду, что эти слова обращены прямо ко мне и исходят из уст Господа нашего.

— Джон, почему ты не позовешь врача?! — воскликнула она.

— Можешь позвать его, если хочешь, — ласково ответил Нокс. — Я не буду пренебрегать обычными средствами лечения, но знаю, что Господь скоро положит конец моей войне. Мои трубы молчат, но другие позовут меня домой. — Он снова похлопал ее по руке. — Теперь читай, прошу тебя.

— «Когда Я был с ними в мире, Я соблюдал их во имя Твое; тех, которых Ты дал Мне, Я сохранил, и никто из них не погиб, кроме сына погибели, да сбудется Писание. Ныне же иду к Тебе, и сие говорю в мире, чтобы они имели в себе радость Мою совершенную»[8].

Нокс вздохнул и повернулся к освещенному окну своего кабинета, выходившего на Хай-стрит.

— Так много суеты, — прошептал он. Так много людей прошло под этим окном, направляясь в Холирудский дворец и обратно. Он слышал крики и восторженные вопли одиннадцать лет назад, когда королева официально вступала в Эдинбург и проезжала мимо с рубином на груди и в длинном сером плаще, закрывавшем бока и круп лошади.

— Сын погибели, — прошептал он. Да, сын погибели пропал; он не смог спасти ее. Она потерпела крах, оставив за собой длинный след из любовников, грехов и убийств. Но все еще не закончилось.

— Иезавель, — вздохнул он. — Собаки будут лизать твою кровь, как я и предсказал!

— Джон, не мучай себя воспоминаниями о ней, — попросила Маргарет. — Подумай о своих детях. Наши маленькие дочери — думай о них, а не о ней!

— Дорогая жена, я думаю о Шотландии и обо всем, что связано с ней.

Шотландия находилась в опасности. Несмотря на бегство злой королевы и торжество протестантской церкви, несмотря на признание Елизаветой королевских прав Якова VI, страна корчилась в судорогах беззакония и беспорядков. Три регента умерли всего лишь за четыре года, и никто не смог привести в действие правительственные указы. Подручные Босуэлла больше не контролировали Приграничье, где снова хозяйничали разбойники. Клановые распри между Гамильтонами и Леннокс-Стюартами, Дугласами и Гордонами вспыхнули с новой силой. Мейтленд и Киркалди по-прежнему удерживали Эдинбургский замок и осыпали пушечными ядрами беспомощных горожан, хотя другие лорды, сохранившие верность королеве: Аргайл, Хантли и Гамильтон, — отступили от города.

Его маленькие дочери Марта, Маргарет и Елизавета собрались вокруг постели больного.

— Папа, — сказала шестилетняя Марта и нежно потянула его за бороду.

— Можешь немного подстричь ее, если хочешь, — предложил Нокс. Они устраивали игру вокруг его бороды, когда его дочери хотелось подровнять ее. Иногда он разрешал ей это делать, но однажды она из рук вон плохо справилась с работой и ему пришлось проповедовать в соборе Святого Жиля с клочковатой, неровно выстриженной бородой. — Ты даже можешь сделать ее неровной.

— Что это? — спросила четырехлетняя Маргарет и указала на доски, сложенные у стены.

— Нет, не говори! — сказала ее мать, повернувшись к Ноксу.

— Почему бы и не сказать? Это мой будущий гроб, дорогая. Я попросил моего друга Барнатана подготовить все необходимое.

Маргарет-старшая расплакалась.


Девятнадцатого ноября пришел Мортон. Новый регент был суров и заметно постарел за последние несколько месяцев. Ярко-рыжий цвет его волос и бороды поблек, и в волосах появились седые пряди. Его темные глаза смотрели озабоченно, хотя он пытался скрыть это от Нокса.

Нокс вспоминал, каким он был в первые дни после заключения договора между лордами Конгрегации. Мортон с самого начала был ярым сторонником этой идеи и никогда не колебался, в отличие от многих других. Тогда он находился во цвете лет, да и сейчас не выглядел старым. Теперь он получил свою награду: высшую власть в Шотландии.

— Оставьте нас наедине, — попросил Нокс других гостей, и они вышли из комнаты. Он жестом велел Мортону подойти поближе и наклониться.

— Вы знали об убийстве Дарнли? — спросил он. — Теперь вы должны сказать правду.

Мортон заколебался. Будет ли ложь для пророка более тяжким грехом, чем для другого человека? Вправе ли Нокс отпускать грехи? Может ли он угадывать, когда ему лгут? Он обладал даром предвидения.

— Я знал, что… определенные люди хотят избавиться от него, — наконец ответил он. — Но я отказался принять участие в этом. К своему стыду должен признаться, что сделал это не из жалости к королю, а из предосторожности. Мне только что разрешили вернуться в Шотландию после убийства Риччио, и я не осмелился так быстро примкнуть к новому заговору.

Нокс ослабил хватку на запястье Мортона.

— Можете позвать остальных, — прошептал он.

Лорд Бойд, Дэвид Линдсей и новый пастор собора Святого Жиля вернулись к постели больного. Нокс попытался сесть, и Бойд помог ему, подложив диванный валик под спину.

— Меня беспокоят лорды, засевшие в Эдинбургском замке, которые ежедневно пугают горожан своей пальбой, — дрожащим голосом сказал он. — На смертном ложе я прошу вас отправиться к Киркалди и сказать ему следующее от моего имени: если он не покается в своем отречении от нас, то умрет бесславной смертью. Ибо ни крепость, которой он слепо доверяет, ни кровожадное хитроумие Мейтленда, на которого он смотрит как на полубога, ни помощь из-за границы, на которую он тщетно уповает, не защитят его. Он будет извергнут наружу, но не через ворота, а через стену. — Внезапно Нокс выпрямился и заговорил громче: — Его с позором выволокут из убежища для справедливого наказания и повесят лицом к солнцу, если он не поспешит спасти свою жизнь и сдаться на милость Божью. — Его голос сел до шепота. — Душа этого человека дорога мне, и я не допущу ее гибели, если могу спасти.

— А как быть с его сообщником Мейтлендом? — спросил Мортон.

— Он безбожник и, полагаю, даже атеист. Ему я не могу дать никакой надежды. — Нокс бессильно откинулся на подушку, хлюпая носом и откашливаясь.


Вечером 24 ноября по дому бродили холодные сквозняки. Нокс неподвижно лежал в постели в присутствии своей жены, врача и друзей, которым доверил заботу о своей семье. Прочитали ежедневные молитвы, и Нокс пошевелился.

— Вы слышали молитвы? — спросил врач.

— Молю Бога, чтобы вы и все остальные слышали их так же ясно, как я, и славлю Его за эти небесные звуки.

Потом Нокс улыбнулся и умер.


Мортон возглавил процессию лордов в траурном шествии на похоронах через два дня. Нокса похоронили в новом гробу во дворе собора Святого Жиля.

— Здесь лежит тот, кто никогда не боялся и не чтил никакой плоти, — произнес Мортон, когда гроб опустили в яму.

В своем завещании Нокс обратился «к папистам и неблагодарному миру» и объявил, что «поскольку они не признают меня пастырем, вверяю их на суд Того, Кому ведомы сердца всех людей». Свое земное имущество Нокс завещал членам своей семьи.

* * *

В феврале 1573 года Мортон провел отдельные переговоры с Хантли и Гамильтонами, и они в конце концов согласились признать Якова VI королем, а его регентом. Аргайл последовал их примеру. Лишь Мейтленд и Киркалди, которые забаррикадировались в Эдинбургском замке, еще сохраняли верность Марии. Прошло шесть лет после смерти Дарнли, и ее сторонники один за другим бежали из страны, погибали или переходили на другую сторону.

Лорды атаковали замок, но потерпели поражение. В апреле прибыла помощь из Англии: суда встали на якорь в Лейте, и войска с артиллерией под командованием сэра Уильяма Друри, маршала Бервика, высадились на берег. Среди орудий была знаменитая пушка «Семь Сестер», захваченная англичанами в битве при Флоддене, а теперь вернувшаяся в Шотландию вместе с бывшими врагами.

После неудачной попытки подкопа и минирования замок подвергся круглосуточному обстрелу с пяти разных позиций. Слабость цитадели заключалась в ее снабжении водой, и осаждающие перекрыли один источник с помощью известки, перемешанной с соломой. Но второй колодец удалось завалить лишь после мощного обстрела башни Давида и обрушения примыкающей стены. Тем не менее защитники продолжали сражаться, пока англичане не захватили внешние укрепления, защищавшие пологий восточный подход к замку.

— Сдавайтесь! — прокричал Друри, стоявший на укреплениях. — Если вы сдадитесь, то всех защитников отпустят с миром, кроме Мейтленда и Киркалди. Я хочу поговорить с ними!

Киркалди появился на осыпи вокруг бастиона.

— Какие условия вы предлагаете? — крикнул он.

— Почетный плен. Сдавайтесь, и вам не причинят вреда.

После нескольких часов переговоров Киркалди согласился и попытался встретиться с Друри, но не смог пройти через ворота замка, заваленные камнями после обстрела. Ему пришлось спуститься по стене на веревке.

— Нокс предрек, что он будет извергнут из замка, но не через ворота, а через стену, — прошептал один из зрителей.

Мейтленд, оставшийся в замке, с трудом добрался до окна и увидел, что произошло. Люди Друри схватили Киркалди и грубо поволокли его прочь, несмотря на обещания.

— Лжецы, — прошептал он. — В этих «людях Божьих» нет ни грамма правды.

Он мог бы посмеяться, но у него не осталось сил. Последние несколько месяцев он страдал от прогрессирующего паралича и едва держался на ногах.

— Двадцать девятое мая. Теперь я могу сказать: «Прощай, мир».

Он заранее подготовился и теперь осторожно извлек флакон из ящика шкафа.

«Прости меня, дражайшая жена». Их брак был коротким, но тяжким испытанием для ее терпения и верности; это была далеко не та жизнь, которую он надеялся подарить ей.

«Я хотел показать тебе мир, каким он был раньше, когда все были молоды, пели и танцевали, — подумал он. — Я хотел заботиться о тебе и лелеять тебя. Но я не хотел готовить тебя к этому — к убийствам, бегству и телесной немощи».

Он медленно вылил в бокал содержимое флакона, стараясь держать руку как можно тверже, чтобы не пролить ни капли. Жидкость — яд жабы, полученный путем дистиллирования слизи жаб, отравленных мышьяком, обещала смерть через несколько часов.

Смерть в чаше. Противоположность амброзии, которую смертные пили на горе Олимп и становились бессмертными.

«Почему мы можем изготовить себе чашу смерти, но не чашу жизни?» — подумал Мейтленд.

Он опустился на стул и глубоко задышал. Внизу он слышал крики и топот. Скоро они ворвутся сюда. Нужно сделать это. Он крепче сжал бокал и закрыл глаза.

«Ты медлишь, — сказал он себе. — Если ты хочешь быть хозяином своей судьбы, тогда выпей. Если ты хочешь, чтобы они распоряжались твоей судьбой, не делай этого».

Он поднес бокал к губам и проглотил горькую вязкую жидкость. Она обожгла ему горло и пищевод.

— Прощайте, «люди Божьи», — пробормотал он. — Избавьте меня от вашего милосердия. Предпочитаю добрый старый яд: он больше достоин доверия. Яд всегда исполняет свои обещания.


Киркалди повесили возле Маркет-Кросс на Хай-стрит. Он стоял лицом к Холируду, и последнее, что он увидел, были конические башни дворца. Но, когда он умер, его тело повернулось в петле к заходящему солнцу над Эдинбургским замком.

— Как и предсказывал Нокс, — шептались люди. — Его повесили лицом к солнцу.

Их голоса были тихими от страха и благоговения.

В Шотландии больше не осталось людей королевы.

XII

Босуэлл смотрел, как солнце отбрасывает все более длинные полосы света на полу его комнаты. Вскоре оно зайдет, и наступит подобие темноты. В это время года даже ночью не темнело по-настоящему. Небо приобретало насыщенный фиолетово-сапфировый оттенок, и этого было достаточно, чтобы скрывать свои действия.

Сегодня ночью он совершит побег.

Скоро наступит отлив. Освещение будет подходящим, а стражи почти нет, так как наступил их любимый праздник середины лета, когда люди веселятся всю ночь, влюбленные встречаются в лесу, а управляющий замком устраивает шумную пирушку с реками вина и громкой музыкой. Босуэлл в течение пяти лет ежегодно наблюдал это; сегодня будет шестой раз.

«Но седьмого уже не будет», — поклялся он.

Каждый год он подмечал, какой невнимательной становилась охрана, и с каждым годом празднества становились все более пышными. Костры горели по всему побережью, и крики пьяных горожан, бродивших по узким улицам, доносились до окон замка. Всю ночь Мальмё предавался веселью, отбросив в сторону привычный распорядок жизни. В течение следующих нескольких дней они будут не в себе от количества выпитого.

«Здесь говорят, что ночь середины лета — это время магии и волшебства, — подумал он. — Пусть магия сделает меня невидимым! Влюбленные отправляются за семенами папоротника, чтобы набросить на себя покров невидимости; никому из них она не нужна больше, чем мне».

Он хорошо знал своих охранников: толстяка Свена, беспутного Тора и добросовестного Бьорна. С годами он научился говорить по-датски и был любезным и общительным заключенным, пока не завоевал их доверие. Часами слушая, как они обсуждают своих женщин, религию и болезни, он узнал их слабые и сильные стороны.

Капитан Каас, управлявший замком, был грубоватым и простодушным человеком, который все делал по уставу. Он постоянно держал наготове покои для короля Фредерика со свежим бельем и цветами, но король больше не приезжал. Босуэлл так и не удостоился аудиенции и теперь понимал, что этого не произойдет. Король совершенно забыл о нем, как будто он умер. С точки зрения Фредерика, он и был мертвецом, так как не имел абсолютно никакой политической ценности. Но, будучи скаредным человеком, Фредерик не отпускал ничего, что попадало к нему в руки, просто на всякий случай. Поэтому он продолжал держать Босуэлла в своем замке в Мальмё.

Сначала Босуэлл принимал посетителей, и ему сообщали о том, что происходит за пределами Эрёсунда. Но с годами визиты прекратились; ему приходилось полагаться на то, что охранники могли услышать в городе, поэтому он знал лишь о самых важных событиях. Он знал, что Мария до сих пор находится в плену и если ему не удалось добиться аудиенции у Фредерика, ей так и не удалось встретиться с королевой Елизаветой. Он знал о смерти Нокса и о полном разгроме сторонников королевы в Шотландии. Он знал, что Елизавету отлучили от церкви, а лорда Джеймса застрелили в Линлитгоу. Он слышал о резне в Варфоломеевскую ночь. Но мотивы, стоявшие за этими событиями, их тонкие оттенки и дипломатические итоги оставались неизвестными для него. Король Карл IX не только не помог ему, но даже не ответил на его письмо. Письма от Марии, редкие и немногочисленные, все еще доходили до него. В них она всегда просила его не падать духом и знать, что она хранит верность ему.

Когда охранники выйдут в соседний двор, чтобы посмотреть на разложенный костер, у него появится определенная свобода. Его комната находилась на первом этаже, и он аккуратно расшатал доски, которыми была заколочена дверь клозета, примыкавшего к его комнате и выходившего на морскую дамбу. Его специально укрепили, с целью предотвратить именно то, чего сейчас собирался добиться Босуэлл. Но у него было целых шесть лет на подготовку побега. Он полагал, что у него достаточно сил, чтобы выломать доски с другой стороны, если в его распоряжении будет хотя бы десять минут. Потом он спустится к океану и укроется среди валунов. Даже в этом обстоятельства благоприятствовали ему: отлив обнажит валуны и позволит беспрепятственно перебегать от одного к другому. Вокруг гавани много лодок, которые никто не охраняет; украсть одну из них будет проще простого.

Что потом? Выйти на веслах из гавани, укрыться в рыбацком поселке, а потом наняться простым матросом на одно из больших торговых судов, плывущих в Германию через Балтийское море. Слава Богу, теперь он знал датский и мог сочинить правдоподобную историю о себе.

«Среди моих предков были викинги, жившие на Шетландских островах, — подумал он. — Надеюсь, я достаточно похож на них, чтобы не выделяться среди датчан».

Солнце наконец зашло, но поскольку окна в комнате Босуэлла смотрели на юг, свет там должен был задержаться еще на какое-то время. Он слышал, как трое охранников издают нетерпеливые звуки, словно им хотелось облегчиться. Они целый год с нетерпением ожидали этой ночи. Наконец — казалось, прошло несколько часов — молодой солдат, которому пришлось оставить веселье, прибыл им на смену. Он уже изрядно выпил, как будто для того, чтобы подразнить старших. Босуэлл слышал, как он тяжело опустился на стул, а через несколько минут из караульной комнаты донесся громкий храп.

Босуэлл быстро направился к двери клозета. Он не собирался ничего брать с собой; ему не разрешили оставить при себе оружие или деньги, поэтому он мог обойтись без сборов. Для того чтобы выжить, ему придется полагаться на выдержку и хитроумие.

Он отогнул доску с гвоздями, которые расшатывал и вытаскивал много месяцев, каждый раз аккуратно возвращая их на место, чтобы они выглядели как раньше. Потом он приоткрыл дверь и протиснулся внутрь. Теперь нужно было действовать как можно быстрее, чтобы охранник не успел заглянуть в комнату и увидеть, что там никого нет. Прочные доски с другой стороны были приколочены тяжелыми гвоздями, немного разболтавшимися в гнездах из-за соленого воздуха и морских брызг. Босуэлл уперся плечом, уповая на то, что доски поддадутся без особого шума.

Его надежды оправдались: одна из досок бесшумно треснула. Он снова ударил плечом и проломил ее вместе с соседней доской. Порыв свежего воздуха ворвался внутрь. Босуэлл лягнул третью доску и с радостью увидел, что она отходит в сторону. Ну же! Проем был уже достаточно широким. Он протиснулся наружу и оказался примерно в десяти футах над мшистыми валунами. Он осторожно опустил ноги, на мгновение повис на руках и разжал пальцы.

Валун внизу оказался таким скользким, как будто его смазали маслом. Босуэлл сразу же поскользнулся и упал на спину. Боль пронзила тело, и на какой-то ужасный момент ему показалось, что он не может пошевелить ногами. Но вскоре он пришел в себя, перекатился на живот и побрел на четвереньках между валунами. Примерно в пятнадцати футах впереди волны набегали на каменистый пляж, покрытый прядями водорослей.

Путь оказался гораздо более длинным, чем предполагал Босуэлл. Но он еще никогда не видел это место, и оставалось лишь строить догадки. Он понял, что не доберется до гавани, если будет держаться побережья; на это уйдет целая ночь. Нервно оглянувшись, он увидел громаду замка и бастионы, отраженные во рву. Ему показалось, что он видит красные отблески пламени костра во дворе, но до сих пор никто не поднял тревогу.

Босуэллу предстояло пройти через город, чтобы добраться до главной гавани. Но в полуночном сумраке среди всеобщего веселья он может сойти за очередного гуляку. Он видел городскую стену справа от себя; ворота в эту ночь оставались открытыми, и люди собрались вокруг них, слушая скрипача, который играл и пел про троллей и колдуний. Босуэлл выпрямился и неторопливо пошел в ту сторону.

Люди смотрели на него, улыбались и никак не показывали, что его появление выглядит необычно. Он быстро прошел через ворота и оказался на старой улице Вастергатен. Это было сердце старого города со множеством узких и темных переулков, что совершенно устраивало Босуэлла. Справа он слышал громкие крики и музыку и догадывался, что на главной площади, где больше всего народу, разложили еще один костер. Лучше будет обойти ее стороной; здесь, на Вастергатен, почти не было людей, лишь иногда пробегал какой-нибудь юнец, торопившийся на праздник.

«Я тоже тороплюсь, — подумал Босуэлл, — но ни в коем случае не должен показывать этого».

Он продолжал путь, пока не нашел улицу, которая, по его расчетам, спускалась к гавани. Там он перешел на легкий бег, подражая многим молодым горожанам, которые выглядели счастливыми и беспечными. Его сердце гулко билось от восторга, и ему приходилось напрягать волю, чтобы сохранять осторожность и удерживаться от ликующих возгласов. Он бежал! Он перехитрил их! Неприступная тюрьма осталась за спиной.

Темная гавань распахнулась перед ним. Большие суда ганзейских купцов стояли у пристани, полностью снаряженные к плаванию, как было принято среди них. Возникало искушение тайком проникнуть на борт. Он сможет спрятаться в трюме и ждать. Но все эти суда подвергнут обыску, и, даже если его не заметят с первого раза, неизвестно, когда капитан соберется выйти из гавани. Нет, лучше уплыть как можно дальше, прежде чем обнаружат его побег.

В дальнем конце гавани были пришвартованы малые суда: рыбацкие сейнеры, гребные лодки и угольные барки. Он мог украсть лодку и выйти в море на веслах, а потом найти укромное место на побережье. Босуэлл пробирался среди них, гадая о том, как надежно они закреплены и какую будет легче забрать. Она должна быть достаточно большой, чтобы обеспечить некоторую защиту; он не мог слишком близко держаться берега, так как не был знаком с местными отмелями и прибрежными течениями. С другой стороны, она должна быть достаточно маленькой, чтобы не привлекать внимания.

Небольшая лодка, похожая на рыбацкую, стояла у берега в самой дальней части гавани. В полумраке она выглядела почти новой и достаточно прочной. Борта были недавно законопачены и промаслены; он чувствовал запах.

Босуэлл подошел к лодке и окинул ее взглядом. Она была едва привязана, и он легко смог распустить узел. Бросив канат в лодку, он оттолкнул ее от берега и запрыгнул внутрь. Потом взялся за весла и принялся яростно грести. Лодка раскачивалась на мелких волнах.

— Слава Богу и всем святым! — выдохнул он. Весла врезались ему в ладони, но он как будто никогда в жизни не испытывал лучшего ощущения. Все складывалось удачно.

Внезапно в лодке почудилось какое-то движение и послышался громкий шорох. Крысы! Босуэлл вздрогнул. Он ненавидел крыс, а теперь мерзкие маленькие твари в любую секунду могли разбежаться по лодке.

«Нужно было встряхнуть тот кусок парусины, чтобы избавиться от них», — подумал он. Но теперь на это уже не оставалось времени. Местные крысы славились своей кровожадностью; он надеялся, что они не нападут на него.

— Какого дьявола? — Огромная фигура поднялась из-под парусины. — Черт бы тебя побрал!

Это был мужчина, здоровенный голый мужчина. Более того, рядом с ним сидела обнаженная женщина. Она завизжала. Любовники! Он нарушил их уединение. Почему он не заметил, как они барахтаются под парусиной? Потому что они не барахтались. Они лежали тихо в надежде, что он уйдет.

— Я… я… — забормотал Босуэлл, по-прежнему сжимавший весла.

— Ты грязный вор! — закричал мужчина. — Это не твой брат, Астрид! Это всего лишь грязный воришка!

Он прыгнул на Босуэлла, готовый схватить его за горло.

Босуэлл отпустил весла и стал бороться с мужчиной. Тот обладал непомерной силой и находился в ярости, справедливо возмущенный бесцеремонным вторжением.

— Пожалуйста, остановитесь… Нет…

Женщина, чьи длинные светлые волосы закрывали плечи и грудь, тоже принялась колотить его и вопить во все горло. Вместе они повалились на дно лодки, а потому мужчина занес деревянное ведерко, чтобы стукнуть Босуэлла по голове. Но тот отбивался так яростно и размахивал руками во все стороны, что мужчина промахнулся. Босуэлл мельком увидел соломенную бороду и оскаленные зубы. Запах возбужденного человека перебивал запах моря, когда любовники навалились на Босуэлла с двух сторон.

— Пожалуйста… — повторил он, пытаясь освободиться. — Я не хотел причинить вреда, я заплачу за лодку…

Когда Босуэлл произнес эти слова, то понял, что обречен. У него не было ни гроша.

— Это не наша лодка! — выкрикнула женщина. — Думаешь, мы такие же воры, как ты?

Здоровяк уселся за весла и стал грести к берегу. Очевидно, самым важным для них было вернуть лодку и скрыть все следы своих тайных забав. Он никак не мог переубедить их. Возможно, мужчина был женат либо женщину считали девственницей.

— Подождите, пожалуйста. Вы поможете найти мне другую лодку?

— Зачем? Какому честному человеку может понадобиться лодка, чтобы выйти в море в ночь в середине лета?

— Я хотел встретиться со своей девушкой, — быстро ответил Босуэлл. — Отец держит ее в строгости. Но я знаю, что сегодня ее отпустят гулять. Я беден, и ее отец плохо относится ко мне. Но я накопил денег, чтобы открыть кузницу…

Мужчина уставился на него.

— Где живет твоя девушка?

— В соседней деревне… — О Боже, какое же название? — В Клагсхамне!

— Он говорит как-то странно, — сказала женщина. — Он иностранец!

— Да, это верно, — подтвердил Босуэлл. — Я с одного из ганзейских судов, моряк из Любека. Но я решил остаться здесь.

— Немец! — Мужчина медленно кивнул массивной головой с шапкой всклокоченных волос. — Неудивительно, что ее отец не одобряет такой союз.

— Но любовь не знает границ, — настаивал Босуэлл. — Вы же это понимаете?

— Возможно, маленькая лодка твоего брата…

— Нет, он придет в ярость! — заявила женщина. Мужчина продолжал грести к берегу. С причала послышались грозные крики. Босуэлл повернулся и увидел группу мужчин с зажженными факелами, стоявших у конца причала. Некоторые из них носили мундиры и были вооружены аркебузами.

— Можете отпустить меня здесь, — сказал Босуэлл, указывая на берег как можно дальше от причала. Он пытался говорить спокойно, несмотря на охватившую его панику.

— Что там за люди? — спросил гребец. Он причалил к берегу там же, где изначально находилась лодка. Потом они с любовницей стали поспешно натягивать одежду. Босуэлл вежливо кивнул им и выбрался из лодки.

— Прощайте, — проговорил он и быстро пошел по галечному пляжу в темноту, удаляясь от причала. Но он слышал, как поисковая группа приближается к лодке; они уже расспрашивали любовников. Послышались новые крики.

Босуэлл перешел на бег и пригнулся. Возможно, он успеет спрятаться в камышах в сотне ярдов впереди. Перспектива просидеть там несколько часов по шею в воде представлялась весьма неприятной, но это была его последняя надежда. Он побежал быстрее, слыша крики преследователей.

Босуэлл достиг заболоченного участка и бросился туда. Он почти сразу же нырнул и плыл под водой, пока ему не показалось, что легкие вот-вот лопнут. Здесь было полно водорослей и ила, замедлявших движение. Хватая ртом воздух, он вынырнул среди зарослей рогоза и кувшинок.

Но позади уже раздавался лай собак, последовавших за ним в воду, — собак, натасканных на пернатую дичь. Они торжествующе залаяли, когда обнаружили его.


— По-видимому, наш гость счел свои апартаменты неподобающими для себя, — произнес капитан Каас. Солнце сияло за окнами его кабинета; была середина утра. Босуэлла препроводили через двор в покои губернатора в центральной части замка. Он впервые попал сюда и теперь за маленькими окнами мог видеть гавань, где потерпел такую жалкую неудачу. Торговые суда с высокими мачтами едва покачивались на воде; за ними выстроились лодки и баркасы, а дальше виднелось начало болота. В лучах июньского солнца этот пейзаж казался невинным и очаровательным.

Босуэлл хорошо понимал, что любой ответ или просьба будет выглядеть глупо и бессмысленно.

— Да, — продолжал Каас. — Мы старались устроить его поуютнее, отвели ему просторную комнату с жаровней для зимних холодов… Тем не менее он остался недоволен. Он отплатил неблагодарностью за наше гостеприимство и попытался покинуть нас без разрешения. Это приведет к суровому наказанию для нас, его хозяев. — Капитан скорбно посмотрел на Босуэлла. — Судя по всему, он не подумал о нас.

Потом капитан энергично подошел к письменному столу и поставил подпись на каком-то документе.

— С великим сожалением должен сообщить, что я удовлетворяю ваше желание покинуть нас. Есть другая тюрьма, где вы будете с тоской вспоминать о нашей любезности. Но, как говорят поэты, мы никогда не ценим то, что имеем, пока это не уходит навсегда. Итак, со временем вы научитесь ценить долгие дни, проведенные в Мальмё, и захотите вернуть их обратно. Увы, это будет невозможно. — Он кивнул охранникам. — Вы будете сопровождать заключенного через пролив к новому месту его пребывания. Вам понадобится фургон для его транспортировки по Зееланду.

— Куда меня доставят, сэр? — спросил Босуэлл.

— В государственную тюрьму Драгсхольм, — ответил Касс.

Охранники ахнули.

Фургон трясся по плоской равнине к западу от Копенгагена по сырым окраинам отвоеванной у моря земли, названной Зееландом. Босуэлл сидел внутри с руками, связанными за спиной. Ножные кандалы были прикреплены к стержню в полу фургона, но он мог вставать и смотреть по сторонам, пока быки неторопливо тащились по дороге.

Небо напоминало лист бумаги, который окунули в воду и оставили сохнуть: бледно-серое и растянутое во все стороны. Над головой кружились птицы, дразнившие Босуэлла своими пируэтами. Он радовался свежему воздуху и ощущению пространства и наблюдал, как ветер проносится над ровными пшеничными полями, шепчущими свои теплые секреты. Это навевало горькие воспоминания об утраченных полях Приграничья, такие живые, что на глаза наворачивались слезы. Снова ехать по этим полям, скакать на свободе, видеть своих собак… Он мог лишь гадать, много ли свор осталось у людей, живших на болотах. Если бы у него появилась такая возможность, то он бы исправил породу и попробовал создать идеального терьера — неукротимого, верного, яростного бойца, подобного лучшему из людей Приграничья.

От Зеееланда до Драгсхольма было около пятидесяти миль, и поездка продолжалась несколько дней. Кучер и два охранника останавливались в маленьких гостиницах, чтобы подкрепиться, и разрешали Босуэллу присоединиться к ним, хотя ему приходилось носить ножные кандалы. Для еды они развязывали ему руки, но не давали ножа для нарезки сыра или хлеба. Они сами нареза́ли ему еду, как ребенку.

Просто сидеть в таверне, пить холодное пиво и есть мясо; Босуэлл делал все это с радостным изумлением, действительно похожим на восторг ребенка. Раньше он не ценил радость, которую доставляли самые обычные вещи, такие, как эти. И у него появилось предчувствие, что он больше никогда не испытает их.

Охранники отказались сообщить ему что-либо о Драгсхольме, кроме того, что это государственная тюрьма, расположенная на воде, а ее начальника зовут Франц Лоридсон. Человек по имени Олаф Нильсон был его помощником. Оба не имели титулов, и это означало, что доверенными тюремщиками короля являлись обычные люди, верные только ему. Это не предвещало ничего хорошего для дворянина, такого, как он. Простые люди часто ненавидели дворян.


Они прибыли в Драгсхольм, который возвышался, как корабль, над морем полей и лесов со стороны суши. Казалось, что с каждым толчком фургона высокая цитадель становится еще выше, а ее грозные серые стены закрывают все остальное.

Фургон остановился перед мощно укрепленными воротами с опускающейся решеткой и караульной будкой. Охранники предъявили документы; стражники изучили бумаги, потом отворили ворота и позволили им проехать внутрь.

Они оказались на небольшом травянистом дворе с мрачной каменной башней в углу. Вскоре к охранникам подошел человек в мундире, сказавший что-то по-датски так быстро, что Босуэлл не понял его. Документы передали ему, и он внимательно прочитал их. Лишь после этого он смерил взглядом Босуэлла.

Их взгляды встретились. У мужчины были узкие голубые глаза с морщинками, веером расходившимися к вискам. Он выглядел так, словно провел большую часть жизни на свежем воздухе, возможно, даже был моряком.

— Капитан Лоридсон, — сказал он и кивнул Босуэллу.

— Граф Босуэлл, — ответил тот.

Последовал новый быстрый обмен фразами. Лоридсон подал знак двум охранникам, стоявшим на страже у двери башни. Они быстро подошли, забрались в фургон, взяли Босуэлла под руки и помогли ему спуститься. Потом они повели его к двери. Он успел лишь заметить, что стены были очень толстыми, и бросить взгляд на верхние окна, прежде чем вошел внутрь. Там оказалось холодно и темно, несмотря на солнечный день снаружи. Постепенно его глаза привыкли к полумраку. Он видел свет, доходивший вниз из помещений наверху, и уже собрался подняться по лестнице.

— Нет. — Его взяли под руки и развернули.

Третий стражник взялся за кольцо в полу. Он с усилием потянул его на себя и откинул тяжелую каменную крышку.

— Сюда. — Один из стражников бросил вниз факел.

Это был подземный каземат, полностью лишенный естественного освещения. Стражники установили деревянную лестницу, и один из них спустился вниз. Потом Босуэлла толкнули в спину и велели следовать туда же. Холодный воздух ударил ему в лицо, как ледяной кулак. Он оглянулся по сторонам. В центре помещения находился толстый дубовый столб, а земляной пол покрывал слой засохшей грязи.

— Теперь сюда, — скомандовал стражник, и его повели к столбу. Босуэлл сопротивлялся, насколько позволяли руки, связанные за спиной, но они быстро прикрепили короткую цепь у основания столба к его ножным кандалам. Прикованный таким образом, он мог лишь бродить вокруг столба, словно медведь на цепи. Потом стражники развязали ему руки и отступили.

Лестница заскрипела, когда капитан Лоридсон спустился вниз. Он подошел к Босуэллу и окинул его критическим взглядом.

— Теперь, друг мой, вы можете проститься с любой надеждой на побег. Последний заключенный, который попытался сделать это, повесился от отчаяния после того, как его поймали. Он похоронен прямо под виселицей.

Он поднял свой факел и воткнул его в стенную скобу.

— Оставляю вам этот факел, чтобы вы могли получше рассмотреть обстановку. Он будет гореть еще два часа. Смотрите внимательно, пока еще можете. — Он кивнул. — Приятного дня, ваша светлость.

Капитан со стражниками поднялись по лестнице, потом ее вытянули наверх, и каменная крышка захлопнулась. Босуэлл остался стоять, глядя в стену, пока тьма не поглотила его.

XIII

Звуку барабанной дроби, доносившемуся со двора, даже не суждено было разбудить Марию — она так и не сомкнула сегодня глаз, а ночь тем временем неощутимо перешла в утро. Боль в суставах, распухших от ревматизма, теперь стала постоянной и почти невыносимой и мешала ей заснуть даже теплыми летними ночами.

Но барабанный бой означал, что ее слуги начинают просыпаться. Мэри Сетон легко потянулась в постели, как она делала всегда, и ей этого было достаточно, чтобы взбодриться. Теперь она спала рядом со своей госпожой. Затявкали щенки спаниелей, готовые к кормежке и утренней прогулке. В лабиринте комнат Шеффилдского поместья секретари Марии, а также ее врач, пажи и фрейлины приступили к своим неизменным обязанностям; ее маленькая свита точно следовала протоколу настоящего королевского двора, но оставалась невидимой внешнему миру. Они выполняли ежедневные дела. Согласно пожеланию королевы Елизаветы никто из соседей Шрусбери не должен был знать о присутствии королевы Марии.

Ей не позволяли выходить за пределы больших восьмиугольных башен, охранявших ворота поместья, и никому не разрешалось встречаться с ней. Она вершила государственные дела в уединении — королева, лишенная аудиенций, которые она могла бы давать в своем присутственном чертоге, восседая на троне под королевским гербом и балдахином. Мужские королевские дворы в изгнании традиционно были оживленными местами, но этот двор, единственный в европейской истории, напоминал скорее склеп.

Мэри Сетон сняла покрывала с птичьих клеток, и горлицы с берберскими куропатками сразу же принялись ворковать и чирикать. Птичник Марии постепенно разрастался: Гизы прислали ей ручных птиц, а Филипп обещал доставить попугаев и канареек, но так и не сделал этого. Филипп никогда не торопился выполнять свои обещания, ибо, как говорится в пословице, «если бы смерть приходила из Испании, то все бы доживали до глубокой старости». Было досадно, что приходилось докучать Филиппу подобными просьбами, но она не осмеливалась перечить ему. Может быть, когда-нибудь он пришлет канареек…

— Доброе утро, — сказала Мария, поднимаясь с кровати. Ее колени болезненно заныли, когда приняли на себя вес тела.

Мэри Сетон предложила ей два платья: черное и серое, с черной тесьмой. Мария решила выбрать черное, но Мэри возразила:

— О, ваше величество, сегодня же теплый июньский день! Будьте хоть немного веселее, выберите серое!

Мария улыбнулась и уступила. Она больше не носила яркие цвета; все ее платья были в черной, серой, белой или лиловой цветовой гамме. Ее наряд обычно оттеняла длинная белая шаль, наброшенная на плечи. К этому она всегда добавляла какое-нибудь религиозное украшение: массивные золотые четки или кристалл горного хрусталя с выгравированной сценой Страстей Господних.

«Если бы только Ронсар мог увидеть меня сейчас, — думала она. — Если бы кто-нибудь мог увидеть меня! Я живу, скрытая от мира. Смог бы Ронсар хотя бы узнать меня, когда увидел, какой я стала? Он помнит девочку при дворе французского короля, а не одетую в черное тяжелобольную пленницу. Я даже не могу больше показывать свои волосы, потому что они быстро седеют, хотя мне всего лишь тридцать два года».

Ронсар однажды написал стихотворное обращение к королеве Елизавете:

О ты, пленившая светлейшую из королев,

Смягчи свой гнев и внемли разуменью,

Ведь солнце, совершая ежедневный круг,

Еще не видело столь варварского действа!

О люди добрые, чья робость и боязнь

Постыдна предкам вашим, Роланду и Ланселоту,

Тем, кто за дам своих бросался смело в бой,

Желая их спасти, — где вы, французы?

Осмелитесь ли вновь оружие поднять

Ради спасения светлейшей королевы?

Елизавета, разгневанная этим поэтическим призывом к оружию, распорядилась охранять Марию еще строже, чем раньше. Но теперь ей можно было не беспокоиться о Франции. Мирный договор с ней доказывал, что французы не собираются принимать сторону Марии.

— Сегодня я надену рыжий парик, — обратилась она к Мэри Сетон. Мэри искусно ухаживала за волосами своей госпожи: после массажа головы и тщательного расчесывания она надевала парик и закалывала выступающие пряди, так что прическа выглядела совершенно естественной. Другие слуги даже не подозревали, что это не ее волосы. Энтони Бабингтон всегда восхищался их блеском и красотой.

«Когда-то так и было, — думала Мария. — Когда-то мои волосы были такими красивыми, как ты считаешь».

Энтони оставался ее пажом, хотя быстро приближался к тому возрасту, когда придется отослать его. Ему уже исполнилось пятнадцать. Он стал высоким и необыкновенно красивым юношей с темными, как смоль, волосами и бледным лицом. Вместе они разрабатывали всевозможные способы тайной переписки: письма можно было прятать в высоких каблуках домашних туфель вместо высверленной пробки, между слоями дерева в ящиках и сундуках. Они изобрели метод передачи сообщений в книгах, когда невидимые слова находились лишь между строк на каждой четвертой странице. Книги, обработанные таким образом, они снабжали зелеными шелковыми закладками и упаковывали в посылки вместе с другими книгами. Отрезы ткани, обработанные квасцами, были короче остальных, что служило указанием для адресатов. Энтони наслаждался этими играми, в которых он видел себя рыцарем, помогающим пленной королеве, к чему Ронсар призывал своих нерешительных соотечественников.

Энтони верил, что Марию можно спасти. Но верила ли в это она сама или просто чувствовала себя обязанной продолжать попытки, как будто отказ от них будет подобен смерти? С тех пор как парламент призвал казнить ее и отправил герцога Норфолкского на эшафот, ее жизнь стала относительно тихой. За три года не появилось никаких планов, заговоров или попыток спасения. Вместе с тем ей становилось ясно, что единственная помощь может прийти из Испании. Сочувствовавшие ей англичане ничего не могли поделать, что доказало «северное восстание», а Франция, растерзанная религиозными войнами, тонула в собственной крови.

Поэтому она прилежно обхаживала Филиппа как своего возможного спасителя и последнюю надежду. Она горевала о герцоге Норфолкском, хотя никогда не встречалась с ним. Он предоставил ей единственный шанс достойного выхода из заключения, и вместе с ним пропала единственная возможность законно обрести свободу в Англии. Теперь ее вынудили заниматься тем, что англичане назвали бы государственной изменой, — тайной перепиской с испанцами.

Но письма были всего лишь письмами, и до сих пор не произошло ничего, что могло бы нарушить мирное течение дней в Шеффилде.

За рубежом смерть продолжала преследовать династию Валуа. Карл IX умер от неизлечимой болезни — некоторые говорили, что это кара за резню в Варфоломеевскую ночь, — и на смену ему пришел Генрих III. Между тем дядя Марии кардинал Лотарингский в окружении шелков и утонченных ароматов отправился на встречу с Создателем. Теперь небеса или преисподняя станут гораздо более изысканным местом.

Тихо зазвонил колокол, призывавший к молитве. Мария со своими слугами отправилась в присутственный зал, самое большое помещение, где они могли собраться, и стали ждать остальных. Всего должно было собраться около сорока человек. Там присутствовали врач Бургойн, Эндрю Битон, брат Джона, умершего в изгнании, Бастиан Паже, Клод Нау, главный камергер и эконом Эндрю Мелвилл, хирург Марии Гурион, аптекарь Жервуа, старый и немощный французский портной Бальтазар, Энтони Бабингтон и Уилл Дуглас, теперь уже взрослый мужчина двадцати двух лет от роду, а также Мэри Сетон, Джейн Кеннеди, Мари Курсель и пожилая мадам Райе — они образовали полукруг, рассевшись рядом с ней перед французским священником Камиллом Депре, который официально находился в должности «раздатчика милостыни» и пришел на смену английскому священнику.

Отец Депре вошел в комнату; серебряная заколка на его шляпе ярко блестела.

«Он выглядит так же, как все мы когда-то, — подумала Мария. — Он не похож на пленника или изгнанника. С другой стороны, он на самом деле совершенно свободен».

Она посмотрела на членов своей свиты. «Все они могут уехать, — размышляла она. — Каждый может собрать вещи, известить графа Шрусбери о своем решении, и ворота распахнутся перед ним. Лишь я одна не могу уйти».

Отец Депре прочитал молитву по-французски. Поскольку некоторые придворные являлись протестантами, Мария настояла на том, чтобы они могли принимать деятельное участие в проповедях и молитвах. Мессы и исповеди проходили в другое время в ее личных покоях.

— Во Втором послании к Коринфянам святой Павел говорит: «Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся. Мы гонимы, но не остановлены; низлагаемы, но не погибаем… Ибо кратковременное страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу»[9]. Друзья мои, братья, не падайте духом! — добавил он.

Мария снова услышала настойчивый внутренний голос, беспокоивший ее в последнее время. Будет ли ей награда за все эти страдания? Или это лишь тщетная надежда, позволяющая коротать бесцветные дни? «Если мне не суждено иного, то я несчастная дура и страдания ничего не значат».

Молитвы закончились; теперь придворные возвращались к своим обычным делам до «обеда», который подавали в одиннадцать утра. Люди графа Шрусбери обедали в это же время.

Мария с женщинами вернулась в свои покои, где они принялись за шитье. Они неустанно занимались рукоделием и теперь вышивали ткань для стульев и кресел, постельных покрывал, подушек и геральдических панелей. Мария делала подарки для Елизаветы — шапочки и нижние юбки — и посылала маленькие сувениры своим родственникам во Францию. Это был еще один способ напомнить о своем существовании.

Сегодня она работала над покрывалами со сложной генеалогической вышивкой, предназначенными для ее сына Якова. На изумрудно-зеленом фоне серебристое генеалогическое древо восходило к ее предкам во Франции и Лотарингии, вплоть до Карла Великого и Людовика Святого. Яков должен был помнить об этой линии своего рода и о ее славном наследии.

Мария взяла золотую нить, используемую для вышивки гладью поверхности щитов, мечей и шлемов. Скоро Якову должно было исполниться десять лет, и он по-прежнему находился под опекой графа Мортона. «Бедный ребенок, — подумала она. — Он такой же пленник, как и я. Но между нами есть важное различие: каждый следующий год приближает его к свободе, в то время как моя надежда тает с каждым днем. Однажды он станет взрослым мужчиной и сможет поступить со своими опекунами и тюремщиками так, как ему будет угодно».

За эти годы Мария не раз писала ему и посылала подарки, но не получала ответа. Тем не менее она продолжала делать это, не зная, что происходит с ее посланиями. Она уже написала сопроводительное письмо к новому подарку, осторожно подбирая слова. Она призывала сына быть верным Господу и помнить о матери, «которая выносила его ради грядущей великой судьбы».

Мария вздохнула и потерла глаза. В последнее время зрение стало беспокоить ее. Она проводила так много времени за шитьем, чтением и письмом, что глаза начинали болеть и слезиться. Иногда ей приходилось запрокидывать голову, чтобы расслабить мышцы лица.

«Нужно перестать щуриться», — приказала она себе и жестом подозвала маленьких спаниелей. Они поспешили к ней, клацая когтями по гладкому полу и высунув языки. Она относилась к ним, как к детям, и часто играла с животными. Они одни были счастливы здесь.

— Да, мои дорогие, — сказала она. — Думаю, на обед будет курица, а может быть, и баранина. Я принесу вам чего-нибудь вкусненького.

Звон колокола позвал на обед, как происходило каждый день. Дамы встали и направились в зал, где их ожидали накрытые белыми скатертями длинные столы. Они никогда не ели вместе со слугами Шрусбери в большом зале; их пути почти не пересекались.

Как обычно, к столу подали шестнадцать блюд: семь мясных, три овощных, три супа и три сладких десерта. Меню оставалось неизменным. Словно лунатики, они приступили к трапезе, которую совершали уже много раз. Вчера, сегодня, завтра — все дни были одинаковыми.

«Теперь я знаю, что такое вечность, — подумала Мария. — Какой-то шутник однажды сказал: „Вечность — это два человека за столом и олений окорок“. Но он не мог представить сорок человек и шестнадцать неизменных блюд».

Они поднялись из-за стола. Мужчины отправились по своим делам, собираясь растягивать их как можно дольше, чтобы заполнить свободное время. Кучер будет полировать карету, блестящую после вчерашней полировки, потому что она никуда не выезжала. Аптекарь — переставлять склянки и менять местами порошок мандрагоры с настойкой купены и тинктурой молочая. Камеристки — проветривать и перетряхивать платья королевы, и так свежие после вчерашнего проветривания, и аккуратно складывать их на прежнее место. Конюхи выведут на прогулку трех лошадей королевы, но ей не разрешалось сопровождать их. Секретари примутся раскладывать писчую бумагу и ровнять воск для печатей. У них будет как минимум десять часов на эти занятия перед отходом ко сну, а утром они вернутся к заведенному распорядку.

Медленно прихрамывая, Мария возвращалась в свои комнаты и размышляла о том, будет ли она сегодня вечером вышивать или читать историческую книгу. Может быть, ей разрешат прогуляться со щенками во внутреннем дворе. Но колени и лодыжки ныли так сильно, что даже короткая прогулка представлялась нелегким испытанием. К тому же у нее начинала болеть голова.

— Мадам, — сказал Бургойн, пристроившись рядом с ней. — Вижу, сегодня ходьба причиняет вам особое неудобство.

Мария удивленно посмотрела на него. С годами он усох, сгорбился и стал похожим на гнома. Его подагра доставляла ему гораздо больше мучений.

— Вы страдаете больше меня, друг мой, — ответила она. — Однако должна признать, сегодня ноги ноют больше обычного. Неужели вы когда-то спасли меня от оспы ради этого?

Она улыбалась, когда говорила это, чтобы он не принимал ее слова всерьез.

— Вы получили известие от королевы о том, когда сможете отправиться в Бакстон? — спросил он.

— Да, когда вишни созреют в январе, а свиньи будут танцевать гальярду[10], — ответила она.

— Но она не может быть настолько жестокой! Шрусбери регулярно ездит туда.

— Да, но она говорит, что я могу сбежать, и даже его жилье там недостаточно хорошо охраняется. Для женщины, изувеченной ревматизмом, нужна надежная тюрьма.

— Напишите ей снова, — настаивал он.

— Я уже не менее пятнадцати раз обращалась к ней по этому вопросу. Боюсь, на шестнадцатый раз я не смогу найти убедительных слов. — Мария улыбнулась. — Что ж, придется обойтись вашими пластырями из горячего воска. Они действительно помогают.

Они вместе прошли по галерее, где Мария развесила портреты своих шотландских предков, и остановились у входа в ее покои, когда к ним подбежал Энтони.

— Гонец из Шотландии! — воскликнул он и указал во двор, где человек в запыленной одежде с большой закрытой корзиной в руках о чем-то беседовал со стражниками. Они оживленно жестикулировали. Наконец человек достал письмо и протянул его охранникам. Лишь после этого ему разрешили спешиться и войти в дом в сопровождении другого стражника.

Мария ждала, пока они приближались к ней по галерее.

— Ваше величество, — сказал гонец, сняв шляпу и преклонив колено. — Я приехал от леди Босуэлл, матери вашего мужа. От его… покойной матери.

Леди Босуэлл! Мария никогда не встречалась с ней, но знала, что Босуэлл унаследовал от нее свое мужество и упорство, которое она проявила после того, как его отец жестоко избавился от нее. Будучи леди Морэм, она с высоко поднятой головой наблюдала за тем, как ее бывший супруг встретил свой бесславный конец, не глумясь над ним, но и не сочувствуя ему. Босуэлл часто рассказывал о ней, и Мария знала, что он посещал ее. Но гонец сказал, что ее больше нет.

— Она умерла? — спросила Мария. — Мне очень жаль.

Она жестом пригласила его в свои покои. Оказавшись там, Мария попросила его передать письмо. Опустив корзину, он вручил ей послание и извинился за то, что оно было вскрыто.

— Я знаю причину, — сказала Мария. — Все письма, которые официально приходят ко мне, должны просматриваться. Именно поэтому я… мы, — она кивнула в сторону Энтони и Клода Нау, которые находились в комнате, — поддерживаем другую линию сообщения, которую, увы, тоже часто перекрывают.

Она развернула письмо и начала читать.


«Моя дражайшая государыня и дочь,

мое время на этом свете подходит к концу, и мне подобает привести свои земные дела в порядок. Поэтому я составляю завещание и собираюсь отписать свое имущество Уильяму Хепберну, моему внуку, который все это время находился рядом со мной. Свои земли я завещаю моей овдовевшей дочери Джанет. Сообщаю вам об этом на тот случай, если Вы сможете связаться с моим сыном и Вашим мужем Джеймсом, чтобы он знал мою последнюю волю.

Дожив до старости и увидев много горя, но и много радостей, я готова отойти в мир иной. Я сожалею лишь о немногих вещах, в том числе о том, что не видела вас женою моего сына, ибо вы быстро расстались с ним и он не смог последовать за вами.

Мысль о том, что мой сын находится в заморской тюрьме и разлучен со своей супругой, тяготит материнское сердце. Мне хочется передать Вам что-нибудь от него, так сказать, на память. Мальчиком он питал особую любовь к собакам, которую, чем я очень горжусь, он перенял у меня. Несколько лет назад он прислал мне двух скайтерьеров. Они благополучно расплодились, и эти щенки приходятся им внуками. Мне говорили, что Вы любите маленьких собак и уже имеете нескольких щенков, поэтому я надеюсь, что они найдут у Вас теплый прием и будут любимы в память о нем.

Как можно догадаться, скайтерьеры происходят с острова Скай. Они вырастают небольшими, всего лишь около восьми дюймов в холке. С возрастом их шерсть становится очень длинной, и некоторые говорят, что „собаку не разглядеть за шерстью“. Но пусть это не обманывает Вас. Это не забавные игрушки, как болонки при французском дворе, а сильные и бесстрашные охотники, которые могут зарываться в норы и плавать в опасных водах. Они очень преданы хозяину и хранят ему верность до самой смерти. Но предупреждаю: если не уверены в любви хозяина, то впадают в меланхолию.

Теперь я прощаюсь с Вами и с этим миром. В надежде на Ваше благополучие и от имени моего Джеймса примите от нас этот подарок.

Агнес Синклер, леди Босуэлл из Морэма».


Мария почувствовала, как ее глаза заволакивают слезы. Мужество пожилой женщины, ее оптимизм перед лицом смерти… это было невыносимо. Она быстро сложила письмо и повернулась к корзине. Это были потомки собак из той хижины на болоте!

— Значит, вы везли щенков через всю Шотландию? — обратилась она к гонцу. — Должно быть, это путешествие оказалось нелегким.

— Ну, с щенками ничего не случилось. — Он откинул крышку корзины. Там сидели три щенка: серый, палевый и черный. Увидев свет, они начали ерзать и скулить.

— Их недавно отлучили от материнского молока, — продолжал гонец. — Леди Босуэлл умерла прежде, чем распорядилась об их отправке, но я все равно забрал их, потому что в суматохе они бы пропали.

Мария взяла на руки черного щенка:

— Какие необычные уши. Они начинают разворачиваться, словно паруса!

— Да, у его матери они напоминали два высоких паруса. Разумеется, шерсть еще отрастет.

— Она действительно будет такой длинной, как сказано в письме?

— Их шерсть волочится по земле, ваше величество.

Она вспомнила собак в хижине на болоте. Да, их шерсть напоминала лошадиную гриву.

— Им будут рады у нас, — с улыбкой сказала она. — Но им придется найти общий язык с французскими спаниелями.

— Французы и шотландцы заключали необычные союзы, — заметил гонец.

— Скажите… как и когда она умерла.

— От старости — единственной болезни, о которой мне известно. Она всегда была здорова, а потом начала медленно угасать. Словно платье из цветной ткани… Если его оставить на солнце, то краски постепенно выцветут. Ее кожа становилась все бледнее, пальцы слабели, руки не слушались, зрение ухудшалось… и она почти ничего не слышала, даже лая собак. Ей было все труднее ходить по комнате, вставать и садиться, а однажды она не проснулась. Все очень просто, ничего особенного.

Мария перекрестилась.

— Пусть Бог дарует нам такую же хорошую смерть. Легкая смерть — это великий дар. Она знала, что ее ждет?

— Да, судя по тому, как она приводила в порядок свои дела, вплоть до распоряжения о щенках.

Легкая смерть… смерть в свой черед. «Должно быть, Бог любил ее», — подумала Мария.


День медленно тянулся, пока Мэри Сетон, Джейн и Мария занимались вышивкой, сидя на уже вышитых табуретах вокруг своей госпожи. В этой серии декоративных панелей — о, куда бы еще пристроить их? — они изображали экзотических животных: американского тукана, единорога, обезьяну и феникса. Сама Мария работала над алой нижней юбкой с вышивкой из серебряных цветов, которую она собиралась послать Елизавете. Это была очень кропотливая работа, со сложной рамкой из переплетенных соцветий, листьев и стеблей. Может быть, это смягчит сердце Елизаветы.

«Как она может носить что-то сделанное моими руками и не видеть во мне настоящего живого человека?» — думала Мария, ловко орудуя иголкой с серебряной нитью.

Солнце согревало комнату, и, хотя окно на первом этаже было распахнуто настежь, женщин клонило в сон. Мария отложила шитье и решила немного почитать. Она отметила закладкой то место в «Ланселоте Озерном», где Ланселот и Гвиневра стали любовниками. Ей захотелось перечитать эту сцену впервые с тех пор, как в ее жизнь вошел Босуэлл. Ей была ненавистна мысль, что после признания в любви дело дойдет до расчета с королем Артуром и приговора о сожжении на костре… Сжечь шлюху…

«Но они не сожгут меня, — сказала она себе. — А Дарнли не был добрым и благородным королем Артуром».


Ранним вечером она прилегла отдохнуть и заставляла себя бороться со сном. Она знала, что заснет, и ненавидела себя за это, поскольку понимала, что ей снова придется провести бессонную ночь. Следовало разрушить этот порочный цикл, но все препятствовало тому. Тюремная атмосфера казалась более мягкой и дружелюбной по ночам, когда они играли в карты и тихо беседовали при свете свечей. Было легче представить, что она находится в Фонтенбло или Холируде, окруженная самыми близкими людьми, после того как все остальные разошлись по своим спальням… Она заснула, прикрыв глаза рукой, и увидела сон о Ланселоте, Озерной Даме и мече Артура, с которого капала вода, а потом кровь. Она ахнула и проснулась.

В следующую минуту со внешнего двора послышалась барабанная дробь. Миновал еще один день, заполненный пустотой. Сколько бы людей ни умерло сегодня и сколько бы новых душ ни приготовилось отсчитывать свои дни в этом мире, ей он казался таким же, как все остальные. Будь с нами ныне и в час нашей смерти.

Мария заставила себя выпрямиться, тряхнуть головой, дабы прояснились мысли. Скоро наступит время ужина, с меньшим количеством блюд и более короткой церемонией. У нее совершенно отсутствовал аппетит, но ей придется занять свое место за столом.

После ужина дамы вернулись в свои покои. Мария снова взяла «Ланселота» и читала, пока они не собрались для вечерних молитв, где священник стал произносить слова из Псалтири: «Боже мой, призри на меня! Почему Ты меня оставил, почему Ты так далек от жалоб моих?»

Свет в зале быстро тускнел, и они в молчании разошлись по комнатам. Там женщины немного почитают, еще раз разберут свои вещи, а потом, зевая от отупляющей скуки, разойдутся по спальням и попытаются заснуть. Клод Нау и Эндрю Битон обратятся к своим дневникам, делая аккуратные записи и примечания. Уилл Дуглас, Бастиан Паже, кучер, конюхи и слуги соберутся в углу галереи и до поздней ночи будут играть в карты. Иногда Мария со своими фрейлинами присоединялась к ним.

Но не сегодня.

«Сегодня у меня странная тяжесть на сердце, — готовясь ко сну, подумала она. — Я не хочу ничьего общества».

Она слышала, что вооруженные стражники расходятся по своим постам для охраны королевских апартаментов — так происходило каждую ночь после того, как закрывали ворота. Некоторые из них смеялись и разговаривали. «Почему бы и нет? — размышляла она. — Они молоды, а ночь такая теплая и звездная».

Мария лежала в постели, освещенной единственной свечой у изголовья. Она закрыла глаза и помолилась о приходе сна, чтобы следующие часы промелькнули незаметно, не оставив и следа.

В шесть утра прозвучала барабанная дробь, возвещавшая о начале нового дня.

* * *

Однажды в середине лета в послеобеденное время этот распорядок был нарушен. Это случилось, когда граф Шрусбери нанес Марии официальный визит, должным образом известив ее о своем приходе через пажа.

— Ах, мой дорогой Шрусбери! — Мария всплеснула руками, приветствуя его.

Между ней и Шрусбери сложились удивительные и довольно странные отношения. С одной стороны, это напоминало отношения людей, живущих в тесном соседстве, которые невольно вынуждены общаться друг с другом. С другой стороны, это было безусловное взаимное недоверие между тюремщиком и заключенным, к тому же осложнявшееся другим обстоятельством: Шрусбери, исполнявший роль тюремщика, обрекал себя на определенного рода домашний арест, так как не мог уезжать ко двору по собственному желанию. Поэтому Мария в некотором смысле тоже стала его тюремщицей. Кроме того, в его прищуренных глазах, во внезапном приступе лихорадки или сухого кашля, который мог внезапно превратиться в нечто иное, всегда существовало невысказанное понимание, что Елизавета может умереть и тогда королевой Англии станет Мария. Возможно, сейчас Шрусбери стоял перед своим будущим монархом.

— Мадам, я принес добрые вести. — Он протянул письмо. Мария увидела зеленый воск официальной английской печати. Он вскрыла письмо.

— Елизавета дает мне разрешение отправиться в Бакстон! — Вне себя от радости, она чуть было не обняла Шрусбери. — Я знала!

Шрусбери взял письмо:

— Я очень рад.

— А я очень признательна вам, — сказала Мария.

— Мы можем поехать на следующей неделе, — продолжал он. — Я позабочусь о том, чтобы ваши покои в Бакстоне были в полном порядке. Я… обещаю, ваше величество. — Со смущенной улыбкой он поклонился.


В карете, трясущейся по неровной дороге, Мария с интересом разглядывала сельские пейзажи, среди которых проходил маршрут их двадцатимильной поездки между Шеффилдом и Бакстоном. Она была одна, не считая Мэри Сетон и графа Шрусбери, который ехал впереди и приветствовал людей, выстроившихся по обочинам, чтобы посмотреть на своего лорда.

Он велел Марии держаться в тени, не раздвигать занавески в карете, не выглядывать наружу и — самое главное — не подавать никаких знаков людям по пути. Но она все-таки отогнула краешек и смотрела наружу. Закрытая карета привлекала почти так же много внимания, как если бы она ехала в паланкине и махала рукой.

— Королева Шотландии! — шептались они и указывали пальцами. Люди вставали на цыпочки и пытались заглянуть внутрь. «Кто-нибудь видел ее?» — спрашивали они. Мальчишки бежали за каретой и пытались запрыгнуть на нее, но стражники зорко следили за этим. Графа Шрусбери встречали криками:

— Покажите ее! Покажите вашу пленную королеву!

Он двигался вперед, не обращая внимания на крики, но заранее опасаясь волнений, которые могут подняться в Бакстоне.

Королева Елизавета дала длинные и подробные инструкции, но они сводились к тому, что Марию нужно содержать в строжайшей изоляции. Ничего нельзя поделать с тем, что она может увидеть других людей во время купания в теплом источнике, но все остальные возможности для общения: прогулки, игра в кегли и соколиная охота — абсолютно исключались. Незнакомые люди не должны были приезжать в Бакстон, а пленники — выезжать оттуда. Перед отъездом Мария получит один час на сборы, и она не сможет принимать посетителей после девяти вечера.

Между тем сама королева Елизавета будет путешествовать по Мидленду и может — именно может — тоже приехать в Бакстон. Если она сделает это, то ожидает, что он будет досконально следовать ее указанием.

Шрусбери вздохнул. Он не знал, что лучше: надеяться на приезд Елизаветы или уповать на то, что этого не случится.


Считалось, что теплые источники в Бакстоне лечат массу болезней — от рахита до стригущего лишая и от растяжений до «ипохондрических ветров», но больше всего они славились целебным воздействием на больные суставы. Вода была не обжигающе горячей, как в купальнях Бата, поэтому более привлекательной для немощных людей. Она изливалась из глубоких источников в крытую купальню с мраморными скамьями, поэтому пациенты могли отмокать в воде в течение двух-трех часов, пока проветривали их одежду. В дополнение к этому больным предписывалось пить воду из колодца святой Анны, начиная с трех пинт в день и постепенно увеличивая дозу до восьми пинт; различные целебные процедуры были рассчитаны на четырнадцать, двадцать и сорок дней.

После курса лечения на водах и оздоровительных процедур считалось, что пациенты должны заниматься физическими упражнениями. Более сильные и здоровые могли выезжать на соколиную охоту, стрелять из лука и играть в кегли. Более слабые мужчины и все женщины ограничивались облегченным вариантом боулинга на доске с желобами.

Люди, постоянно занятые при дворе и лишенные возможности регулярно приезжать на воды, пили бакстонскую воду из бочек, специально присылаемых для этой цели. Дадли тоже был большим любителем этой воды.


Они наконец прибыли на место. Марии помогли выйти из кареты и проводили в ее апартаменты в новом четырехэтажном постоялом дворе, где могли разместиться около тридцати человек. Его владелицей являлась графиня Шрусбери. По правде говоря, Бесс владела самим курортом и установила распорядок выплат из денег, поступающих от пациентов: половину раздавали беднякам, а другая половина доставалась главному врачу и его помощникам. Изнутри доносился приглушенный шум голосов; гостиница была оживленным местом, где люди постоянно общались друг с другом. Шум мгновенно стих, когда королеву Шотландии проводили через общие комнаты в ее покои.

Мария обрадовалась, что побудет некоторое время одна. Она ненавидела чужие взгляды; впервые она поняла, какой безобразной предстает со стороны — сгорбленной и немощной, гораздо старше своего возраста. Это было новое и неприятное чувство. Она всегда воспринимала свою красоту и изящество как должное… до сих пор, пока все вдруг не исчезло. Возможно, лучше было не приезжать сюда.

«Сначала мою репутацию подорвали публикацией „Писем из ларца“, а потом мою веру запятнали резней в ночь святого Варфоломея. Мое дело пошло прахом после падения Эдинбургского замка, а теперь даже мой последний дар, мою красоту, похитила болезнь. Я не так сожалею о потерянной красоте, как об утрате человеческого расположения. Люди более склонны помогать несчастной и красивой пленнице, чем безобразной и больной монаршей особе. И… если я когда-нибудь снова встречусь с Босуэллом, я не хочу, чтобы он видел мое уродство».

Она посмотрела на свое отражение в оконном стекле. На расстоянии и в рифленом стекле она по-прежнему выглядела привлекательной, но знала, что при свете дня и вблизи далеко не так красива. Во всяком случае, для незнакомых людей.


Мария надела белый купальный халат и осторожно подошла к краю купальни. Окунув ногу, она сочла воду приятно теплой и ласковой, поэтому погрузилась целиком и заняла место на подводной скамье. Вода доходила ей до плеч. Легкий пар поднимался вверх и крошечными каплями оседал на лице. Ее колени и лодыжки, сильно опухавшие по утрам, так что она едва могла встать, теперь испытывали приятное покалывание и расслаблялись в теплых циркулирующих потоках. Она вытянула ноги, чтобы еще больше расслабить мышцы, вздохнула и откинула голову.

Сегодня в купальне было лишь несколько пациентов: пожилая женщина с каким-то кожным заболеванием, распухший от водянки мужчина и худой паренек, хрипевший от астмы. Они смотрели на нее глазами, помутневшими от боли, и, судя по всему, не узнавали в ней никого, кроме товарища по несчастью.

После купания, медленной прогулки в свою комнату и легкого ужина — местное меню было близко к постному — ее уложили в кровать с двумя свиными желчными пузырями, наполненными горячей водой, чтобы она могла пропотеть как следует. Это тепло уже оказало свое целительное действие: ее конечности восстановили былую подвижность, а головные боли прекратились.

Шрусбери заглянул к ней, и она извинилась за то, что не может встать с постели.

— Боже упаси прерывать лечение вашего величества, ради которого мы приехали сюда, — сказал он. — Вижу, вы улыбаетесь; вам стало лучше?

— Гораздо лучше. Я верю, что смогу исцелиться здесь.

— Вот еще одна приятная новость. Мне только что сообщили, что ее величество королева Елизавета остановилась в Кенилуорте, в шестидесяти милях отсюда.

— Шестьдесят миль! Мы еще никогда не были так близко друг к другу.

— Вы можете стать еще ближе, — проговорил он. — После этого она собирается в замок Чартли в тридцати четырех милях отсюда, а потом, возможно, приедет и в Бакстон.

— Сюда? И тогда мы наконец сможем встретиться лицом к лицу?

— Это возможно, ваше величество, вполне возможно.

Елизавета! Встретиться с ней сейчас… и в таком состоянии!

— Уповаю на это, — сказала Мария.

— Это в руках богов — особенно языческих, которых Роберт Дадли призвал на встречу с нею в Кенилуорте.

XIV

Королева фей проезжала по внешнему двору Кенилуорта под лазурным циферблатом астрономических часов на башне Цезаря, когда нежные ангельские голоса начали воспевать ее божественную красоту. Елизавета, одетая в такую жесткую блестящую парчу, что она не могла повернуться в седле, заключенная в броню из золота, жемчугов и драгоценных камней, с накрахмаленным жабо вокруг шеи, развернутым, как кружевной парус, посмотрела вверх и увидела мальчика в наряде купидона, подвешенного на золотистой веревке над циферблатом. Он прикоснулся к стрелкам и остановил часы.

— Для тебя, о Глориана, прекраснейшая девственная королева, время останавливает свой бег, пока ты находишься среди нас! — пропел хор голосов.

— Видите, возлюбленная королева? — спросил Роберт, ехавший рядом с ней. — Даже время — ваш покорный и почтительный подданный.

Она улыбнулась и продолжила путь в свои апартаменты. Наступили сонные весенние сумерки, и она наконец приехала в Кенилуорт, монументальное поместье ее дорогого Роберта в Уоркшире, который называли «пупом Англии». Она подарила ему это поместье десять лет назад, потому что хотела порадовать своего фаворита, но, хотя она и знала, что он расширил его и внес многочисленные изменения, ни разу не приехала посмотреть на них. Теперь она была гостьей Дадли — она и триста придворных из ее свиты — на целых семнадцать дней. Он обещал, что королева оставит привычный мир позади и окажется в сказочном мире, созданном специально для нее.

— Вы не разочаруетесь, сердце мое, — сказал он. — Окажите мне услугу и почтите мой мир своим присутствием.

Он встретил королеву на расстоянии семи миль от поместья и пригласил ее и придворных отобедать в золотом шатре, таком огромном, что понадобилось семь повозок, чтобы увезти его после разборки. Все дорогу до Кенилуорта они охотились с луком и стрелами. Потом, когда Елизавета приблизилась к декоративному искусственному озеру, из глубины поднялся освещенный «остров», и появилась нереида.

— Я госпожа этого зачарованного озера, — провозгласила она. — Придите и освежитесь в его водах!

Сивилла, стоявшая рядом с ней в развевающемся белом платье, воскликнула:

— Здоровья, благополучия и процветания вашему величеству!

Внезапно трубачи сверхчеловеческих пропорций, одетые в костюмы времен короля Артура, протрубили в фанфары на бастионах замка.

— Легенда гласит, что это был один из замков короля Артура, — пояснил Роберт. — Поэтому в нашем озере должна быть своя госпожа, Озерная Дама.

Прозвучал ружейный салют, и Елизавета проехала по временному мосту, охраняемому Гераклом и другими богами и богинями, стоящими у семи пилонов. Юпитер обещал ей хорошую погоду, Луна — сиять каждую ночь, Церера обещала солод для пива, Бахус — наполнять чаши повсюду, Эол — смягчать буйство ветров и удерживать бури, Меркурий — музыкальные и поэтические развлечения, а Диана — хорошую охоту. Из огромных окон в новой пристройке струился свет, озарявший окрестности, словно гигантский фонарь.

Когда стрелки часов остановились, Елизавета повернулась к Роберту.

— Если бы мы только имели такую власть над временем! — воскликнула она.

— Поверьте мне! — с жаром ответил он.

Но, глядя на него, она видела, что время оставило на нем свою печать. Юношеская прелесть сменилась определенной жесткостью черт; его лицо часто краснело, а великолепные каштановые волосы заметно поредели и утратили свой блеск. «Мой Роберт, — подумала она. — Если бы это на самом деле было в моей власти, я бы не позволила времени тронуть тебя».

Они вошли внутрь. Елизавету поразили сияющие деревянные полы, высокие потолки, огромная галерея и турецкий ковер не менее пятидесяти футов в длину с нежно-голубым фоном. Повсюду, куда ни посмотри, горел свет; сотни хрустальных канделябров переливались разными красками.

— Это… поистине волшебно, — наконец проговорила Елизавета. Сама она никогда не строила дворцов, поэтому ни одна из ее королевских резиденций не была такой современной, не имела огромных окон, широких лестниц и галерей размером с лондонскую улицу.

— Все построили в надежде, что однажды вы возвеличите это место своим присутствием, — сказал он.

И она знала, что в определенном смысле это было правдой.


В середине июля на горизонте колыхалось жаркое марево, и каждый лист на деревьях был неподвижен и покрыт пылью. Казалось, время действительно замедлило свой бег вместе со сменой сезонов: лето застыло на самой вершине, чтобы сделать передышку перед долгим нисхождением к осени. Ощущение жизни в ее расцвете наполняло воздух, и растения казались более зелеными, сочными и зрелыми, чем когда-либо еще.

В Неведомой Стране, созданной Робертом Дадли, каждый день был насыщен забавами и развлечениями. Были танцы в огороженном саду с несколькими акрами благоухающих цветочных клумб, обелисками, сферами и мраморным фонтаном с фигурами Нептуна и Тетис, шаловливо обрызгивавшими людей струйками воды. К саду примыкал античный храм с колоннами, выкрашенными под цвет драгоценных камней, а сеть, накрывавшая храм, превращала его в птичник, где пели и прихорашивались экзотические птицы из Европы и Африки.

Была и лесная охота с травлей оленей и косуль. По возвращении их встретил Вудвоз — дикий лесовик, покрытый листьями и мхом, который тоже вознес хвалу королеве.

Было особое представление, воссоздававшее исторические набеги датчан на Восточную Англию сотни лет назад. Один день был посвящен «сельским радостям» с шутливой свадебной процессией, театрализованными танцами в костюмах героев легенды о Робин Гуде и турниром, где всадники поражали копьем мишень, прикрепленную к столбу. Потом устроили жестокую схватку на арене с тринадцатью медведями и сворами мастифов. Еще один день предназначался для «королевской церемонии», во время которой пятерых человек произвели в рыцари и королева прикоснулась к девяти страдающим от «королевской болезни», дабы излечить их от золотухи.

По вечерам устраивали банкеты, на одном из них подали более трехсот разных блюд. После этого наступало время фейерверков, которые не только озаряли небосвод, но и не гасли, когда попадали в озеро, так что вода начинала светиться. Был маскарад на французский манер и выступление итальянского акробата, у которого как будто отсутствовали кости и он состоял из одних сухожилий.

Самым поразительным и живописным событием стало водное представление под названием «Освобождение Озерной Дамы» с русалкой с двенадцатифутовым хвостом, Тритоном и Арионом, спешившим на помощь на необычном дельфине с хором и оркестром внутри. Когда Арион приблизился к королеве, сидевшей в седле, он встал на спину дельфина и начал свою речь.

— О прекраснейшая и драгоценнейшая! — воскликнул он. — О несравненная богиня!

Последовала долгая пауза. Русалка подавала ему знаки, но он продолжал стоять как столб. В конце концов он зарычал и сорвал маску.

— Я не Арион, а всего лишь честный Гарри Голдингхэм! — крикнул он.

Королева расхохоталась и объявила, что эта забава была самой лучшей.


Семнадцать дней закончились, и делегация стала готовиться к отъезду. Даже погода исполнила их желания, и не случилось ничего необычного или неприятного, как и обещал Юпитер.

Главный эконом Елизаветы уже отправился в Чартли, поместье графа и графини Эссекских.

— Пожалуй, я еще ни разу не ездила дальше на север, — сказала Елизавета. — Хотя это всего лишь сто двадцать миль от Лондона.

— Куда мы направимся после Чартли? — спросил Хаттон. — Еще дальше на север?

— Возможно. — Примерно в тридцати пяти милях от Чартли оставался Бакстон. Бакстон, где находятся целебные источники… и Мария, королева Шотландии.

«Я могу отправиться туда и наконец увидеть ее, — подумала Елизавета. — Это будет не то же самое, что принимать ее при дворе в Лондоне. Это будет неожиданный и незапланированный визит, просто отклонение от расписанного маршрута… Если я встречусь с ней, то, наверное, заклятие в конце концов будет разрушено и она станет для меня обычной женщиной, а не символом».

«Утро вечера мудренее, — заключила она. — Я приму решение после завтрашнего отъезда».

На следующее утро, когда королевская свита проехала по мосту с опечаленными богами и богинями, которые попрощались с дорогими гостями, а купидон освободил стрелки часов, и они снова пошли по кругу, Елизавета оглянулась на высокие башни Кенилуорта и почувствовала себя так, словно покидала Камелот.

Лесной бог Сильван появился из-за деревьев и продекламировал стихи, выражая свою безмерную грусть от разлуки с ними и обещая удвоить количество оленей в лесу и обеспечить вечную весну в садах, если они останутся. Из беседки, сплетенной из остролиста в конце аллеи, появился актер, который назвался Страстным Желанием, посланником Небесной Палаты, и тоже умолял их остаться.

Под его нарядом Елизавета могла различить рослого уроженца здешних мест — вероятно, фермера или кузнеца. Он вспомнила и Гарри Голдингхэма, игравшего Ариона, и его вспыхнувшее от смущения лицо, когда он забыл свои реплики. Наверное, не стоит пристально всматриваться в персонажей мифов и легенд.

— Я не поеду дальше на север, — внезапно обратилась она к Хаттону.

Нет, она не поедет в Бакстон; ей будет лучше не видеть Марию.

XV

Стен очень не любил помогать своему деду заниматься ежедневной рутинной работой во дворе Драгсхольма. Все занятия были неприятными: уборка навоза, кормежка мастифов и мулов, необходимость заглядывать под виселицы и проверять, не завелись ли там змеи или мелкие хищники. Но его семья всегда отвечала за содержание внутреннего двора, и однажды он тоже возьмет на себя эту обязанность.

Сегодня утром запах моря чувствовался особенно сильно — его принес ровный ветер со стороны океана. На дворе стоял апрель, и небо было пронзительно-голубым. Земля пробуждалась от зимней спячки, и уже распаханные поля источали характерный аромат свежей почвы, обещавший лучшие времена. Разгуливая по двору, Стен по крайней мере радовался, что работает на улице. Как ужасно было бы никогда не выходить наружу и выполнять всю работу за столом в комнате, словно школьный учитель, гравер или ростовщик! Или ничего не делать, а просто быть там.

— Дедушка, мы будем кормить заключенных сегодня утром? — внезапно спросил он. Это была худшая работа из всех. Он ненавидел подсовывать деревянные тарелки под двери и слышать звяканье кандалов, когда кто-то тянулся к ним.

— Да, скоро мы займемся этим. Скажи повару, чтобы подготовил порции и нарезал хлеб.

Заключенные получали хлеб, эль и объедки из гарнизонной столовой.


Час спустя Стен тащился за своим дедом со стопкой полных тарелок. Перед каждой дверью — массивной, крепко запертой на замок и с задвинутым засовом — находился маленький желоб, достаточно широкий лишь для того, чтобы просунуть тарелку.

— Еда! — кричал его дед, и тогда заключенный просовывал в желоб старую тарелку и получал новую. Иногда они слышали бормотание и замечали костлявые пальцы на краю тарелки, но никогда не видели лиц. В каждой двери имелся маленький глазок, через который стражник мог проверить расположение заключенного, чтобы не оказаться застигнутым врасплох при необходимости открыть дверь. В другое время глазками не пользовались.

Но был один заключенный, которого им доводилось видеть. Этот находился в подземной темнице, и его тарелку нужно было опускать на подставке и подталкивать шестом к столбу, где он мог дотянуться до нее. Внутри было совершенно темно, и тюремщикам приходилось зажигать фонарь, чтобы видеть, что они делают. Человек, привязанный к толстому столбу, за пять лет своего заключения постепенно превратился в животное. Стен помнил то время, когда этот человек носил нормальный костюм и говорил обычные слова, но тогда ему едва исполнилось пять или шесть лет, и возможно, он ошибался. Возможно, это были не настоящие воспоминания, а часть истории, которую ему рассказывали.

Но теперь, по словам его деда, тот человек совершенно обезумел, и это случилось уже давно. Он зарос волосами, словно обезьяна, рычал и скрежетал зубами. Иногда он выл, запрокинув голову, но обычно хранил молчание и без устали расхаживал взад-вперед по бесконечному полукругу вокруг столба, насколько позволяла цепь. Пол вокруг покрывали его собственные испражнения, но он протоптал там тропу… Когда поднимали крышку на потолке темницы и свет проникал внутрь, он вздрагивал и прикрывал рукой глаза, которые покрылись тусклой пленкой и почти ничего не видели, но потом он все равно останавливался и смотрел прямо на свет. Он был обнажен; его одежда давно сгнила, и казалось, он не понимал, как надеть новую, которую приносил дед Стена. Ее пришлось свалить в кучу возле него, и в конце концов там угнездились крысы, порвавшие ткань и растащившие ее по углам. Его нагота не так бросалась в глаза из-за волос и грязи, но Стен всегда разглядывал его гениталии, которые были видны и по-прежнему выглядели как у человека.

Этим утром дед Стена поддел каменную крышку и поднял ее, а Стен зажег фонарь и начал медленно опускать его, ожидая услышать вой, как это иногда случалось, но внизу царило безмолвие. Потом он прикрепил веревку к тарелке и также спустил ее. Затем просунул голову в отверстие, чтобы подтолкнуть тарелку, и увидел, что человек неподвижно сгорбился у столба. Он постучал шестом по тарелке, пытаясь привлечь его внимание.

— Пошли, — сказал его дед, готовый закрыть крышку.

— Нет, — ответил Стен. — Он не шевелится.

Дед хмыкнул, взял шест и изогнулся, чтобы ткнуть в заключенного, но не добился никакой реакции. Тело человека словно одеревенело.

— Мне придется спуститься туда, — проговорил он Стену. — Позови стражника.

Когда подошел стражник с лестницей, они, вооружившись мечами и пистолетами, осторожно спустились в каземат. Они обошли заключенного с двух сторон и снова начали тыкать в него, но он не двигался с места. Какое-то время они стояли молча. Стен видел, что никому из них не хочется подойти еще ближе из опасения, что безумец внезапно набросится на них. Наконец дед вздохнул и сделал несколько шагов вперед. Он медленно протянул руку и прикоснулся к заросшей щеке заключенного.

— Труп, — сказал он и отдернул руку, когда человек завалился на бок. — Никаких сомнений.

— Почему? — спросил стражник.

Дед окинул взглядом темницу, потом посмотрел на столб с цепью.

— От отчаяния, — наконец ответил он. — Он протянул дольше, чем кто-либо из сидевших здесь. Но даже граф Босуэлл не мог вечно выносить это.


Мертвый граф Босуэлл неожиданно приобрел почетный статус, подобающий его титулу. Его изъязвленную волосатую ногу освободили от кандалов, а окоченевшее тело подняли наверх, где обмыли, побрили, постригли и облачили в поспешно купленный наряд джентльмена.

Затем тело поместили в широкий дубовый гроб, при этом его голову уложили на белую атласную подушку и покрыли лучшей льняной тканью с зеленой шелковой подкладкой. Его руки аккуратно сложили на груди, и дед Стена принял участие в почетном обряде дележки ценностей умершего заключенного. Однако на нем ничего не было, кроме кольца с эмалевой отделкой, где кости чередовались со слезами. Тем не менее дед забрал его. Он поднес кольцо к глазам и внимательно рассмотрел.

— Мне говорили, что это обручальное кольцо, полученное им от королевы Шотландии, — сказал он. — Если это так, то обещание сбылось.

— Не храни его у себя, дедушка! — воскликнул Стен. — Кто захочет носить такую вещь?

— Если бы я оставил кольцо на его пальце, то он бы не упокоился в могиле, а сейчас ему пора обрести мир и покой.

Дед надел кольцо себе на палец, и Стена передернуло.

— Ну вот, — проговорил дед, почти с нежностью натянув саван на плечи Босуэлла.

Граф выглядел не умиротворенным, а сердитым. Его рот был сжат в жесткую прямую линию, а на лбу виднелся слабый диагональный шрам, след какого-то сражения. Стен так и ждал, что он поднимется с боевым кличем и выхватит кинжал.

Дед закончил прикреплять саван, а потом закрыл крышку гроба и приколотил ее длинными гвоздями. Стражники вынесли гроб со двора и из замка — единственный раз, когда Босуэлл вышел из этих ворот. Его положили в ближайшей церкви Фаарвейль на мысу возле океана, где морские брызги долетали до белых стен, а колокольня служила маяком. Реформистский священник прочитал молитвы у гроба. Над склепом не осталось никакой надписи.

На следующий день Лоридсон приложил свой доклад к официальному расписанию и отправил уведомление правительствам Англии и Шотландии.


«Граф Босуэлл, некогда муж королевы Шотландии, умер 14 апреля 1578 года в королевской тюрьме Драгсхольм. Да смилуется Господь над его душой».

XVI

Мария напевала себе под нос, когда закончила полуденную трапезу и вернулась к шитью. Наступила середина мая, и выдался один из самых теплых и зеленых весенних дней, о которых она могла вспомнить. Все пошло в рост, как будто копило жизненную силу не месяцы, а целые годы. Крошечные листья выстреливали из почек, как пушечные ядра, ирисы и нарциссы выскакивали из-под земли и сразу же расцветали, а пожелтевшая прошлогодняя трава за одну ночь сменилась бархатистым ковром, таким нежным, что кролики с восторгом прыгали по нему и катались среди сочных ростков.

Мария оказалась не в силах противостоять всепобеждающему духу весны. Сегодня она будет сидеть на улице и отдаст должное дару новой жизни, полученному от Бога.

Чатсуорт предлагал приятные места для отдыха на свежем воздухе; Мария так часто посещала домик для отдыха, что его переименовали в «Беседку королевы Марии» в знак ее любви к нему. Этот день располагал к отдыху на складном стуле — разумеется, с вышитым сиденьем — и наслаждению эфирной легкостью, пронизывавшей все вокруг.

Нужно обязательно взять шляпу с широкими полями. Как хорошо снова надеть ее! Долгой зимой, когда Мария видела шляпу, висевшую на крючке, она казалась ей заброшенным выходцем из иного мира, единственным доказательством, что посреди льда и тьмы иногда наступает лето.

«Надежда — это соломенная шляпа у окна, покрытого инеем», — подумала она.

Она собиралась отправиться прямо к беседке, но вокруг было так много цветущих деревьев и кустарников, что ее потянуло к ним. Кусты крыжовника покрылись мелкими цветами, распускалась виноградная лоза, жимолость усыпали кремовые соцветия, источавшие характерный аромат, который, несмотря на его силу, невозможно было запечатлеть в парфюмерной эссенции.

Мария закрыла глаза и направилась к кусту жимолости, руководствуясь только запахом. Он был таким крепким, что будто наполнял ее тело энергией, когда она вдыхала его, и опьянял своей воздушной магией.

Когда запах совершенно окутал ее, она открыла глаза и увидела, что стоит прямо перед кустом. Она протянула руку, сорвала одно из трубчатых соцветий и понюхала его. Сладкий вкус нектара смешивался с ароматом и сливался с ним в единое целое.

Жимолость также привлекала пчел. Марию завораживало движение многочисленных насекомых, менявшихся местами возле каждого цветка и издававших сонное гудение. Это была настоящая колыбельная весны.

Она не слышала шагов, пока Шрусбери не оказался в десяти футах от нее. В первый момент она подумала о том, каким грустным, изможденным и неуместным он выглядит посреди природы. «Люди не всегда так же хорошо сочетаются с временами года, как животные», — подумала она.

— Добрый день, дорогой граф Шрусбери, — с улыбкой поздоровалась она в надежде на ответную улыбку. Но он продолжал идти, плотно сжав губы.

Потом он напряженно уставился на куст жимолости, словно хотел увидеть что-то скрытое внутри. Мария проследила за его взглядом, но увидела лишь яркую сине-черную бабочку, порхавшую рядом.

— Я принес известие, которое опечалит вас, — наконец произнес он.

Внезапно она поняла, о чем он собирается сообщить. Ей хотелось крикнуть: «Нет, нет, молчите, я этого не вынесу!» Вместо этого она промолчала. Казалось, бабочка неподвижно зависла над кустом.

— Граф Босуэлл умер, — тихо, но твердо сказал Шрусбери. Мария видела, как он потянулся к ней, чтобы взять ее за руки и как-то утешить или хотя бы не дать ей упасть, но потом отступил. Ему не позволялось прикасаться к ней.

— Сегодня утром я получил эту новость от Сесила. Король Фредерик уведомил их, как только получил известие от… из Драгсхольма, — продолжил он.

Время словно застыло на месте. Все остановилось. Хотя крылья бабочки подрагивали и она в конце концов опустилась на куст, это не напоминало настоящее движение. Не было вообще ничего.

— Как он умер? — спросила Мария.

«Раньше я уже произносила эти слова. Когда-то я спросила: „Как он… как он получил смертельную рану?“ Тот юноша сказал мне, и тогда я тоже умерла. В Джедбурге, много лет назад. Но он не умер, он выжил. По воле Провидения он выздоровел, вернулся ко мне, и тогда началась наша настоящая жизнь… Можно ли дважды воскреснуть из мертвых или первый раз был лишь сном?»

— Мирно, миледи. Он умер спокойно, во сне. Когда стражники принесли еду, они обнаружили его лежащим на кровати с улыбкой на лице.

Слава Богу, Слава Богу, Слава Богу…

— Он болел? — почти шепотом спросила она.

— Насколько мне известно, нет.

— Он… его уже похоронили?

«Те же слова, те же вопросы, но теперь я должна услышать другой ответ. Его должны отправить сюда, где я смогу приходить на его могилу».

— Да. Его похоронили в маленькой церкви неподалеку от Драгсхольма.

Мария вскрикнула. Он ушел, его отобрали у нее. Она не могла присутствовать на его похоронах или хотя бы увидеть его могилу.

Шрусбери ничего не мог поделать с собой; он нарушил протокол, обнял ее и прижал к себе, пока она сотрясалась от рыданий.

— Утешьтесь, миледи, — сказал он. — Он не страдал. С ним хорошо обращались, его нормально кормили и ухаживали за ним. Его комната находилась недалеко от моря, которое он любил, и его похоронили там, где он может слышать его шум. Он может целую вечность слушать песню волн.


«15 мая, год Господа нашего 1578-й.

Я сижу здесь, держу перо, смотрю на бумагу, собираясь написать слова, но не могу. Написать их — значит сделать их реальными. Не написать их — значит носить их в себе каждую секунду. Если я напишу их, облегчит ли это мое бремя? Или удвоит его, потому что знание будет находиться в двух разных местах?

Одиннадцать лет назад в этот день я сочеталась браком с лордом Босуэллом. Мы всего лишь месяц прожили как муж и жена. Остальное время — десять лет и одиннадцать месяцев — мы провели в разлуке, находясь в разных тюрьмах и в разных странах без какого-либо законного на то основания, кроме того, что мы являемся теми, кто мы есть. Мы поклялись в верности друг другу до самой смерти; теперь смерть пришла и разлучила нас навеки.

Мой лорд, мой муж и моя любовь, Джеймс Хепберн, граф Босуэлл, умер.

Ну вот. Я написала это.

Я не почувствовала себя лучше, и мое бремя никуда не делось.

Шрусбери сообщил мне об этом два дня назад. Он говорил со мной наедине. Он был очень добр, и я видела, как он расстроен. Но я благодарна, что он нашел в себе мужество сделать это. Я уже получила подтверждение из Дании. Он сказал, что Босуэлл не оставил личных вещей и не было ничего, что он мог бы завещать мне. По его словам, он не страдал и умер во сне.

Как мог Босуэлл умереть во сне? Я не могу представить, что он так ослаб и пал духом; я всегда думала, что он встретит смерть как воин. Но смерть — подлая тварь и застает нас врасплох. Она радуется, когда обманывает нас и лишает того конца, который мы уготовили себе. Она навевает смертный сон на воинов, предлагает доверчивым чашу с ядом или вонзает нож в спину, насылает смертельную болезнь на здорового человека, заставляет замолчать мудреца. Мученики на костре надеются на смелые слова и добрый пример, но часто гибнут бесславно или даже отрекаются и спасают свою жизнь.

Босуэлл умер.

Может ли он видеть меня сейчас? Может ли он находиться в этой комнате и наблюдать за мной? Мог ли его дух прилететь сюда, освободившись из тюрьмы? О, если бы это было правдой!

Когда Шрусбери сказал о его смерти, я ощутила холодный ползучий паралич, как будто сама жизнь в моих членах совершенно прекратилась. Мои зубы непроизвольно застучали, несмотря на теплый весенний день. У смерти ледяная хватка, пальцы из сосулек, руки из свинца, и я ощущала ее присутствие во мне и вокруг меня. Я отправилась в постель и лежала там, дрожа и глядя в потолок.

Это было так же, как давным-давно в Джедбурге, когда я едва не лишилась жизни. Тогда я тоже лежала холодная и неподвижная, и мое состояние ухудшалось с каждой минутой. Если бы я умерла в Джедбурге!

Но Бог пощадил меня ради этого несчастья. С тех пор я имела лишь несколько счастливых моментов, и большинство из них вместе с Босуэллом. Теперь он ушел, и мы больше никогда не увидимся на этом свете.

Видит ли он меня сейчас? Увижу ли я его снова после смерти?

Полуденное солнце, не отбрасывающее тени, светит над землей, которую я вижу из окна. Смерть кажется наиболее безжалостной при ярком свете дня. На закате или в полночь — тогда, может быть, я написала бы больше. Сейчас я не могу этого вынести».

«Прислуга спит, но я оставила в изголовье маленькую свечу. Писать в постели довольно трудно, но я не хочу вставать. Только здесь я могу чувствовать себя в безопасности. Окно открыто, и в комнату задувает холодный ветер, от которого меня бросает в дрожь. Смерть у себя дома, это ее час. Я могу приветствовать ее и исполнить „Гимн смерти“ Ронсара. Если я сделаю это, будет ли она добра ко мне? Дарует ли мне присутствие моего любимого, освободит ли его от своей безмолвной хватки, позволит ли ему подойти ко мне?

Смерть — самый жестокий тюремщик. Ее не подкупить, не убедить и не смягчить никакими мольбами. О смерть, пожалуйста, хотя бы на одно мгновение… Однажды ты забрала его у меня, но потом отпустила. Сделай это еще раз!

Я почувствовала присутствие мужа в этой комнате, он звал меня, побуждал встать с постели и последовать за ним. Но когда я осознала это, то испугалась, как никогда в жизни. Я говорила себе, что это лишь Босуэлл, который никогда не причинит мне вреда, но каким-то образом смерть превратила его в нечто иное, невыносимое для меня. Поэтому я ждала, обхватив руками колени, пытаясь набраться мужества и следовать зову либо понять, что он существует лишь в моем воображении, и успокоиться. Но я не могла сделать ни того, ни другого. Он присутствовал здесь, он звал, но я застыла и не могла пошевелиться. Я не видела никакого движения; присутствие обращалось прямо ко мне, в моем собственном разуме.

Босуэлл, я подвела тебя. Прости меня. Я смертный человек, и я боюсь».


Мария осторожно закрыла дневник. Ее сердце громко стучало даже после того, как она написала эти слова. Она думала, что их вид успокоит ее, и в некотором смысле так и случилось. Но комната, погруженная в непроглядную тьму, давила на нее так, словно она находилась в гробнице. Ей не хотелось оставаться в постели, где придется либо вытянуться во весь рост и провести ночь без сна, либо мучиться кошмарами.

Она медленно подошла к стулу у камина, где Мэри Сетон обычно оставляла свою шаль. Шаль действительно висела там; Мария закуталась в нее и направилась к прихожей. Босые ноги шагали беззвучно, и пол оказался не настолько холодным, чтобы заставить ее вернуться к кровати и поискать шлепанцы. Она решила посетить свою маленькую часовню и помолиться. Может быть, тогда темнота будет не такой зловещей.

Когда она вошла в прихожую, то с удивлением увидела отблески света из соседней комнаты и услышала приглушенный звук мужских голосов. Она думала, что все давно спят. Может быть, стражники никак не угомонятся в эту теплую весеннюю ночь? Меньше всего ей хотелось, чтобы они увидели ее; она должна остаться одна. Мария на цыпочках двинулась вперед, когда услышала имя:

— …Босуэлл.

Она остановилась, словно уткнувшись в скалу. Само его имя как будто обрушило, перевернуло мир вверх дном. Никто, кроме нее, не имел права произносить его.

«Как они посмели?» — сердито подумала она, но потом изумленно замерла.

— Говорят, он был мертв уже несколько дней, — произнес знакомый голос.

— Кто нашел его?

— Какой-то мальчишка, который меняет солому. Они держали его в такой глубокой темнице, что никто не мог даже приблизиться к нему.

Это был Бабингтон… Энтони Бабингтон!

— Он совершенно потерял рассудок и жил на цепи, как дикий зверь. Но думаю, потом тьма взяла свое. Только подумайте — пять лет жить в абсолютном мраке!

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть друг, который помогает Сесилу с его корреспонденцией, — ответил Бабингтон. — При дворе шепчутся об этом и передают всем, кто хочет знать… всем, кроме королевы Марии. Бедная леди, ей бы стало только хуже. Шрусбери представил дело так, будто он мирно умер в уютной постели. Но так будет лучше.

— Так что с ним случилось на самом деле? — настаивал другой голос.

— Говорю же, его просто нашли мертвым. Посветили туда, а он сидит и уже окоченел. Но он обезумел задолго до этого. Говорят… — он доверительно понизил голос, и Марии пришлось задержать дыхание, чтобы расслышать слова, — говорят, он боролся и бросался на столб, к которому его приковали. В конце концов он успокоился и сидел тихо, так что о нем позабыли. Еще говорят, он весь зарос волосами и грязью…

Схватившись за голову, Мария побежала в спальню, как будто это могло прогнать боль и заставить ее забыть об услышанном. «О любовь моя, я не могу вынести этого! — Она плакала на бегу и шаталась от отчаяния. — Я не могу, не могу! Лучше бы я умерла вместо тебя! О любовь моя, жизнь моя, душа моя!»

XVII

«15 июля, год 1579-й от Рождества Господа нашего. День святого Свитина Винчестерского.

Здесь верят, что если в день святого Свитина пойдет дождь, то он будет идти еще сорок дней. Кажется, это связано с ливнем, когда тело святого было потревожено против его воли в 971 году. Здесь есть много забавных верований. Сегодня утром Энтони Бабингтон рассказал мне об этом после того, как все проснулись под звуки дождя.

Когда здесь начинается дождь, он часто бывает проливным. Небо чернеет, гремит гром, и сверкают молнии. Воды так много, что земля не может впитать ее. Она потоками льется в подвалы и превращает дороги в болота. В Шеффилд-Манор, где мы проводим лето, дробь дождя на листьях старых дубов в парке похожа на стук копий по щитам римских солдат.

Энтони пришел попрощаться со мной. Еще один человек покидает мою жизнь — человек, о котором я заботилась. Один за другим, все они уходят от меня. Энтони поступает правильно: он молодой, готов повидать мир.

— Я отправляюсь в Лондон, — сказал он. — Но как вы знаете, я вернусь, когда вступлю в права наследства, а оно весьма солидное. Но я никогда не откажусь от своих принципов, миледи, не отрекусь от вас или от истинной веры. На самом деле я буду искать себе жену-католичку. Уже пора.

Я посмотрела на него. Он стал еще более красивым, чем когда был подростком, и любая женщина сочла бы его привлекательным. Его отец давно умер, и он был гораздо более свободен в выборе, чем многие другие.

— Я буду скучать по тебе, Энтони, — ответила я. Опять эти слова прощания! — Но меня утешает мысль о том, что ты будешь верен истинной церкви. Бог знает, это становится все труднее.

— Да, но, кроме того, я смогу более деятельно участвовать в ваших планах, — сказал он. — Есть планы…

— Тише, Энтони! — перебила я. — Не связывайся с ними. Только не сейчас.

Мне хотелось добавить: „Не рискуй своей жизнью, прежде чем не распробуешь ее на вкус“.

Он выглядел разочарованным. Если он думал, что я буду аплодировать его замыслам, то глубоко заблуждался. Такие занятия становятся все более опасными. После моего прибытия в Англию положение католиков значительно ухудшилось. Очевидно, Елизавета надеялась, что, когда старые священники умрут, католицизм умрет вместе с ними. Но некоторые особенно упорные изгнанники основали католическую семинарию в Дуэ для подготовки новых священников. В 1575 году они тайком приехали в Англию, и внезапно множество католиков, послушно посещавших англиканские службы, перестали это делать, а молодые люди обращаются в католичество. Эти священники ходят от дома к дому, служат мессу, принимают исповеди и проповедуют. Старые католические семьи, такие, как семья Энтони, образовали тайную сеть домов-убежищ, где можно прятать единоверцев. Они даже нанимают специально обученных каменщиков и плотников, которые сооружают хитроумные укрытия. Как любая запретная вещь, католицизм теперь стал привлекательным для молодежи, ищущей приключений. В Оксфорде особенно сильны католические настроения.

Я знаю Энтони, и мне известна его склонность к рискованным поступкам. Возможно, он видит себя лидером гонимых английских католиков, который прячет их у себя, наставляет и ссужает им деньги. Он честолюбив и хочет быть предводителем, а не последователем.

Энтони пристально посмотрел на меня.

— Я собираюсь изучать юриспруденцию, — наконец сказал он.

— Хорошо, Энтони. Это даст тебе прочную основу.

— В Англию приезжают иезуиты, — заметил он. — Это многое изменит. Они возглавят движение, и больше не будет надобности трусливо прятаться по углам. О нет, у них так не принято!

— Энтони, я надеюсь, что они не приедут, — сказала я. — Новый папа Григорий XIII уже достаточно разбередил английский патриотизм своим злополучным вторжением в Ирландию. Вытеснение англичан было крайне неудачной затеей. Это навсегда разрушило защитный аргумент служителей церкви о том, что их деятельность не связана с политикой. Теперь англичане видят в них вражеских шпионов.

— Папа Григорий по крайней мере отозвал буллу, отлучившую Елизавету от церкви, — возразил Энтони. — Это должно было порадовать их.

— Нет, стало только хуже, — ответила я. Энтони выглядел растерянным (все же он еще очень наивен в политическом отношении), поэтому я объяснила: — В своем Explanatio он говорит, что булла не является обязательной, „за исключением тех обстоятельств, когда станет возможным ее публичное исполнение“. Иными словами, католики могут делать вид, будто они подчиняются королеве, но лишь до вторжения армии, которая свергнет Елизавету.

— Ну и что? — высокомерно спросил он.

— Таким образом, когда католик клянется в своей преданности, теперь это ничего не значит; он всего лишь тянет время. Папский указ делает нас лицемерными изменниками.

— Только не вас! — воскликнул он. — Как королева может быть изменницей?

— Я имею в виду католиков. Будь осторожен, Энтони.

Но он беззаботно рассмеялся и ушел. Он молод и жаждет приключений.

Я хотела напомнить ему о казни Катберта Мейна, состоявшейся два года назад, и двух католических священников в прошлом году. Это были первые мученики, принявшие смерть за свою веру при Елизавете. Боюсь, они будут не последними».


«22 июля 1579 года.

На улице по-прежнему идет дождь, как и всю последнюю неделю. Земля так промокла, что лошади увязают в грязи, поэтому переписка идет очень медленно.

Жаль, что я не успела напомнить Энтони о других вещах, таких, как все более воинственная позиция Филиппа. Недавно он выпустил прокламацию, где обвинил Вильгельма Оранского в потрясении основ христианства в целом, и особенно в Нидерландах, и призвал к его смерти. Сначала убили лорда Джеймса в Шотландии, потом Колиньи во Франции, а теперь Филипп призывает казнить Вильгельма. Это и впрямь делает католиков похожими на убийц, которых боятся протестанты. Двое самых стойких лидеров реформистской веры уже убиты; неудивительно, что Елизавета боится за свою жизнь, а подданные стремятся защитить ее.

Для меня все это значит, что в их глазах я становлюсь все более похожей на опасную „змею, пригретую на груди“, как Уолсингем называет меня. Врагом, которого они приютили у себя. Но это они настояли на том, чтобы держать меня в плену, в то время как я просила и умоляла об освобождении».

* * *

«15 октября, год 1580-й от Рождества Господа нашего.

Возможно ли, что я так долго не обращалась к этой маленькой книге? Когда я только что приехала в Англию и получила ее в подарок, то думала, что пробуду здесь не больше года. Но сейчас мне приходится составлять много писем, а когда я заканчиваю, то больше ничего не хочу писать, так сильно ноют пальцы и немеют руки.

Эти письма — сколько их было? Достаточно для того, чтобы составить несколько томов, если собрать их вместе. И как грустно или забавно — в зависимости от того, кто их читает, — что во всех них говорится об одном и том же. В них заключенная просит об освобождении всех, кто может помочь ей. Ни одна уловка не осталась без внимания: там есть мольбы, призывы к сочувствию, к справедливости, к голосу крови и милосердию; там есть угрозы, как прямые, так и косвенные. Есть безумные обещания и предложения выполнить любую задачу. Но в конце концов ответ всегда был отрицательным. Поэтому, наверное, было бы лучше, если бы я просто записывала свои мысли для себя и потомков, чем стучаться в запертые двери и взывать к глухим.

Но нет, невозможно было хранить молчание. Всегда оставалась надежда, что, может быть, на этот раз… Постепенно мои воспоминания о том, каково быть свободной, тускнеют и отступают. Прошло уже тринадцать лет с тех пор, как меня увезли в Лохлевен. Говорят, что я утратила связь с миром, который быстро меняется, что я живу в прошлом, среди мертвых идей и умерших людей. Возможно, это правда, хотя мне все чаще кажется, что я обитаю в царстве вечности, в том времени, которое еще наступит. Когда я наконец преодолею страх смерти, ничто не будет удерживать меня здесь. Но пока этого не случилось, и я по-прежнему воспринимаю смерть как грубого надсмотрщика, который перевозит меня из одной тюрьмы в другую, как делают англичане, и отрывает меня от вещей, которые еще дороги мне.

Возмездие. Воздаяние. Возвращение долгов. За это ли я страдаю? Когда двери темницы впервые закрылись за мной — а все эти двери одинаковы, будь то в Лохлевене, в Карлайле, в Татбери, Уингфилде или Шеффилде, — я думала, что это так. Но теперь наказание, воздаяние, страдание, последствия грехов и недостатков, как это ни называть, продолжаются гораздо дольше, чем то, что послужило причиной. Нет никакой меры, не осталось никакой справедливости, и я продолжаю гадать: почему?

Иногда Шотландия кажется мне сном; даже сейчас, когда я оглядываюсь назад, она сбивает меня с толку. Говорят, на расстоянии вещи становятся более ясными, но Шотландия издалека кажется еще более туманной и нереальной. Она была моим испытанием, которого я не выдержала.

Разумеется, Шотландия продолжает существовать и остается опасным местом. В последнее время появилось новое обстоятельство, довольно предсказуемое, но повергшее лордов в панику. Король Яков взрослеет; ему уже четырнадцать лет, и у него есть собственное мнение. Им не так легко управлять, и он привлек своего французского родственника Эсме Стюарта на свою сторону, взбунтовавшись против опекунов. Они утверждают, будто Гизы прислали его с целью „развратить“ Якова, но, как бы то ни было, созрел очередной заговор и мятеж, после которого граф Мортон лишился поста регента и предстал перед судом. И за что? За гибель Дарнли.

Мортона казнили с помощью его любимого механизма для обезглавливания под названием „Дева“, где подвешенное лезвие падает на шею жертвы. Говорят, его назвали „Девой“ потому, что „хотя она ложится со многими мужчинами, еще никому не удалось справиться с нею“. Также говорят, что это устройство работает гораздо чище и надежнее, чем обычный палач. Так сгинул этот злодей, мой старинный враг.

Теперь, когда Яков освободился от Мортона, возможно, мне удастся связаться с ним. Все эти годы его опекуны мешали нам общаться друг с другом. Конечно же, теперь он выслушает свою мать. У меня есть предложение, которое пойдет на пользу нам обоим».

* * *

«11 июня, год 1582-й от Рождества Господа нашего.

Мне пошел сороковой год… как жутко это звучит! Я не первая, кто удивлен внезапной „старостью“, но когда мне было пятнадцать, двадцать и двадцать пять лет, я думала, что молодость продлится вечно.

Недавно в Шеффилд приехал Николас Хиллард[11], которого пригласили написать миниатюры Шрусбери и членов его семьи. Он создал и мою миниатюру. Я сразу же возненавидела ее. Женщина, которую он изобразил, — искаженный образ юной девушки, написанный Клуэ давным-давно во Франции. Она имеет те же черты, но они расплылись и смягчились, как перезрелая груша. Я часто видела такие груши, лежащие на тарелке. Они еще удерживают форму, но стали настолько мягкими, что сплющиваются в том месте, где лежат, а кожица выглядит распухшей. Кстати, они вкуснее всего, если съесть их сразу. На следующий день они становятся рыхлыми и покрываются пятнами.

Подумать только, я нахожусь в таком состоянии! И все же, глядя в зеркало, мне приходится признать, что портрет точно передает мои черты. По правде говоря, художник даже немного польстил мне. Мой подбородок толще, чем на портрете, а нос более острый.

Сорокалетняя женщина. Таких считают старыми жеманницами, ведьмами или распутными пожирательницами мужчин, жаждущими молодой плоти. Джанет Битон считали такой женщиной и даже элегантную Диану Пуатье. Обе они имели любовников на двадцать лет моложе себя: Босуэлла и Генриха II. Недавно я читала Чосера. Его „Батская ткачиха“[12] — ненасытная распутница, которая признается, что взяла в мужья двадцатилетнего юношу, когда ей было сорок лет. „Как говорили все мои мужья / Утробой шелковистой славлюсь я“ и „Перед парнем устоять не смог / Мой венерин бугорок“. Я краснею, когда повторяю эти слова, хотя думаю, Чосера это не смущало.

Полагаю, если бы я имела такие же наклонности, как у „Батской ткачихи“, то у меня под рукой был Энтони Бабингтон, хотя мне он всегда казался ребенком. Но несмотря на то, что Энтони восхищался мною и находил мое общество приятным, он никогда не смотрел на меня как на предмет страсти. Я слышала, что после отъезда в Лондон он заключил удачный брак с девушкой из католической семьи и сделал неплохую судебную карьеру. Потом он отправился во Францию и, насколько мне известно, связался с Томасом Морганом, моим представителем в Париже. Он по-прежнему жаждет приключений. Остается лишь надеяться, что он не станет добычей настоящих головорезов и солдат удачи.

Что касается „Батской ткачихи“, нельзя не упомянуть о самом поразительном, комичном и прискорбном ухаживании, которое сейчас происходит между Елизаветой и маленьким Франсуа, ребенком Екатерины Медичи. Их разница в возрасте составляет двадцать два года. Франсуа, которому исполнилось лишь шесть лет, когда я покинула Францию, приехал в Англию ухаживать за ней, и, судя по всему, она совершенно очарована им. Он единственный из многочисленных претендентов на ее руку, который на самом деле переправился через Ла-Манш и лично явился к ней. Поэтому, хотя он малорослый, рябой и склонен к истерикам, она находит его очаровательным. Она называет его Лягушонком, носит золотую заколку в виде лягушки с изумрудными глазами, цепляется за него и вздыхает.

Роберт Дадли не считает это забавным, но не смеет жаловаться. Он сам заключил тайный брак с Летицией, дочерью лорда Ноллиса, и королева пришла в ярость, когда секретарь Лягушонка сообщил ей об этом. Ее верный Робин наконец устал ждать и через семнадцать лет оставил свой пост. Некоторые считают, что она рассматривает брак с французским принцем лишь как разновидность мести, а другие называют это политическим решением. Скоро она уже не сможет рожать детей и, возможно, хватается за последнюю соломинку. Лично я сомневаюсь, что она хочет заполучить его в том же смысле, как „Батская ткачиха“. Но члены ее совета и половина ее подданных явно не хотят, чтобы „девственная королева“ оставила свой пост так же внезапно, как это сделал Роберт Дадли. Двадцать лет они убеждали ее выйти замуж, а теперь, когда это стало возможно, пришли в ужас.

А я? Если она выйдет замуж и родит ребенка, то мой сын уже никогда не унаследует английский престол. Но я не могу завидовать ее браку, хотя сама больше никогда не выйду замуж. Я умру вдовой Босуэлла, и таково мое желание.

Что касается Якова, то я выдвинула предложение, которое сейчас рассматривается: мы с ним будем править совместно по закону, принятому по решению парламента. Это подтвердит его королевский статус и обеспечит мне свободу. Думаю, есть реальная возможность, что мое предложение будет одобрено и все останутся довольны. Мои старинные враги в Шотландии мертвы: лорд Джеймс, Мортон, Леннокс и Джон Нокс. Они больше не могут препятствовать моему возвращению. И конечно же, англичане с облегчением избавятся от опеки надо мной.

Многое говорит против того, чтобы они перестали держать меня здесь. Мое заключение уже давно перестало служить какой бы то ни было цели. Вместо того чтобы обеспечивать их безопасность, оно лишь провоцирует заговоры и волнения. Я не виновата в том, что отношения между протестантами и католиками ухудшились до такой степени. Тем не менее мое присутствие здесь опасно и для меня, и для них. Я бессильна помешать безумцам строить планы и плести заговоры вокруг меня. Я заложница у моих собственных сторонников и страдаю из-за их намерений освободить меня.

Все-таки это случилось: кто-то откликнулся на призыв Филиппа и попытался убить Вильгельма Оранского в Нидерландах. К счастью, он выжил, но теперь стали опасаться за жизнь Елизаветы, так как она другой лидер протестантского мира. Кардинал Комо, государственный секретарь папского двора, в письменной форме объявил, что любой, кто убьет Елизавету, совершит благое дело. Он сказал: „Поскольку эта англичанка причинила так много бедствий католической вере, нет сомнения, что любой, кто отправит ее в мир иной с благочестивыми намерениями, не только не согрешит, но и получит заслугу перед Господом, особенно с учетом буллы о ее отлучении от церкви, выпущенной блаженной памяти Пием V“. Если римская курия рекомендует убийство, что думает об этом Князь Справедливости?

В ответ английский парламент издал ряд жестоких законов против католиков. Переход из англиканства в католицизм теперь приравнивается к государственной измене; любой, кто служит или слушает мессу, приговаривается к большому штрафу и году тюрьмы; крупный штраф также полагается каждому, кто отказывается посещать англиканскую службу.

Однако иезуиты продолжают прибывать в Англию, рискуя жизнью ради своей веры — не только своей, но и моей. Они основали тайную типографию и распространяют книги и памфлеты; несколько сотен экземпляров разошлись в Оксфорде, в этом храме академической науки! Недавно они достигли Шеффилда, и я имела удовольствие принять одного из них, отца Самери. Он заглянул ненадолго, но было настоящим благословением хотя бы один день находиться в его обществе. Однако я боюсь за него и его товарищей. Пусть Бог спасет и сохранит их.

В такой обстановке запустили „Священную инициативу“, как это теперь называется. „Священная инициатива“ — не что иное, как вооруженный захват Англии во имя католической веры. На этот раз в роли вдохновителей выступают мои родственники Гизы вместе с папой римским, Филиппом и английскими католиками в изгнании. Они предполагают вторгнуться в Англию с пятью тысячами испанских наемников под руководством молодого герцога Гиза. Здесь к ним якобы присоединятся двадцать тысяч англичан. Они утверждают, что освободят меня. Через моего тайного гонца Фрэнсиса Трокмортона, родственника Николаса Трокмортона, меня держат в курсе этих планов.

Кто я такая, чтобы перечить им? Они обещают освободить меня. Если двери моей темницы распахнутся, откажусь ли я выйти на волю? Уподоблюсь ли я святому Павлу и останусь в цепях? Нет, этому не бывать. Святого Павла бросили в темницу за его проповеди и его веру, в то время как я нахожусь в тюрьме без веских оснований — во всяком случае земных, а не духовных. Если такова воля Господа, то я подчинюсь. Но если нет, то никакая сила на земле не сможет удержать меня».

* * *

«15 августа 1584 года. Праздник Успения Святой Девы Марии.

Вчера я покинула Бакстон и боюсь, что уже не вернусь туда. У меня было предчувствие, что скоро все изменится… значит ли это, что я умру? Я шесть недель лежала в теплой целебной воде, позволяя ей лечить мои жесткие онемевшие конечности. Теперь я знаю, что уже не выздоровею, но могу лишь временно облегчить симптомы болезни. Дни проходили в лечебных процедурах, а вечером я возвращалась в свои покои и растирала руки и ноги оливковым маслом, смешанным с ромашковым настоем и розовой эссенцией, пока они не становились теплыми и мягкими. Потом я спокойно засыпала.

Мэри Сетон, которая всегда оставалась рядом, теперь тоже страдает от ревматизма и ходит на процедуры вместе со мной.

Я сижу у окна и гляжу на пустую улицу — пустую, потому что лишь немногим разрешается проходить мимо, пока я нахожусь здесь, чтобы какой-нибудь шпион или гонец не проскользнул незамеченным. Только поэтому я не могу оставаться здесь.

Но вчерашней ночью, когда я смотрела в окно, меня внезапно охватило желание написать прощальное послание на стекле. Я сняла с шеи алмаз герцога Норфолкского и нацарапала: „О Бакстон, о чьей славе поют молочно-теплые воды, быть может, я более не увижу тебя, прощай“. Я полюбила Бакстон, но умею прощаться. Я научилась прощаться со всем, чему радовалась или считала дорогим для себя. Теперь, как я сказала своим английским тюремщикам, осталось лишь две вещи, которые нельзя отобрать у меня: моя католическая вера и моя королевская кровь. Это и есть подлинная причина моего заключения.

Когда проезжаешь по сельской местности по пути в Шеффилд-Манор, красота летней земли дышит миром и покоем. Я помню, что во Франции в этот день всегда устраивали загородные процессии с образом Девы Марии, который проносили через пшеничные поля, словно корабль между волнами летнего урожая. Но в Англии нет ничего подобного. Когда мы проезжали через большой олений парк вокруг поместья — первоначально оно служило охотничьим домиком и летней резиденцией, — тени под огромными дубами были глубокими и холодными, как колодцы, приглашая нас остановиться и немного отдохнуть. Но, разумеется, никто не остановился. Мы должны проехать через высокие кирпичные ворота и вернуться в свои покои.


Мне разрешили отдохнуть, пока фрейлины распаковывают мои вещи, когда я получила нежданное и зловещее известие: Вильгельм Оранский был убит, застрелен в собственном доме бургундским агентом Филиппа. По выражению Шрусбери, „выстрел произведен с возмутительно близкого расстояния“.

— Это очень печально для меня, — сказала я.

— Но это не печалит ваших родственников Гизов, папу римского или иезуитов, которые шастают повсюду, и, разумеется, Филиппа Испанского. Ваших друзей!

— Они мне не друзья, — ответила я. Действительно, я перестала считать их друзьями. Все, что они могли дать, — это лишь обещания. Я начала подозревать, что они на самом деле не собирались помогать мне, что я стала лишь пешкой в их международной политической игре. Только они могли освободить меня, но не делали этого, потому что им не было до этого дела. А те, кому было дело до меня, — фанатичные роялисты и мелкие дворяне со старинными католическими корнями — оказались бессильны что-либо предпринять. Поэтому я умру здесь, в Англии, в башне, под охраной протестантских драконов.

— Конечно же, они ваши друзья. Если нет, то почему вы заигрываете с ними? Заговор Трокмортона… — Обычно грустные, глаза Шрусбери зловеще сверкали.

Да. Заговор Трокмортона. Так они назвали его в честь моего агента, схваченного и замученного Фрэнсисом Уолсингэмом. Он был связным между мною, испанским послом и заговорщиками в Европе, которые разрабатывали „Священную инициативу“.

— Мне просто сообщали об этом, — сказала я. — Я не предлагала ни советов, ни поддержки.

— Вы должны были сообщить об этом королеве Елизавете! Вам приходилось слышать о „недонесении об измене“? Это значит, что человек знает об измене и умалчивает о ней. Это преступление! — Он повысил голос, а его лицо исказилось от гнева. В последнее время Шрусбери заметно изменился: он одряхлел, сгорбился; он смертельно устал от неблагодарной задачи, возложенной на него королевой Англии. Понятным образом он чувствовал себя обманутым из-за того, что я осмелилась „строить заговоры“ у него под носом. Это был деликатный момент.

— Дорогой друг, давайте не будем играть словами. Речь идет о более значимой проблеме, которая появилась с тех пор, как меня незаконно задержали в Англии. Тогда я сказала сэру Фрэнсису Ноллису то же самое, что говорю и сейчас: „Если меня будут насильно удерживать здесь, вы можете быть уверены, что, как человек, пребывающий в отчаянном положении, я воспользуюсь любыми средствами, которые помогут ускорить мое освобождение“. Каждый заключенный пытается обрести свободу, а тюремщик старается не допустить этого. Но даже в этих рамках мы можем оставаться достойными людьми.

— Достойными? Они собирались убить Елизавету!

— Никто не советовал убить Елизавету.

— Этот Сомерфилд…

— Сомерфилд был безумцем, — перебила я. — Вы имеете в виду человека, который выступил из Уоркшира с намерением застрелить королеву и насадить ее голову на кол, называя ее змеей? Подобает ли монарху бояться такого человека? Мы трепещем от этой угрозы!

— Я уверен, что вы были бы только рады, если бы он достиг успеха! — заявил Шрусбери, воинственно выставив бороду.

Его слова глубоко оскорбили меня, но я старалась не показывать этого. Меня, потерявшую Риччио и Дарнли, жестоко убитых заговорщиками, мутило от одной мысли об этом. Убийство всегда отвратительно, будь то яд, пуля, кинжал или меч, даже если конечный результат выглядит желательным.

— Теперь вы клевещете на меня, — наконец сказала я.

— Вы не хуже других знаете, что происходит после смерти монарха! — Он едва не сорвался на крик. — Не разыгрывайте невинность передо мной! Все полномочия прекращаются вместе с ним: шерифов, советников, судей, магистратов, парламента. Единственная власть остается у наследника, следующего по очереди, а это вы!

— Тогда мне тоже нужно бояться убийц, — сказала я. — Вы в самом деле думаете, что мне позволят взойти на трон? Нет.

— Но вы думаете об этом!

— Разумеется, я думала об этом, а кто бы в моем положении не думал? Не называя имени своего преемника, Елизавета каждый день играет с судьбой.

— Потому что против нее строят заговоры? — Шрусбери вцепился в тему, как бульдог.

— Нет, потому что каждый прожитый день — это дар Божий. Мы можем умереть в любой момент от естественных причин. Ничто не предопределено.

— Зато совершенно ясно, что убийство быстрее и надежнее любых планов вторжения, которые требуют такой подготовки и координации, что в конце концов исчезают сами собой. А тайные письма и те, кто их передает, неизбежно оказываются раскрытыми, — добавил он, явно довольный собой.

— Благодаря вашему Уолсингему и его палачу в Тауэре, — сказала я. Они схватили Трокмортона, завладели его бумагами, пытали его, а потом казнили. Испанский посол, находившийся в центре заговора, был с позором изгнан из Англии. Теперь в Лондоне не осталось представительства Испании, и это означало, что вся моя переписка велась через Францию.

— Да, благодаря ему. И может быть, вас порадует новость о том, что иезуита Крейтона схватили голландцы, когда он плыл в Шотландию. Его кошель был набит документами о „Священной инициативе“. Он стал рвать их и бросать за борт, но знаете что? Ветер помог английской короне и отнес их обратно на палубу, где их собрали наши агенты. Как вам такая новость?

— Здесь уместны лишь метафоры: сама природа благоговейно склоняется перед Глорианой, Королевой фей.

— Вы смеете возводить хулу на королеву? — Он брызгал слюной.

— Елизавета — смертный человек, и никто не может богохульствовать в адрес смертного[13], — ответила я. — Поэзия не принадлежит к царству реальности. Боюсь, что вы, как и остальные, размываете черту между ними. Называйте ее Королевой фей, Глорианой, Астреей, Цинтией или как вам угодно — она в первую очередь политик, а не богиня. Кроме того, — я не удержалась от сарказма, — разве не богохульство с вашей стороны делать ее языческой богиней и создавать национальный культ „королевы-девственницы“?

— Скоро соберется парламент, и тогда мы решим, как лучше защитить ее. Могу заверить, вас там не ждет ничего хорошего!

— Друг мой, — сказала я. — Со мной не случилось ничего хорошего с того момента, как я сошла на берег в Уоркингтоне, оступилась и упала. С тех пор я так и не выпрямилась в полный рост. А теперь, — я попыталась смягчить тон, — теперь я уже не могу распрямиться из-за ревматизма. Правда, мое состояние заметно улучшилось благодаря вашему любезному разрешению отправиться на воды в Бакстон.

Шрусбери бледно улыбнулся. Он находился в затруднительном положении: мы не могли быть настоящими друзьями.

В результате у меня оставалась лишь одна надежда — совместное правление с Яковом. Это могло стать для меня почетным выходом из чистилища. Но если нет… тогда мне придется терпеть дальше, ибо пути Господни неисповедимы. Он властен над Елизаветой и надо мною, и Его воля свершится независимо от наших планов и усилий Уолсингема».

XVIII

— Пока эта дьявольская женщина жива, ее величество королева Елизавета не может быть спокойна за свою корону, а мы, ее верные слуги, — уверены в собственной жизни, — тихо сказал худой мрачный мужчина.

Он поднял миниатюру Марии, королевы Шотландии, и показал ее своему спутнику, словно талисман, обладавший чудотворной силой.

— Но, сэр Уолсингем, наша милостивая госпожа отказывается смотреть правде в глаза, — ответил Томас Фелиппес, главный агент Уолсингема. Фелиппес выглядел так, словно состоял из наполовину растаявшего свечного сала; его волосы и кожа жирно поблескивали, а лицо усеивали оспины, словно он подошел слишком близко к огню и начал таять.

Уолсингем взял другую миниатюру, вставленную в такую же рамку и даже написанную тем же художником, Николасом Хиллардом, и сравнил их.

— Она видит истину, — сказал он. — Но ее девиз — Video et taceo, «Я вижу и храню молчание». Она знала правду уже после злополучного заговора Ридольфи, а это случилось четырнадцать лет назад. Тогда парламент вполне обоснованно призвал казнить Марию, но королева не пожелала даже слышать об этом. — Он внимательно рассматривал портреты. — В конце концов, между ними есть определенное фамильное сходство.

Уолсингем вздохнул и откинулся на спинку стула. Он находился в своих лондонских апартаментах в самом центре огромной шпионской сети, созданной им для того, чтобы обеспечить безопасность ее величества. Обстановка была строгой, но практичной, как и сам Уолсингем.

— Вина? — предложил Уолсингем таким тоном, который подразумевал, что собеседник должен отказаться от своих слов.

Фелиппес обвел взглядом комнату. Он плохо видел вдаль, как будто перетрудил глаза, в течение многих лет сгибаясь над книгами и расшифровывая тайные послания. Он смутно различал аккуратные ряды ящиков, выстроенных вдоль стены, каждый из которых был снабжен табличкой: «Испания», «Англия», «Франция», «Италия», «Германия», «Нидерланды», «Византия», «Африка». В каждом ящике лежали письма и доклады, составленные агентами, работавшими в этих странах. Его начальник сумел обзавестись шпионами даже в парижском посольстве королевы Шотландии, и за последние десять лет он внедрил своих осведомителей в ее английскую свиту. На ящике с их депешами значилась простая надпись: «Змея», как он любил называть ее. В Англии агенты и осведомители Уолсингема находились повсюду: в портах, в лондонских тавернах и зарубежных посольствах.

Над рядами ящиков виднелась надпись «Искуснейший знаток секретов». Так его называл Сесил, и он гордился этим званием больше, чем рыцарским титулом, пожалованным в 1577 году за его шпионские успехи. Ниже красовался другой девиз: «Знание никогда не бывает слишком дорогим». Уолсингем хотел бы убедить в этом королеву; несмотря на бюджет своего ведомства, он оплачивал слишком много расходов из собственного кармана. Тем не менее он не жаловался. Знания и безопасность королевы не могли стоить слишком дорого.

— Есть лишь один способ побудить королеву к действию, — наконец сказал Уолсингем. — Нужно представить абсолютно надежные письменные доказательства участия Марии Стюарт в заговоре с целью убийства Елизаветы. Тогда ее можно будет судить и вынести приговор.

— Но именно это произошло с герцогом Норфолкским, — напомнил Фелиппес. Он откинул со лба влажную прядь соломенно-желтых волос. — И королева неоднократно откладывала исполнение приговора. Она согласилась казнить его лишь ради того, чтобы спасти королеву Шотландии. Он был жертвенным агнцем. Но ради кого она может сделать жертвенным агнцем Марию? Нет никого, о чьей защите она бы заботилась еще больше.

— Только о себе, Фелиппес, только о себе. — Уолсингем сложил ладони перед собой и монотонно заговорил: — Она не принесет в жертву королеву Шотландии до тех пор, пока не увидит в этом последнюю возможность спасти свою жизнь или свой трон. Именно поэтому мы должны убедить ее, что это действительно необходимо.

— Прошу прощения, я плохо слышу вас.

— Я сказал… — Уолсингем убрал руки. — Я сказал, что лишь в том случае, если она окончательно убедится в намерении Марии избавиться от нее, она ожесточится до такой степени, что убьет ее первой.

Фелиппес поморщился:

— Зачем говорить об убийстве?

— Казнь есть убийство, обставленное ритуалами. Это мирской вариант ненавистной католической мессы.

Фелиппес заморгал. Уолсингем собирался обрушиться с нападками на католицизм, и его нужно было отвлечь. Не то чтобы Фелиппес не соглашался с ним, но из его уст он услышал все это впервые. Его начальник был одержим этой темой.

— Люди пытались покончить с угрозой со стороны королевы Шотландии, но Елизавета снова защитила ее, — слегка раздраженно сказал он.

— Да. — Уолсингем сидел неподвижно, глядя в пустоту и думая о своем. — Тысячи верных англичан подписали «бонд о совместных действиях», где обещали защитить Елизавету ценой собственной жизни и убить Марию, если кто-либо снова попытается причинить вред ее величеству по наущению этой ядовитой змеи. Дальновидный поступок, особенно учитывая, что если станет известно о неизбежной гибели королевы Шотландии в случае покушения на Елизавету, то кто осмелится вступить в заговор с ней? Мотив был бы устранен заранее. Но Елизавета отказалась! И какими же оказались ее доводы? «Никто не должен быть наказан за грехи другого человека!» — Он всплеснул руками и презрительно скривился. — Как будто всех остальных ежедневно не наказывают за грехи других людей!

— Я могу это понять в том смысле, что сама Елизавета была отдана на милость других людей, прежде чем взошла на трон. Но она даже не позволила лишить королеву Шотландии права наследовать ее престол! Я не могу этого постичь; разумеется, она же не хочет, чтобы Мария наследовала ей? Католичка и к тому же заговорщица! Так почему бы не избавиться от нее?

Уолсингем покачал головой.

— Не знаю, — тихо ответил он. — Не знаю. Это великая загадка. После заговора Ридольфи она вступила в переговоры с шотландцами, чтобы отослать Марию к Мортону для суда и казни, но потом передумала.

— А теперь бедный Мортон сам упокоился в земле. Что ж, парламент разберется с этим вопросом во время следующей сессии. На этот раз они настроены воинственно и готовы покончить с иезуитской угрозой, а заодно и с Марией.

— Постепенно все становится ясным. Мы выкурили из страны оставшихся католических лордов-предателей, таких, как Пейджет и Арундел. Пейджет бежал в Париж и там присоединился к сторонникам королевы Шотландии. — Уолсингем тихо рассмеялся. — Кто предает один раз, предаст дважды.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался Фелиппес.

— Пейджет переметнулся на нашу сторону, — ответил Уолсингем. — Теперь он мой осведомитель. — Он встал, открыл ящик с надписью «Париж-змея», достал сложенный документ и передал Фелиппесу.

— Но это шифр, — возразил тот.

— Я думал, что нет шифра, который вы не смогли бы взломать. Мне казалось, вы даже видите зашифрованные сны!

— Это простой шифр, детская игрушка, — сказал Фелиппес. — Пожалуй, я смогу расшифровать его на ходу.

— Тогда сделайте это. — Уолсингем выпрямился и внимательно посмотрел на него.

— «Я слежу… за всеми депешами… и пока нет ничего нового. Гизы заняты… разграблением поместий Марии… После смерти ее дяди, кардинала…. не осталось никого… кто представляет ее интересы».

Фелиппес с гордой улыбкой протянул письмо своему начальнику. Тот улыбнулся в ответ:

— Отлично, просто отлично. И так быстро! Мои враги не зря боятся вас. Смотрите не переметнитесь к ним! Это стало бы тяжкой утратой. Да, как видите, королева Шотландии лишилась своих доходов. Французы устали содержать трех вдовствующих королев, оставшихся после Генриха II, Франциска II и Карла IX. Екатерина Медичи жаловалась, что «королева Шотландии владеет прекраснейшими розами во Франции», и поменяла ее богатые земли в Турени на менее ценные в другом месте. Это наполовину уменьшило доход Марии и резко ограничило ее возможности расплачиваться с заговорщиками, не говоря уже о щедрой раздаче милостыни здесь, в Англии. Время работает на нас, Фелиппес, время работает на нас.

— Мы можем говорить откровенно? — спросил Фелиппес. — Я опасаюсь делиться своими догадками, а иногда даже думать о них.

— Между нами не может быть никаких тайн. Они имеют место между мужем и женой, между любовниками, между матерью и ребенком, но никогда между главой разведки и его агентом. Говорите, прошу вас. Все, что вы скажете, останется между нами.

— Теперь, когда можно предположить, что королева Елизавета не родит наследника престола, поскольку французский ухажер остался ни с чем… кто станет наследником?

— Яков Шотландский, — ответил Уолсингем. — Он протестант и выказывает искреннее расположение королеве Елизавете, вплоть до того, что игнорирует призывы своей матери. Король Яков будет наследником Елизаветы.

— На улицах поговаривают, что королева Яков будет наследовать королю Елизавете, — Фелиппес хихикнул, но осекся под суровым взглядом Уолсингема.

— Прошу обойтись без шуток в адрес ее величества. Что касается Якова… Да, он проявляет злополучную предрасположенность Стюартов к фаворитам мужского пола. — Он поморщился. — По крайней мере его французский родственник бежал на родину. Это еще один удар для Гизов. Говорю вам, время работает на нас.

— Но не в том случае, если Яков согласится на совместное правление со своей матерью.

— Этого не будет. Как и все Стюарты, он стремится к единоличной власти. Он ничего не приобретет, если позволит матери присоединиться к нему. Она лишь досадная помеха для него, как и для Елизаветы и для всех остальных. Для нее больше нигде нет места, Фелиппес. А вы знаете, что происходит с человеком или вещью, для которой больше нет места?

Он рывком выдвинул ящик стола и достал письмо.

— Эти сведения устарели и больше не имеют значения. — Он выбросил письмо в окно, и оно упало на мостовую. Три лошади одна за другой проскакали по нему и втоптали его в грязь. — Вот что происходит. Все очень просто. Мы должны поддерживать порядок в наших ящиках, Фелиппес, и избавляться от бесполезных вещей.

Он встал и открыл другой ящик:

— Я аккуратно храню свои вещи. Все эти ящики снабжены замками, и позвольте заметить, что дубликаты ключей невозможно изготовить. Мастера, которые их сделали… больше недоступны для кого-либо. Окна зарешечены, и здесь есть только одна дверь. Я никогда не оставляю ее незапертой даже на мгновение; скорее я открыл бы корзину с ядовитыми змеями. Секундная небрежность может привести к пожизненному раскаянию. Вы меня понимаете, Фелиппес?

— Да.

— Я хочу сказать, что все в этой комнате имеет чрезвычайную ценность и надежно защищено. В этом ящике находится пример того, как я заставлю королеву Шотландии отправиться на улицу вслед за тем письмом, чтобы ее втоптали в грязь.

Уолсингем полностью выдвинул ящик и поставил его на стол. Подняв крышку на петлях, он извлек туфлю на высоком каблуке, бутылочку, молитвенник и небольшой отрез ткани.

— Несколько лет назад, точнее в 1575 году, мне представилась счастливая возможность пригрозить пытками Генри Коклину, лондонскому торговцу канцелярскими принадлежностями. Одной угрозы оказалось вполне достаточно. Он раскрыл мне секреты, которыми пользовалась королева Шотландии для передачи тайных сообщений. Разные глупости вроде этой.

Он поднял туфлю и поскреб каблук. Вскоре оттуда выпала круглая затычка, открывшая высверленную полость.

— И этой. — Он вынул пробку из бутылки и продемонстрировал такой же тайник. — Это было немного сложнее, так как содержимое следовало защитить от влаги.

Он похлопал по отрезу ткани.

— Это использовалось для невидимого письма с помощью квасцов. Как будто ради того, чтобы помочь мне, она также написала инструкции для всех своих адресатов. — Он покачал головой. — Должно быть, ей нравилось заниматься подобными вещами. Для нее это было чем-то вроде вышивания и помогало коротать время.

— Где вы все это достали? — спросил Фелиппес.

— Здесь и там, — ответил Уолсингем. — Объем ее переписки был поразительным. Естественно, чем больше она писала, тем больше посланий мы могли перехватить. Эта туфля получена благодаря ее переписке с леди Нортумберленд во времена «северного восстания». Отрез ткани находился под защитой французского посла, который думал, что он отправляет обычный подарок. Бутылку отобрали у иезуита, изображавшего виноторговца из Бордо, когда он прибыл в Дувр. Пока Энтони Бабингтон находился в ее свите, шифры цвели и множились, как нарциссы на весеннем лугу. Теперь он уехал и с такой же энергией строит заговоры в Париже, о которых нам своевременно сообщает Пейджет.

— Вам придется завести сундук для таких вещей, — заметил Фелиппес.

— Думаю, нет. Я наконец пришел к пониманию того, как уничтожить ее. Вы знакомы с тридцать пятым псалмом? «Ибо они без вины скрыли для меня яму — сеть свою; без вины выкопали ее для души моей. Да придет на него гибель нежданная, и сеть его, которую он скрыл для меня, да уловит его самого; да впадет в нее на погибель»[14].

Уолсингем махнул рукой в сторону своих экспонатов:

— Вот как мы поймаем ее. Ее ребяческая вера в подобные уловки послужит наживкой для нас. Все очень просто: мы перекроем ее каналы сообщения. Потом откроем один канал связи, который она будет считать абсолютно надежным. Мы задействуем все эти приспособления — шифры, бутылки с тайниками и так далее. Мы будем просматривать всю ее корреспонденцию. Рано или поздно появится очередной заговор, а когда она даст свое письменное согласие… — Он дернул головой, словно отгоняя надоедливую мошку.

— Заговор будет фальшивым?

— В этом нет необходимости. Сойдет и настоящий. Разумеется, поскольку мы с самого начала узнаем о нем, он будет безвредным. — Уолсингем стал укладывать вещи обратно в ящик. — Заговор Трокмортона хорошо послужил нам, так как раскрыл все ее возможности посылать и принимать тайные сообщения. Шрусбери слишком мягко и невнимательно обходился с ней. Пора заменить его кем-то по нашей рекомендации и заключить ее в настоящую тюрьму. Она будет заперта, как принцесса в башне, какой ее видят всевозможные поклонники, и перестанет получать любые письма. — Он вздохнул. — О, как она расстроится… и как счастлива будет, когда откроется «тайная» линия сообщения!

Уолсингем искренне рассмеялся — впервые с начала разговора.

— Осмелюсь предположить, это будет счастливейший день для нее… как и для нас.

XIX

Две женщины стояли на крыше Туррет-Хаус, небольшой квадратной башни, построенной на окраине охотничьего парка, и любовались октябрьским пейзажем.

Охота началась; внизу они слышали лай гончих, создававший свою особую музыку — музыку осени и жаркой погони. Шрусбери имел великолепную псарню, и сегодня все стаи находились в полной готовности. Там были длинноногие преследователи, такие, как шотландские борзые и гладкошерстные английские гончие, и охотники поменьше, которые преследовали добычу по запаху, такие, как бассеты и бладхаунды. Они звонко лаяли, предвкушая начало охоты, и рвались с поводков.

Маленькие терьеры и спаниели, собравшиеся у ног Марии, вторили более крупным сородичам, тявкая и возбужденно бегая вокруг.

— Нет, мои дорогие, вы не можете присоединиться к ним, — сказала Мария, наклонившись и пытаясь успокоить их. — Вы останетесь с нами и будете смотреть. Вы такие маленькие, что вас могут принять за убегающих зайчат.

Она взяла скайтерьера на руки и провела ладонью по его гладкой шерстке:

— Я знаю, что у тебя очень острый нюх; главный псарь говорит, что ты можешь идти по запаху, оставленному два часа назад. Но дело в том, дружок, что я не могу потерять тебя.

Она прижала его к себе; он был единственным оставшимся в живых из того выводка, который леди Босуэлл прислала ей почти десять лет назад. Она назвала его Армагеддоном, потому что эта кличка выглядела комичной для храброго маленького животного и потому что Босуэлл был прежде всего бойцом, жаждавшим последней битвы. Разумеется, все остальные укоротили кличку и называли его Геддоном, что звучало вполне невинно.

— Смотрите, Шрусбери обращается к нам! — воскликнула Мэри Сетон, стоявшая на крыше рядом со своей госпожой. Они перегнулись через парапет и посмотрели вниз.

Шрусбери, сидевший на боевом коне, махал им рукой.

— Мы вернемся после охоты и заберем вас! — крикнул он.

Мария помахала в ответ, показывая, что поняла его. Дворяне часто возвращались сюда, чтобы подкрепиться после охоты и рассказать о своих приключениях. Шрусбери недавно построил трехэтажную башню, которые вошли в моду в охотничьих парках, и роскошно украсил ее. На лепных потолках переплетались цветы из Франции, Англии и Шотландии, над каминами висели фамильные гербы, а оконные стекла покрывали геральдические узоры.

Охотники пришпорили лошадей и поскакали следом за возбужденными гончими, далеко опередившими их.

Мэри Сетон видела, как ее госпожа тоскливо смотрит им вслед. Раньше ей иногда разрешали выезжать на охоту, но преувеличенные новости — некоторые говорили, что она уезжала слишком далеко безо всякой охраны, — дошли до сведения Тайного совета, и Шрусбери получил строгий выговор за небрежность. Впрочем, теперь это не имело значения: Мария не могла ездить верхом из-за пошатнувшегося здоровья. Прошлым летом ее даже приходилось выносить на улицу на носилках, и она в лучшем случае могла мирно сидеть возле пруда с утками. Но Мэри Сетон знала, что каждый раз, когда Мария слышит лай собак и видит бегущую свору, она хочет отправиться за ними, забывая о своем нынешнем состоянии. Ее сердце, заключенное в стареющем теле, оставалось молодым.

«Как и мое, — подумала Мэри. — Мои суставы тоже болят, и я больше не могу нагибаться и носить тяжести».

Мария стояла на фоне ярко-красной и золотой осенней листвы и густо-синего неба над ними. Внезапно Сетон вспомнила, что видела это раньше… Но где?

— Эти цвета очень идут вам, — сказала она. — Яркие тона, такие же, какими пользовался Клуэ, когда писал ваш портрет.

Да, вот когда это было.

— Клуэ! — Мария негромко рассмеялась. — Это было давным-давно, в прошлой жизни. У тебя память настоящего ученого.

Она вздохнула и указала в сторону парка. Охотники почти скрылись из виду, но они все еще слышали лай гончих.

— Эти цвета гораздо более прекрасны, чем на любой картине. Давайте принесем скамью и посидим здесь.

Они устроились рядом на мягкой вышитой скамье. Обе были одеты в черное, и лучи послеполуденного солнца быстро согрели их.

Профиль Марии по-прежнему оставался четким и радовал взор; с годами он мало изменился. Мэри помнила его со вздернутым детским носиком еще до того, как он сформировался; она видела, как он гордо расцвел во Франции, стал более зрелым и строгим в Шотландии и наконец почти исчез под вуалями и широкополыми шляпами во времена изгнания. Но сегодня он был виден целиком, все еще красивый и обласканный солнцем.

«Я верю, что любой мужчина еще может полюбить ее, — подумала она. — Если бы только нашелся достойный… Но она больше никогда и никого не полюбит».

— Помнишь дубы вокруг Шамбора? — спросила Мария. — И как мы собирали листья в это время года и искали самые большие желуди, чтобы делать чашки для кукол?

— Да, когда мир был юным… Я никогда этого не забуду.

— Хотелось бы сейчас оказаться там.

— Вам бы хотелось, чтобы мы не уезжали из Франции?

— Нет, не это. Но я хотела бы, чтобы нам позволили вернуться. Когда-нибудь я все равно вернусь туда.

Как странно, что Мария так уверенно говорит об этом.

— Откуда вы знаете?

— Потому что такова моя воля. Я потребовала, чтобы меня похоронили в Реймсе, рядом с матерью и дядей, но боюсь, сама я не буду знать об этом путешествии.

— Не говорите так! — воскликнула Мэри Сетон.

— И ты будешь там, чтобы принять меня, — продолжала Мария.

— Что вы имеете в виду? — встревоженно спросила Сетон.

— Моя дорогая, я хочу сказать, что отошлю тебя во Францию еще до наступления зимы.

— Нет! Нет! Я не покину вас!

Мария повернулась и посмотрела на нее. В уголках ее губ появились морщины, а в их глубине таилась такая печаль, что Мэри поняла смысл выражения «душа смотрит на мир нашими глазами».

— Я твоя королева, не так ли? — спросила Мария. — Если я прикажу, ты уедешь.

Сетон бросилась на колени и обхватила ноги Марии:

— Тогда не приказывайте! Не отсылайте меня прочь!

Мария погладила ее по плечу. Ткань платья нагрелась от солнца.

— Я хочу, чтобы ты отправилась в аббатство Сен-Пьер. Моя старая тетя Рене по-прежнему там аббатиса, и она примет тебя. Ах, Мэри, ты почти так же больна, как и я. Я должна освободить тебя от этого бремени. Ты даже больше не можешь расчесывать мне волосы. Скоро все узнают, что они седые.

— Если вы можете оставаться здесь, то и я могу, — сказала Мэри Сетон. — Как я смогу уехать туда, куда вы так давно хотели попасть, и оставить вас здесь?

— Потому что тогда это будет почти так же, как если бы я сама оказалась там. И еще, Мэри… я не останусь здесь. Меня переводят в замок Татбери, и я не могу допустить, чтобы ты тоже отправилась туда. Моя совесть противится этому. Только подумай — вернуться во Францию, увидеть наших старых друзей и родственников, твоего дорогого брата… Ах, он ведь тоже пострадал!

— Да, лорд Сетон, раненый и попавший в плен после битвы при Лэнгсайде, отправился в ссылку во Францию, где так обнищал, что ему приходилось служить кучером.

— Неужели ты не хочешь встретиться с ним?

— Не так сильно, как остаться с вами.

— Это не твой выбор. Я велю тебе ехать, и ты уедешь до наступления холодов, пока не прекратилось морское сообщение.

Она взяла лицо Мэри в ладони и нежно погладила ее по щекам:

— Мы всегда были очень близки. Ты всю жизнь верно служила мне, даже наши матери были подругами — твоя мать вернулась из Франции вместе с моей, две француженки, вышедшие замуж за шотландцев. Теперь ты должна вернуть мое сердце во Францию. Когда ты уедешь, я буду чувствовать, что уехала вместе с тобой.

Мэри Сетон молча заплакала; слезы оставляли длинные дорожки на ее щеках.

— Пожалуйста, не плачь, — попросила Мария. — Я этого не вынесу. До сих пор вся моя жизнь состояла из разлук и прощаний, но сегодня я впервые делаю это по собственному выбору. Когда ты будешь там, под надежной защитой, среди близких и любимых людей, ты поблагодаришь меня. А у меня будет что-то, чем я смогу гордиться. — Она вздохнула. — Ты знаешь, что теперь они пытаются помешать мне даже раздавать милостыню? Но это не имеет значения. Мой доход настолько уменьшился, что у меня почти не осталось денег на подаяние. Франция стала совсем другой. «И восстал новый царь над Египтом, который не знал Иосифа»[15]. Все влиятельные люди, которых мы знали, уже умерли, и власть находится у тех, кто были детьми, когда мы уезжали из Франции. Маленький Анри стал королем! Другой маленький Анри теперь герцог Гиз. Они не помнят меня, а я их. Мое посольство там превратилось в кучку изгнанников, и не осталось никого, кто мог бы управлять моими хозяйственными делами. Боюсь, именно поэтому с нами так плохо обращаются. Кроме того, мои притязания во Франции кажутся странными; прошло уже более двадцати лет после моего отъезда.

— Только подумайте: мы уехали до начала религиозных войн во Франции, — сказала Мэри Сетон. — Они опустошили страну, и теперь многое лежит в руинах. Нет, даже если я вернусь во Францию, это будет не наша Франция, не та страна, которую мы любили.

— Она сгинула навеки. — Геддон заскулил и поскреб лапой платье Марии. — Что, тебе тоже грустно? Мой дорогой, ты старый и умный пес. — Она похлопала его по голове и потянула за уши, все еще забавлявшие ее после стольких лет. — Пожалуйста, скажи что-нибудь утешительное.

Геддон лизнул ее руку и встряхнулся.

— У собак хватает здравого смысла, чтобы не скорбеть и не предаваться меланхолии, — сказала Сетон. — Возможно, поэтому они так нужны нам. Интересно, в женском монастыре есть собаки?

— Думаю, да; во всяком случае, так было раньше. Разумеется, это тоже могло измениться.

Они смотрели, как солнце опускается к вершинам деревьев, посылая стрелы бронзового света. Над горизонтом появилась туманная дымка. Пейзаж был исполнен покоя, и природа безмолвно принимала окончание дня. Мария взяла Мэри за руку, крепко сжала ее, и дальше они сидели в молчании.

В наступающих сумерках они услышали отдаленный лай собак и поняли, что охотники возвращаются. Они соберутся возле башни, и наступит оживленная суета, пока дворяне будут спешиваться и отдавать слугам добычу для отправки на кухню.

Мария встала и посмотрела на приближающиеся огни; охотники зажгли факелы. Они пели и кричали, несмотря на усталость. Слуги несли три оленьи туши, привязанные к шестам. Гончие трусили рядом с ними, вывалив языки.

— Ваше величество!

Мария узнала голос Шрусбери и отозвалась:

— Да, добрый лорд Шрусбери!

— Мы собираемся подкрепиться в нижней комнате! — крикнул он. — Пожалуйста, распорядитесь разжечь камин и присоединяйтесь к нам.

— С удовольствием, — ответила она и повернулась к Мэри Сетон: — Мне кажется, я буду спускаться целый час. Давай поможем друг другу.


На нижнем этаже в каминах уже потрескивали дрова, и огонь свечей освещал белый гипсовый герб Шрусбери с двумя гончими, поддерживавшими его фамильный щит. На потолке комнаты с изысканным шестиугольным узором и сложным переплетением цветов играли длинные тени. Марии он немного напоминал Францию, один из больших охотничьих замков, воспроизведенный в миниатюре.

Шрусбери снял шляпу и теперь обмахивался ею.

— Здесь довольно жарко, — сказал он.

— Охота удалась? — спросила Мария.

Он ответил осторожно, словно опасался, что это завуалированная просьба.

— Да, взяли лань и двух оленей. Ах! — Он наполнил кубок подогретым красным вином с печеными яблоками, плававшими в большой чаше. — Собаки справились хорошо, особенно борзые и мои тэлботские гончие. Насколько я понимаю, ваш маленький терьер хорош в охоте на барсуков. Нужно будет как-нибудь взять его с собой.

— Боюсь, он стал слишком старым, — проговорила Мария. — Он не поспеет за вами, как и его хозяйка.

В комнате присутствовал один из сыновей Шрусбери, а также несколько его соседей из мелкопоместных дворян. Они, как всегда, смотрели на Марию, готовые запомнить каждую подробность, чтобы потом рассказать об этом. Шрусбери укоряли и за это. Члены Тайного совета жаловались, что он выставляет напоказ свою знаменитую пленницу.

«Что ж, теперь это почти закончилось, — с облегчением подумал он. — Мое пятнадцатилетнее заключение подходит к концу».

— Мадам, — тихо сказал он и поднес к губам кубок с вином. — Все обстоит так, как я слышал. Вас переводят на попечительство другого человека.

Кого — до сих пор это оставалось загадкой. Кто заменит Шрусбери? Это должен быть благородный, состоятельный и политически благонадежный человек. Роберт Дадли? Сесил?

— Это сэр Эмиас Паулет, — ответил Шрусбери.

— Кто? — Мария никогда не слышала о нем.

— Достойный джентльмен и верный друг сэра Фрэнсиса Уолсингема.

— Он… того же вероисповедания? — Мария знала, что Уолсингем принадлежит к радикальной фракции англиканской церкви, которую все чаще называли пуританской. Пуритане исповедовали строгий, воинственный протестантизм, который добродушный Мартин Лютер счел бы неудобным для себя. Они были духовными детьми Джона Нокса.

— Да, и даже более того, — ответил Шрусбери, и у Марии упало сердце.


После того как охотники разъехались и наступила ночь, Мария и Мэри Сетон направились в свои комнаты. Камины уже зажгли, и там было не слишком холодно. Пожилой отец Депре ждал их, чтобы прочитать вечерние молитвы, которыми они завершали каждый день. Члены свиты собрались вместе; в конце молитвы Мария добавила:

— И пусть Бог хранит нас, когда мы расстанемся.

После этого несколько человек подошли к ней, озадаченно глядя на нее.

— Я только что получила известие, что меня переводят под опеку нового… хозяина. Вероятно, он потребует сократить мою свиту. Я точно не знаю, но прошу вас помнить об этом, чтобы вы были готовы, когда это случится.

Не дожидаясь новых вопросов, Мария ушла в свою спальню. Она не хотела говорить об этом или о чем-либо еще. Решение отослать Мэри Сетон совершенно опустошило ее.

Они молча принялись расстилать постель; Сетон помогала ей легкими уверенными движениями, как она делала всегда. Перед отходом ко сну Мария взяла небольшой кофр со своими миниатюрами, стала вынимать их одну за другой и подносить к свече. Там хранилась миниатюра Франциска и его матери. Там был Дарнли, каким он выглядел, когда впервые приехал в Шотландию, и она сразу же вспомнила их встречу в туманном саду и почему влюбилась в него. Там была мать Дарнли, с которой Мария никогда не встречалась. Там было плоское лицо Екатерины Медичи и младенческое лицо маленького Якова. И еще там была… Елизавета.

«Лицо, которое я никогда не увижу, — подумала она. — Никогда в этой жизни. И все же… Если бы я только могла встретиться с ней…»

«Довольно, — приказала она себе. — Хватит об этом».

Мария завернула миниатюры и уложила их обратно в маленькую гробницу. Потом она встала и медленно направилась к распятию, висевшему над аналоем в обрамлении двух подсвечников. Она с трудом опустилась на аналой и посмотрела на старую любимую вещь.

Она помнила, как впервые увидела это распятие в комнате аббатства Сен-Пьер, когда принимала мучительное решение о возвращении в Шотландию.

«Тогда у меня ныло сердце, — подумала она. — Мне казалось, что боль всего мира заключена в утрате Франциска. Я и не подозревала, что это лишь начало. А потом пришла моя тетя Рене и поговорила со мной. Все казалось ясным и предопределенным».

Мария посмотрела на Мэри Сетон, тихо читавшую при свете свечи.

«Да, это правильно, что она должна отправиться во Францию. Хорошо, что я еще могу предложить моим слугам защиту и надежду на спасение. Господи, благодарю Тебя за то, что Ты пощадил тетю Рене. Сейчас ей шестьдесят два года. Пусть она будет здорова и прослужит Тебе еще много лет».

Она окинула взглядом комнату, которая была ее домом почти пятнадцать лет — дольше, чем любой другой дом. Все казалось близким и знакомым.

«Я находилась под опекой Шрусбери дольше, чем жила во Франции, — вдруг поняла она. — Теперь это тоже заканчивается. Я готова ко всему, что будет. Но боюсь, что все перемены в моей жизни будут только к худшему».

XX

— Я ненавижу Татбери, — сказал ее секретарь Клод Нау, энергично растиравший руки, чтобы согреться.

— Это худшая из всех моих тюрем, — согласилась Мария.

«Если они решили сделать меня как можно более несчастной и ускорить мою смерть или окончательно изувечить меня, то не могли бы сделать лучший выбор, — подумала она. — Но я не верю, что они руководствовались подобными намерениями; я не хочу приписывать им такую дьявольскую изощренность. Им — или ей?»

— Я не могу работать в таком холоде, — проговорил он и отложил перо. Февральский ветер завывал по всему замку, возвышавшемуся на сотню футов над равниной и открытому со всех сторон. На этот раз Марию поселили в хлипком деревянном здании под названием «сторожка»; некогда оно служило охотничьим домиком для дворян, приезжавших в Нидвудский лес для отдыха и охоты. Но теперь в стенах зияли щели, а окна были дырявыми. Кроме того, сторожка примыкала к земляному валу перед бастионом, так что солнечный свет и свежий воздух не могли проникнуть туда с длинной стороны, и внутри царила такая сырость, что любая мебель со временем покрывалась плесенью.

Двор замка превратился в глинистую кашу, а единственное его подобие находилось на маленьком огороженном участке рядом с конюшней и больше напоминало свиной хлев; вонь уборных, опустошаемых прямо через стену, отравляла воздух, а от болота у подножия холма поднимались гнилостные болезнетворные испарения.

— Тогда закончим на сегодня, — сказала Мария. — Насколько я понимаю, мы дошли до моего бегства из Лэнгсайда. Мне нужно подробнее вспомнить путешествие в Дандреннан, хотя это тягостные воспоминания.

Вместе они вышли из крошечной гостиной в прихожую, где стоял «трон» Марии, состоявший из стула с высокой спинкой, установленного на потрескавшихся досках. Не было никого, кому она могла бы дать аудиенцию, но ее «трон» находился на месте. Возможно, прибудут гонцы от Елизаветы, от Якова или от французского посла. Может быть, однажды они приедут сюда.

В следующее мгновение дверь распахнулась, и вошел сэр Эмиас Паулет, звякая пряжками на начищенных туфлях. Он остановился и уставился на Марию, очевидно недовольный тем, что видит ее здесь.

— Добрый день, мадам, — сухо произнес он и кивнул Нау. Потом быстро подошел к «трону» и начал срывать ее гербовое полотно — старую и любимую зеленую шелковую ткань с ее девизом «В моем конце — мое начало». Она упала с громким шелестом и окутала «трон», как шатер.

— Прекратите! — закричала Мария. — Что вы делаете?

Она бросилась к нему быстрее, чем когда-либо после своего прибытия в Англию. Он изогнул бровь и холодно посмотрел на нее.

— Что ж, мадам, как видно, вы можете двигаться весьма быстро, если хотите. — Он начал складывать ткань, прижимая ее к груди.

— Не трогайте! — крикнула она. — Положите обратно! Я приказываю вам!

Он остановился и сухо рассмеялся:

— Приказываете мне? Но вы не мой монарх, и я не приносил вам клятву верности.

— Да, вы не мой подданный, но подданные других монархов обязаны вежливо относиться к любым правителям.

— Из какой книги вы взяли это правило? — осклабился он. — Из французских рыцарских романов, которые вы так любите?

— Из книги обычных человеческих приличий, — ответила она. — По какому праву вы забираете этот символ моей королевской власти?

— Вам с самого начала не было разрешено пользоваться им, поэтому я имею полное право сделать это, — ответил Паулет. — У меня нет приказа по этому поводу, но все, что не разрешено, должно быть запрещено.

— Нет, — внезапно возразил Клод Нау. — Как раз наоборот: все, что не запрещено, должно быть разрешено.

— Молчи, слуга! — отрезал Паулет. — Ты лаешь, как один из псов твоей госпожи! Если вы, мадам, обеспечите мне приказ от королевы Елизаветы, то я сразу же верну вам эту безделицу. — Он сунул ткань под мышку.

— Как я могу получить что-либо от королевы Елизаветы, когда мне не разрешают писать письма? Вы и ваш друг Уолсингем перекрыли мои каналы связи с внешним миром. Я не могу ни посылать, ни получать письма! Пожалуйста, сэр, не губите эту вещь: она принадлежала моей матери!

— Если вам запрещено писать письма, то лишь потому, что вы написали их слишком много в недавнем прошлом, — процедил Паулет. — Подстрекательские письма, мятежные письма, угрожающие королеве Елизавете и благополучию Англии! Папистские письма!

Он плюнул на грязный деревянный пол.

— Вы только и делали, что водили пером по бумаге и призывали ваших грязных католических союзников вторгнуться в Англию! Нет, теперь вы ограничитесь своими мемуарами и вашим болтливым французским секретарем — это все, что я разрешаю.

— Но я должна иметь право писать королеве Елизавете, — настаивала Мария. — Даже нижайший из подданных имеет такое право.

— Ах, теперь вы заговорили о правах подданных? Значит ли это, что вы являетесь подданной ее величества?

— Нет! Разумеется, нет. — Как быстро он соображает!

— Тогда вы должны примириться со своим наказанием.

— В чем я виновата?! — воскликнула она.

Паулет с отвращением покачал головой:

— О, мадам, вам хорошо известно об этом!

Он повернулся и вышел из комнаты. Мария не давала ему разрешения уйти, но, с другой стороны, он не считал себя обязанным слушаться ее.

Когда дверь захлопнулась, она повернулась к Нау:

— Вы когда-нибудь видели подобное бесстыдство? Напишите об этом, Нау, напишите, чтобы когда-нибудь другие могли узнать об этом и судить сами!

Его трясло от гнева.

— Обычный маленький человек, даже не дворянин! Все претензии на то, что вас считают гостьей, исчезли вместе со Шрусбери; этот человек определенно тюремщик. Он держит вас в замке, который не принадлежит ему. Он получает приказы даже не от королевы, а от ее главного секретаря и следует указаниям Уолсингема.

— Да. Помните тот день, когда Паулет объявил нам его правила? Никакого общения между нашей челядью и обитателями замка; моим слугам запрещается выходить на стены; кучер не может выезжать без охраны Паулета; никаких прачек; я могу говорить с любым из его слуг только в его присутствии; нельзя принимать или отправлять никаких писем, если они не проходят через французское посольство, а потом через его руки. Он вскрывает мои письма и нагло вручает их мне со сломанными печатями! Какой срам, Нау, какой позор!

— Это новый мир избранников Божьих, — сказал Нау. — Он делает тиранов из маленьких людей.

Мария все еще дрожала:

— Мой герб! Эмблема моего королевского достоинства!

— Они не могут отнять ваше королевское достоинство, мадам. Именно поэтому они боятся его символов.


Мария и ее сильно уменьшившийся двор уже почти два месяца находились в железной хватке Эмиаса Паулета. Еще никогда она не знала такого уныния, не только из-за нездоровья и мрачной обстановки, но из-за самодовольной враждебности их пуританского тюремщика. Она не сомневалась, что ее передали на его попечение, поскольку он считался нечувствительным к любому воздействию. Всю свою жизнь она радовалась способности вызывать симпатию у других людей, как только они встречались с нею. Лишь Нокс моментально невзлюбил ее и считал ее капризной и надоедливой. Теперь дух Нокса как будто воплотился в теле другого человека, и та же самая враждебность сочилась из прищуренных глаз Паулета каждый раз, когда он смотрел на нее.

Старая мадам Райе умерла через пять недель после прибытия; ей было почти восемьдесят лет, поэтому холод и сырость быстро доконали ее. Мария со скорбью наблюдала за ее похоронами в маленькой приходской церкви Святой Марии неподалеку от стен Татбери. Раньше там находился бенедиктинский приорат, основанный в знак благодарности первому владельцу Татбери вскоре после смерти Вильгельма Завоевателя. Но Генрих VIII положил конец монашеским орденам, поэтому верную старую француженку и католичку похоронили по англиканскому обряду, а благочестивый Паулет прочитал фрагменты из Писания. Он настоял на своем присутствии; его темные глаза бегали по сторонам в поисках гонцов или слуг, передающих тайные сообщения.

«Все покидают меня один за другим, — подумала Мария. — Скоро я останусь совершенно одна».

Глядя на простой деревянный гроб, опускавшийся в могилу, она вознесла молчаливую благодарность за то, что отослала Мэри Сетон из этой преисподней льда и холода, так похожей на ад в описании Данте.


В марте Паулет нанес ей визит.

— Мадам, — сухо сказал он. — Мне неприятно слышать о том, что вы снова нарушаете мои правила. Я имею в виду католический обычай раздавать милостыню в Страстную неделю соответственно вашему возрасту. Мне сообщили, что вы раздали шерстяную ткань сорока двум бедным женщинам и, как будто этого было недостаточно, одарили восемнадцать бедных юношей в честь вашего сына Якова. Словно он нуждается в такой суеверной чепухе! Поскольку вы настаиваете на том, что все не запрещенное лично мною считается разрешенным, позвольте мне добавить это к списку запрещенных вещей. Больше никакой милостыни!

— Сэр, я больна телом и духом и нуждаюсь в молитвах бедных людей, — ответила Мария.

— Чушь! — вскричал он. — Довольно этих абсурдных рассуждений! Вы пытаетесь привлечь их на свою сторону, завоевать их преданность и восхищение. Но вы не сможете одурачить меня так же, как этих простаков.

Мария почувствовала слезы, подступившие к глазам, но удержала их.

— Я пришел к вам по другому делу, когда мне доложили об этих глупостях. Вот два сообщения, которые могут заинтересовать вас. — Он протянул ей два вскрытых письма и застыл на месте, явно собираясь проследить за ее реакцией.

— Вы можете идти, — сказала она. — Я могу прочитать их без вашей помощи.

Паулет скривился, но повернулся и ушел.

Мария подождала, пока он не скроется из виду, потом уселась за стол. Первое письмо было уведомлением от французского посла.


«Моя дражайшая дочь,

сообщаю Вам о мерах, недавно принятых парламентом, где преобладают пуритане и другие ревностные сторонники всего английского. Как Вам известно, личные советники королевы составили присягу верности, согласно которой они клянутся умереть за нее, наподобие старинного короля Артура и его рыцарей, и тысячи ее верных подданных подписали этот документ.

Такую меру сочли необходимой из-за угрозы заговора против нее, и это истерическая реакция на убийства протестантов за рубежом. Королева дала понять, что она рассматривает это как спонтанный акт преданности, а не закон как таковой, но парламент настоял на утверждении закона. Поэтому в законодательстве появился „Акт о безопасности королевы“. Согласно этому закону парламент вправе назначить судейскую коллегию для расследования любого заговора и наказания для заговорщиков в той степени, какую судьи сочтут необходимой.

Кроме того, парламент обрушился на иезуитов. Любой иезуитский священник имеет сорок дней, чтобы покинуть Англию под страхом обвинения в государственной измене. Любой мирянин, укрывающий таких священников, виновен в тяжком преступлении.

Как будто всех этих событий оказалось недостаточно, всплыл еще один заговор с целью убийства. Некий Уильям Перри заявил, что был нанят папой римским и Томасом Морганом, Вашим представителем в Париже, чтобы совершить покушение на жизнь Елизаветы. Он имел при себе письмо от папского секретаря кардинала Комо, обещавшее ему отпущение грехов в случае успеха. Он прибыл в Англию с пистолетом и пулями, получившими благословение в Риме ради такого дела. В результате мой король счел необходимым заключить Томаса Моргана в Бастилию. Между тем Перри заплатит за свою измену в Тайберне, где его повесят, выпотрошат, четвертуют и так далее. Горожане были так рассержены, что потребовали более сурового наказания, как будто что-то может быть еще хуже! Но Елизавета сказала, что обычных методов будет достаточно.

Меня печалит, что я могу сообщить Вам лишь такие неприятные известия. Пусть Бог будет Вашим утешением».


Мария отложила письмо. Ее сердце громко стучало. Она чувствовала, что попала в новую, более хитроумную ловушку; теперь любой безумец мог указать пальцем на нее и обвинить в чудовищном замысле. Вся страна казалась охваченной лихорадкой убийства.

«Стоит ли читать второе письмо?» — подумала она. Она вспомнила торжествующее выражение на лице Паулета. Должно быть, оба письма могли лишь усугубить ее бедственное положение. Дрожащими пальцами она развернула второй документ и начала читать.


«Высочайшей и могущественной королеве Елизавете.

После долгого рассмотрения и обсуждения мы пришли к выводу, что акт о совместном правлении, предложенный нашей матерью, не является справедливым или желательным для нас. Поэтому мы сочли благоразумным заявить, что таковое правление не может быть одобрено и о нем не следует упоминать в будущем.

Яков VI, милостью Божьей король Шотландии.


Официальная копия, заверенная Уильямом Сесилом, лордом Берли, и Фрэнсисом Уолсингемом, главным секретарем ее величества, 2 марта 1585 года».


Мария застонала и выронила письмо.

Яков полностью отрекся от нее и даже не имел мужества или родственного сочувствия, чтобы лично обратиться к ней. Ему было почти девятнадцать лет — возраст Дарнли, когда Мария повстречалась с ним. Воистину, он был сыном своего отца.

XXI

Морской ветер, насыщенный солью, обдувал задубевшие щеки Гилберта Гиффорда, стоявшего у поручня торгового судна, плывущего из Франции в Англию. Палуба ходила вверх-вниз между волнами, и лишь немногие пассажиры не страдали от морской болезни, но Гиффорд всегда гордился тем, что имел желудок настоящего моряка. Он мог есть почти протухшую пищу, пить прокисшее пиво и никогда не жаловался на пищеварение. «Это благословение Божье», — подумал католик, отрекшийся от своей веры.

«У меня было много благословений», — подумал он, пересчитывая их. В первую очередь его богатое наследие; он происходил из старинной и достопочтенной католической семьи из Стаффордшира. Его родственниками являлись скользкий брат Джордж и пламенный дядя Уильям, входивший в группу вечных изгнанников, которые основали торговый дом в Париже и жили несбыточной мечтой о восстановлении истинной веры в Шотландии. Да, человек должен иметь мечту, какой бы несбыточной она ни казалась.

Сам Гилберт всю жизнь флиртовал с истинной верой. Что за тяжкое испытание — чувствовать себя призванным, но не испытывать тяги к этому призванию! В конце концов, после паломничества в Рим его рукоположили в сан дьякона в Реймсе. Но облачение священника плохо сидело на нем. Между тем его дядя Уильям вступил в жестокую схватку между официальными католическими священниками и иезуитами, причем все они хотели спасти Англию. Гилберт поспешил в Париж и предложил свои услуги «официальным» священникам, роившимся вокруг маленького посольства королевы Шотландии, как осы над сладким пирогом. Это был улей заговоров и грандиозных планов. Очень скоро он познакомился с Томасом Морганом, который заведовал шифрованной перепиской, и с его помощником Чарльзом Пейджетом. Как выяснилось, это была волнующая жизнь, гораздо более увлекательная, чем чтение и молитвы. И это было очередное благословение: он наконец нашел работу, доставлявшую ему удовольствие.

Работа действительно радовала его. Шифры. Разговоры шепотом. Контрабандные деньги. Опасности. Бедный старый Морган запутался в собственных планах. Доктора Перри, одного из убийц, которого он поддерживал, схватили в Англии прежде, чем он успел совершить покушение на Елизавету, и теперь Морган томился в Бастилии. Впрочем, заключение оказалось не слишком суровым, и после некоторого перерыва он продолжил строить заговоры оттуда. Очевидно, тяга к заговорам была у него в крови. Жизнь без них казалась пресной и унылой. Даже сам Гилберт, поддавшись минутному порыву, вступил в заговор для убийства королевы вместе со своим дядей и солдатом с говорящим именем Сэвидж[16]. Но эта затея умерла, едва появившись на свет.

Томас Морган твердо настаивал на том, что королеву Шотландии нужно освободить из заключения и возродить католицизм в Англии. Теперь Гилберт вез его письма для Марии в попытке восстановить линии связи. Его сочли надежным гонцом, достойным доверия. Мария оставалась недоступной уже несколько месяцев, с тех пор как ее поместили под надзор Паулета. Должен быть какой-то способ обойти его вместе с его строгостями.

У католиков, живших в окрестностях замка, имелись немалые средства; Гилберт знал их с самого детства, и они доверяли ему.

Ему предстояло пережить несколько волнующих месяцев, пока он не устанет от этой работы. Он был благодарен за то, что не успел стать настоящим католическим священником, так как любой из них, кто приезжал в Англию из-за рубежа, отныне считался изменником. Да, атмосфера накалялась; даже Елизавета, известная своей терпимостью, предприняла суровые меры ради защиты национальной религии.

Стремится ли он к тому, чтобы Англия снова стала католической страной? Честно, от всей души? Он задал себе этот вопрос, хватаясь за поручень, скачущий между волнами, как человек на брыкающейся лошади.

Что ж, это было бы приятно… Было бы славно вернуться к старым обычаям.

«Но волнует ли это тебя на самом деле? — спрашивал он себя. — Имеет ли значение для тебя, латинские или английские молитвы возносятся у алтаря? Ближе к делу, не все ли тебе равно, будет ли это англиканское причастие или евхаристия? Как думаешь, тебя это заботит?»

«Не заботит, — ответил он сам себе. — Но я работаю ради общего дела; это гораздо более увлекательно, чем чинить обувь или ухаживать за больными».

Он уже мог различить впереди берег Англии. Скоро он будет на месте.


Судно обогнуло Дувр и причалило к берегу в Рае, маленьком порту в графстве Сассекс. Говорили, что отмели там довольно коварные, с песчаными банками и подводными течениями, но швартовка прошла благополучно. Гилберт собрал свои вещи и сошел на берег, испытывая прилив бодрости. Его багаж был минимальным, чтобы избежать любых подозрений или обыска. Только письма, которые он имел при себе.

Когда он шел по порту мимо причалов и складов, кто-то положил руку ему на плечо.

— Вы не прошли через наш пост, — произнес голос, и Гилберт обнаружил, что смотрит в лицо одному из королевских таможенников. — Пойдемте, сэр.

— Прошу прощения, сэр, — небрежно ответил Гиффорд. — Я не заметил таможенной будки, и капитан не направил меня к ней, потому что при мне нет никаких товаров или багажа. Я обычный пассажир.

— Пассажир? По какому делу?

— Я простой англичанин, который возвращается домой. — Он притворно вздохнул. — Я так соскучился, и моя мать…

— Где вы находились?

У него не имелось безупречного ответа на этот вопрос. Изгнанники жили в Нидерландах, как и во Франции. Рим был слишком подозрительным, как и Испания.

— В Париже, — наконец ответил он. Визит в Париж мог означать что угодно: учеба, служба при французском дворе, культурные дела, женщины, наемная служба.

— Где ваш паспорт?

Гилберт послушно предъявил паспорт. Его документы были в полном порядке, никаких фальшивок.

— Подписано Уолсингемом, — сказал таможенник.

— Но там не сказано, по какому делу, — заметил его коллега.

— Как долго вы пробыли в Париже? — спросил чиновник.

Прежде чем Гилберт успел ответить, они схватили его и приступили к обыску. Они забрали кошель с личными вещами. Письма были спрятаны между слоями кожи, но когда опытные пальцы нащупали утолщение, в тусклом полуденном свете блеснуло лезвие ножа, и они вывалились наружу.

— Ага! — Они разобрали документы. — Кое-что, предназначенное для королевы Шотландии? Думаю, вам будет лучше рассказать вашу историю секретарю Уолсингему.


Хотя короткий декабрьский день только начинал клониться к закату, Уолсингем уже зажег свечу на столе и теперь немигающим взглядом смотрел на Гилберта, сидевшего напротив него. Желтый свет делал кожу Уолсингема еще более мертвенно-бледной, чем обычно. Он рассматривал свою добычу темными блестящими глазами; двигались только зрачки, но не голова.

Это оказало желаемое воздействие; Гилберт занервничал и начал ерзать.

«В самом деле, этот человек похож на испанца, — подумал Гилберт. — Такой же смуглый и мрачный. И неподвижный. Он совершенно не двигается и ждет. Говорят, Филипп Испанский выглядит так же. Тихий, спокойный, всегда владеет собой».

Почему он ничего не говорит?

Уолсингем продолжал смотреть на него. Он скрестил руки на груди, как человек, глубоко задумавшийся о чем-то. Снаружи Гилберт слышал крики лондонских уличных торговцев, призывавших покупать подарки к Рождеству.

— Итак, вы шпион Моргана и королевы Шотландии, — ровным, невыразительным тоном произнес Уолсингем.

— Нет, я не шпион. Я возвращался домой в Стаффордшир, и Морган попросил меня передать обычное письмо. — Он улыбнулся в надежде на то, что его улыбка выглядит обезоруживающей и убедительной. Он хотел донести до Уолсингема: «Я простой сельский паренек. Я ничего не знаю о таких вещах».

— Чепуха, — отрезал Уолсингем. — Вы не возвращаетесь домой. Вы восемь лет не были на родине, и это уже не ваш дом. Вы солдат удачи, человек, не имеющий собственной страны.

— Нет, я…

— Современный человек, который стоит над местными распрями? Кому вы преданы, Гилберт? Католической церкви? Вашей семье? Думаю, нет. Мне кажется, что вы храните верность только одному человеку: Гилберту Гиффорду. Я прав?

Уолсингем продолжал мерить его ровным взглядом.

— Разумеется, я верен себе, но не только. Есть и более великие вещи…

— Такие, как королева Шотландии?

— Я не испытываю особенной приязни к ней. Я всего лишь предпринял скромную попытку помочь ей восстановить связь с внешним миром.

— Удивитесь ли вы, если узнаете, что я тоже хочу помочь ей восстановить связь с внешним миром? — спросил Уолсингем.

— О да, — со смехом отозвался Гилберт. — Ведь именно вы заткнули ей рот, чтобы она больше не могла строить заговоры. Это было сделано по вашему указанию.

— Да, но теперь затычка кажется мне слишком прочной. Вы меня понимаете, Гилберт?

— Да… да, понимаю.

— А известно ли вам наказание за переправку таких писем, как это? Смертная казнь. Увы. — Уолсингем беспомощно пожал плечами. — Хотите ли вы умереть за эту прекрасную даму, заключенную в замке Татбери? Потому что вы, несомненно, умрете.

— Если только?..

Уолсингем впервые улыбнулся:

— Значит, вас интересует «если только»?

— Да, разумеется.

В этот момент кто-то постучался, и вошел слуга с финиковыми пирожными и засахаренными фруктами.

— Рождественский подарок, сэр, — объявил он и поставил серебряный поднос на стол. Уолсингем пощупал сладости.

— Мне нравятся рождественские угощения, хотя я презираю излишества этого языческого празднества, — сказал он и поднес ко рту кусочек засахаренного имбиря. — Вот, возьмите. — Он протянул поднос Гилберту.

Тот заставил себя взять кусочек и покатал его в пересохшем рту.

— Итак, Гилберт, я хочу, чтобы вы работали на меня, — начал Уолсингем. — Мои агенты — лучшие в своем деле. Вы сможете выполнять работу, которой сможете гордиться. Мне кажется, у вас есть способности. Но ваша задача будет простой: продолжайте делать именно то, ради чего вас послали сюда. Передавайте письма. Заводите связи. Получайте сообщения. Но отныне я должен получать от вас регулярные доклады. Это единственное различие. Как думаете, вы можете согласиться на это?

— О да! — Как будто у него был выбор между виселицей и шпионской работой!

— И еще, Гилберт… Если вы попытаетесь обмануть меня, я узнаю об этом. Тогда вы горько раскаетесь и пожалеете о том, что вас не повесили уже сегодня. Двойной агент, лелеющий надежду предать в третий раз, — это существо, которое нигде не найдет жалости.

— Да, сэр.

— Оставайтесь на связи, — сказал Уолсингем, — скоро вы мне понадобитесь.


В тот день Уолсингем и Фелиппес встретились после ужина в строго охраняемых внутренних покоях в доме Уолсингема. Три ряда дверей закрылись за ними. Потом Уолсингем завел сложный механизм, состоявший из зубчатых колес, ремней, гонгов и колотушек. Когда он работал, то издавал металлический лязг и глухой стук, так что любому, кто мог подслушивать, было почти невозможно различить тихие голоса на заднем плане.

Фелиппес устал от бездействия и жаждал этой встречи. Он надеялся, что она станет началом очередной тайной операции.

— У нас появился новый агент, Фелиппес, — сообщил Уолсингем. — Сегодня я с удовольствием принял его в ряды нашего достопочтенного общества. Это именно такой человек, какого мы искали: его послужной список безупречен и абсолютно приемлем для другой стороны. Ему не нужно сочинять истории и объяснения, потому что его собственная история вне подозрений. Он происходит из католической семьи, хорошо известной в округе, активно участвует в деятельности католических кругов за рубежом и прибыл в Англию по рекомендации самого Томаса Моргана. Однако его католики находятся во враждебных отношениях с местными иезуитами, что дает ему идеальный предлог для отношений с нашей службой.

— Как его зовут? — поинтересовался Фелиппес, еще больше сузив глаза, и без того похожие на щелки.

— Гилберт Гиффорд. — Уолсингем замолчал и выжидательно посмотрел на своего агента. — Настало время приступить ко второй части нашего плана. Теперь мы можем открыть почтовую службу для королевы Шотландии. Ее переместят из Татбери в Чартли, и для нее это будет перемена к лучшему — по крайней мере в том, что касается ее переписки. Мы будем просматривать ее письма, когда обеспечим надежный канал для их переправки. Я уже говорил, Фелиппес, что она любит возиться с тайными посланиями. Доставим ей удовольствие! Пусть ее письма проходят через… так, давайте посмотрим. Что будет особенно драматичным? Пивная бочка! Да, она будет отправлять и получать письма в водонепроницаемом тайнике внутри бочонка. В Чартли нет собственной пивоварни, поэтому нам нужен поставщик, который будет курсировать между поместьем и ближайшим городом.

— По одному письму за раз? — спросил Фелиппес.

— Естественно. Нам не нужен потоп, а в пивной бочке нельзя спрятать большую посылку.

— А пивовар? Что, если он откажется сотрудничать с нами?

— Это же ваша работа, Фелиппес! Обеспечьте его сотрудничество. — Уолсингем строго посмотрел на него. — Как правило, я убеждаюсь, что в ситуациях, когда приходится выбирать между угрозой недовольства в высших кругах и обещанием денег, люди обычно выбирают второе.

* * *

К Новому году Фелиппес сообщил, что пивовар, пожелавший носить кодовое прозвище «честный малый», присоединился к ним.

— Он похож на собственную пивную бочку, — сказал Фелиппес. — И хотя вам трудно будет поверить в это, но его зовут Бруно. Как говорится, медведь, а не человек. У него также обнаружился медвежий аппетит к деньгам; он потребовал больше, чем вы упоминали.

— И?.. — спросил Уолсингем.

— Разумеется, я заплатил. У меня не оставалось выбора.

Уолсингем поморщился. Да, он был прав, но сколько хлопот! Эти шпионские дела обходились так дорого, что он никогда не покроет свои расходы из королевской казны.

— Вы правы. Но теперь, когда мы позаботились… кстати, как он воспринял эту идею?

Фелиппес рассмеялся лающим смехом и покачал головой:

— Он такой же, как и большинство обывателей: хочет плутовать и участвовать в темных делах, но безо всякой опасности для себя. Однако я дал ему понять, что именно он единственный продажный человек в этой цепочке. Француз Нау, секретарь королевы Шотландии, будет передавать ему пакеты.

— А он будет передавать их Паулету, который затем отправит их вам. Вы расшифруете письма и вернете их Паулету, который отправит их пивовару. И наконец, наш «честный малый» вручит их человеку, которого он считает обычным гонцом, для доставки во французское посольство. Однако этот человек будет нашим другом и новым коллегой Гилбертом Гиффордом. В свою очередь, Гиффорд будет передавать ее послания Паулету, а тот направит их вам.

— Зачем дважды повторять одну и ту же процедуру? На это будет уходить много времени, и отсрочка может вызвать подозрения…

Фелиппес нахмурился; мелкие оспины на его лице сместились и вытянулись вверх.

— Для того чтобы проверить пивовара и убедиться, что он ничего не добавил от себя и ничего не скрыл от Паулета. Нам нужно знать, что он не ведет двойную игру. То же самое, но в обратном порядке, будет происходить с письмами для нее, прибывающими в Англию, на этот раз для проверки Гилберта. Всегда нужно проверять продажных агентов и убеждаться в том, что их продажность не вышла из-под контроля или не была использована другими людьми.

Фелиппес заметно успокоился.

— Вот почему вы мой начальник, — сказал он. — Никто не может сравниться с вами в этой игре.

Уолсингем внутренне ликовал. Если бы только Елизавета выказала ему такое же одобрение!

— Благодарю вас. Я делаю все это ради ее величества. «Никакое знание не стоит слишком дорого». Что ж, немного позже я познакомлю вас с Гилбертом Гиффордом.

Уолсингем замолчал и встал, чтобы завести механизм шумовой машины, у которой кончился завод. Потом он повернулся к Фелиппесу и добавил:

— В последнее время Гиффорд был занят в Лондоне и знакомился с людьми из французского посольства. Секретарь посольства сир де Шерель — доверчивая душа, и Гилберт убедил его в своей непоколебимой преданности королеве Шотландии. Он дал Шерелю время для проверки своих контактов. Вскоре он сообщит Шерелю о тайном почтовом ящике и предложит свои услуги для доставки писем, накопившихся во французском посольстве за последний год. Разумеется, тот согласится — и volià! — наша система заработает. Перед королевой Шотландии откроется широкая дорога, которая, как мы надеемся, приведет ее к гибели.

XXII

— Мы получили рождественский подарок, — сообщила Мария своим слугам, собравшимся вокруг камина в большой комнате охотничьего домика в Татбери.

— Священное Писание с примечаниями сэра Паулета? — хихикнув, спросила Джейн Кеннеди.

— Нет, нижнее белье с вышитыми увещеваниями, — сказала Мари Курсель, пылкая француженка, которая по мере сил старалась занять место Мэри Сетон в сердце Марии.

— Личную уборную с образом королевы Елизаветы на дне! — вставил Уилл Дуглас.

— Уилли! — воскликнула Мария. — Это не смешно!

Но все остальные дружно рассмеялись.

— Мы скоро переезжаем отсюда, — продолжала Мария, и смех сменился радостными возгласами. — В Чартли-Манор, почти новый особняк недалеко отсюда. Он принадлежит графу Эссексу.

— Новый! — воскликнула Мария Курсель. — Новый!

— Чем мы обязаны такой милости? — с подозрением в голосе спросил Уилл.

— Вероятно, Божьей любви и заботе о нас, — ответила Мария. — А может быть, это чистая удача. Жизнь не состоит из одних несчастий и разочарований. Возможно, фортуна когда-нибудь повернется к нам.

— В Чартли-Манор будут новые матрасы, — сказала Мари, глядя на ветхий матрас со свалявшимися и заплесневевшими перьями на кровати своей госпожи.

— В Чартли-Манор будут большие застекленные окна с видом на солнечную сторону, — проговорила Джейн.

— Чартли-Манор сложен из розового кирпича, который хорошо держит тепло после заката, — сказала Барбара Керл, новая фрейлина Марии, которая после приезда быстро влюбилась в шотландского секретаря Марии и вышла за него замуж.

— Там будет прелестный грушевый сад и шпалеры, увитые плющом, — добавила Элизабет Керл, сестра секретаря. — И беседка для чтения, где мы будем сидеть и лениво выбирать груши.

— Кажется, Чартли-Манор воспламенил ваше воображение, — с нежностью проговорила Мария. — Я больше не могу даже представить такую роскошь.

Она окинула взглядом безобразную темную комнату с единственной чадящей свечой. «Но мечты всегда свободны», — подумала она.

Геддон встал и потрусил к ней, навострив мохнатые уши.

— Слышишь, Геддон? — спросила она. — Мы собираемся переехать в новый дом. Это место будет лучше для твоих старых косточек. Если год человеческой жизни равен семи собачьим годам, то тебе сейчас… семьдесят семь лет. Ты почти такой же старый, как бедная мадам Райе, упокой Господи ее душу.

Мария посмотрела на птичьи клетки, накрытые тканью на ночь. Это не имело большого значения, поскольку днем было почти так же темно, как ночью. Лишь немногие птицы пережили заключение в Татбери; сквозняки убивали их. А кардинал, который прислал их, теперь тоже был мертв. Во Франции не осталось никого, кто мог бы позаботиться о маленьких питомцах для нее. Только изгнанники с их вечными заговорами.

«Для них я не женщина, которой могут нравиться певчие птицы или серебряные нити для вышивки, а лишь символ католицизма. Символы не нуждаются в живых, дышащих вещах; они не читают, не нуждаются в лекарствах, не страдают от одиночества. Они существуют в лозунгах — вернее, так думают Морган, Пейджет и им подобные. Это все, что они могут предложить мне в утешение. Иногда мне кажется, что лучше бы я имела пару голубей».


Рано утром на следующий день Уилл Дуглас поспешно вошел в большую комнату, где они наполняли кружки элем для завтрака.

— Будь проклята его черная душа! — воскликнул он и бросил на пол дымящуюся коробку. Из нее вылетали искры и пепел. — Он сунул ее в печь рядом со стеной!

— Что это, Уилли? — Мария подошла к коробке, испускавшей клубы дыма.

— Посылка от Мэри Сетон, — ответил он. — Им удалось доставить ее через французское посольство. Там был один человек, Николас де Шерель, и он передал ее нашему другу Паулету. А пока я не смотрел — я вышел опустошить ночные горшки, — этот самодовольный негодяй открыл ее, заглянул внутрь, а потом бросил в печь.

— Что было дальше? Как ты спас ее?

— Я подбежал к нему и оттолкнул в сторону. Потом я схватил коробку и завопил. Знаете, что сказал этот болван со Священным Писанием вместо хребта? — Уилл скорчил гримасу и в точности воспроизвел интонации Паулета: — «Там полно грязного папистского мусора!»

— Тем не менее он позволил тебе унести посылку, — удивилась Мария.

— Я не дал ему возможности отобрать ее, — ответил Уилл. — Наверное, сейчас он явится за ней.

Мария и ее фрейлины подошли к закопченному окну и выглянули во двор. Паулет действительно стоял там, разговаривая с двумя мужчинами и кивая с серьезным видом. Но он не последовал за Уиллом.

— Один из них — Шерель, я слышал, как он произнес его имя, — сказал Уилл. — Другой человек… не знаю, кто это.

Мария наклонилась над коробкой и откинула горячую крышку. Внутри лежали четки, образа святых, освященные медальоны и шелковые эмблемы с надписью Angus Dei. Письма не было — или, если оно было, то его забрали.

— Их прислала Мэри Сетон, — проговорила Мария. — Я помню, как сестры изготавливали такие эмблемы в аббатстве Сен-Пьер.

Эти маленькие религиозные символы были очень дороги ей. Но… как хорошо было бы узнать от Мэри, как она устроилась во Франции!

* * *

Чартли-Манор действительно оказался величественным особняком, господствовавшим над местностью, построенным на холме со рвом вокруг него. К нему примыкал значительно более старый замок, башни которого украшали кресты в знак того, что его первый владелец совершил крестовый поход на Святую Землю. Несомненно, летом это было достаточно приятное место, но сейчас оно находилось в объятиях снега и льда, а огромные стаи ворон гнездились на деревьях вокруг дома. Они как будто проводили заседание собственного парламента, громогласно перебивая друг друга. Мария вздрогнула, когда проезжала под ними.

После первоначального обустройства все, включая Паулета, находились в приподнятом настроении. Хотя комнаты не соответствовали возвышенным мечтам фрейлин Марии, они оказались настолько более просторными и уютными, что казались раем. Но вскоре в доме снова установилась унылая закостеневшая рутина, и дни Марии были расписаны от рассвета до заката. Она проводила их, как мул, вынужденный ходить по кругу и вращать мельничный жернов, поворачивая из стороны в сторону, но никуда не приходя.

Она сидела на своем любимом стуле, доставленном из Шеффилда, где могла держать ноги над холодным полом, когда к ней подошел Клод Нау. Она вздохнула. Значит, настало время для ежедневной деловой встречи. Она предпочла бы немного почитать, но отклонение от распорядка расстроило бы ее придворных, особенно пожилых, таких, как Нау, портной Бальтазар, врачи и аптекарь. Да будет так.

— Да, Нау, я знаю, что нам пора снова взяться за мои мемуары.

Он продолжал стоять, закусив губу. Она увидела, что он дрожит.

— В чем дело? Плохие новости? Кто-то заболел?

— Мне трудно даже сказать вам, как я рад, — прошептал он. — Это… он явился сегодня утром… гонец из Парижа.

— И Паулет не знал об этом? — Она пыталась скрыть дрожь в голосе. Возможно ли это?

— Да. По его словам, он привез письма для Паулета из французского посольства. Но ему удалось подать мне знак, как будто он знал меня.

— Может быть, ему описали вашу внешность?

— Тогда это сделали наши друзья. Никто при дворе не видел меня. Возможно, это единственное преимущество того, что мы отрезаны от внешнего мира. Он сказал… он сказал, что найден способ отправлять и получать письма прямо под носом у Паулета. Судя по всему, нашим сторонникам удалось подкупить пивовара, который каждую неделю доставляет пиво из Бартона, чтобы переправлять тайные сообщения.

— Это не может быть правдой, — сказала Мария. — Паулет так плотно обложил нас, что никакое письмо не может просочиться отсюда.

— Но это правда! Дом нельзя совершенно изолировать, если это не настоящая тюрьма. И этот человек…

— Как его зовут? — спросила Мария.

— Гилберт Гиффорд. Он происходит из католической семьи, которая живет поблизости.

— Как мы можем связаться с ним? — спросила она.

— Через пивовара. Я буду передавать ему письма, когда он приезжает сюда. Мы должны ждать, пока пивную бочку не спустят в подвал, прежде чем подойти к нему. Сам Гиффорд будет приезжать редко, иначе это вызовет подозрения. Он сказал, что следующая доставка ожидается в субботу, шестнадцатого января. Вам нужно подготовить письма к отправке, не больше одного или двух, потому что тайное отделение в пивной бочке очень маленькое, на тот случай, если его будут простукивать.

Мария восторженно улыбнулась.

— Водонепроницаемый тайник в пивной бочке! Как хитроумно! — Ее глаза сияли.

* * *

Мария не осмелилась писать письма из опасения, что это обман и Паулет прикажет внезапно обыскать ее комнаты и найдет их. Но она ждала так напряженно, что радовалась длинным январским ночам, потому что другие не могли видеть, как она нервно расхаживает по спальне и ворочается в постели. Она, привыкшая свободно говорить обо всем, держала эту тайну при себе и молилась, чтобы все оказалось правдой.

Наступило шестнадцатое января — холодный ясный день. Повозка без труда могла доехать из Бартона-на-Тренте, находившегося в двенадцати милях от Чартли-Манор. В субботу обычный распорядок был несколько менее строгим, чем в остальные дни. Прачки приходили и уходили после того, как женщины из прислуги Паулета обыскивали их, а мельник доставил муку. Потом Мария увидела повозку с большой бочкой, медленно выехавшую на подъездную дорогу. Она протащилась по подвесному мосту и остановилась во дворе. Толстый кучер позвал на помощь, и вскоре трое стражников с трудом опустили бочку на землю и покатили в подвал. Тем временем пустую бочку, оставшуюся с прошлой недели, выкатили наружу.

Мария дернула Клода Нау за рукав.

— Оно там? — прошептала она. — Оно в самом деле там?

— Нам придется подождать, а потом послать пажа в подвал. Я или даже Уилл не можем пойти туда.

Ей хотелось снова иметь при себе французские часики или хотя бы песочные часы. Сколько еще ждать?

— Давайте сосчитаем до ста, — предложила она. — Нет, давайте перебирать четки!

Когда она перебрала четки, Нау выглянул из окна и увидел, что повозка уже уехала. Он позвал одного из пажей, который помогал им с мелкими поручениями, и дал ему инструкции. Мальчик серьезно кивнул и ушел.

Мария вернулась в свою спальню, где ее никто не беспокоил, и стала ждать. Она не могла даже молиться и пыталась остановить ход мыслей. Довольно скоро Нау молча протянул ей пакет, завернутый в кожу. Она встала и осторожно развернула пакет.

Внутри лежали два письма. Сердце Марии громко стучало, и она едва осмелилась вскрыть первое послание, но все же сделала это.


«Моя дражайшая леди и королева!

Это письмо удостоверяет, что человек, доставивший его, мистер Гилберт Гиффорд, действует в полном соответствии с нашими поручениями. Вы можете доверять ему, так как он является дьяконом истинной церкви и предан Вашему делу. Его дядя живет в десяти милях от Чартли-Манор.

С любящей покорностью,

Ваш Томас Морган».


Мария испустила протяжный вздох, похожий на всхлип. Каким же долгим было ее ожидание!

Она развернула второе письмо и прочитала его. Оно пришло от французского посла и подтверждало личность гонца, а также извещало, что в посольстве хранится двадцать один пакет с письмами — корреспонденция за прошедший год, ожидавшая отправки.

— Это от французского посла, — сказала Мария. — Он подтверждает, что все в порядке.

Она протянула письмо Нау, и тот быстро прочитал его.

— Вся моя почта за целый год! — восхищенно прошептала она.

Следующие несколько дней Мария провела за составлением четырех писем. Три письма должны были отправиться во Францию — ее агенту Моргану, ее парижскому послу, архиепископу Битону, и герцогу Гизу, — а одно предназначалось для французского посла в Лондоне. К письмам она приложила новые шифры для использования в дальнейшей переписке. Она заверила французского посла, что Гиффорд оказался надежным курьером: «Вы можете спокойно доверять письма этому новому и верному посреднику, через которого будет происходить наше дальнейшее сообщение».


В последний день февраля французский посол передал Гилберту Гиффорду мешок, где лежал двадцать один пакет с письмами, полученными со всего мира: от Моргана, Пейджета и Битона в Париже; от католиков в изгнании и ее агентов в Нидерландах; от Роберта Парсонса, предводителя и организатора иезуитов, и от сэра Фрэнсиса Энглфилда в Испании; от герцога Гиза и герцога Пармского.

В марте письма начали прибывать в Чартли — печати были сломаны, потому что письма приходилось засовывать в маленький тайник, — и Мария впервые смогла узнать, что происходило во внешнем мире после провала «заговора Трокмортона».

Она прочитала о том, как католики потеряли веру в обещания Гиза и его «Священной лиги» и обратили взоры на Испанию с ее обещанием ввести войска в Англию и оккупировать ее. Она узнала, что враждебные действия между Англией и Испанией уже начались: испанцы перехватывали английские торговые суда, а Елизавета официально взяла голландских мятежников под свою защиту.

— Она даже послала туда войска! — обратилась Мария к Клоду Нау, словно была не в силах поверить этому. — И отправила своего любимого графа Лестера командовать ими!

— Пока Англия так занята другими делами, у нас есть лучший шанс для побега, — сказал он. — Если бы герцог Пармский смог высадиться здесь даже с небольшой армией…

— Нау! — Она ахнула и поднесла ладони ко рту. — Избран новый папа римский, Сикст V! Так много перемен!

— Да, мир двигается дальше, пока мы плесневеем здесь, — мрачно ответил он.

* * *

В конце марта произошло неожиданное событие: помощник французского посла Николас де Шерель прибыл в Чартли. Он привез письма от французской королевской семьи и попросил разрешения лично вручить их Марии. Паулет устроил целое представление с гримасами и жалобами, вскрыл письма и наконец разрешил сделать это, но только в своем присутствии.

Молодого человека привели к Марии, где она сидела на импровизированном троне, лишенном герба и балдахина, и он сразу же упал на колени.

— О, мадам, — произнес он. — Лицезреть ваш прекрасный образ — это то, чего хотят все истинные рыцари!

Его слова показались ей журчанием весеннего ручья.

— Не стоит упражняться в красноречии и говорить так быстро, — сказал Паулет. — Я достаточно хорошо понимаю французский язык, поскольку служил послом ее величества в Париже.

— Для нас честь принимать вас у себя, сэр, — заверил Шерель.

— Как поживает его величество король Генрих III и его царственная мать? — поинтересовался Паулет.

— Он сражается со своим родственником Генрихом Наваррским и герцогом Гизом, — ответил Шерель. — Это называют «войной трех Генрихов».

— Опять война! — тихо сказала Мария. Это глубоко печалило ее. С тех пор как она покинула Францию, страну почти непрерывно раздирали внутренние распри. Шерель, этот красивый молодой блондин, вероятно, не помнил ничего другого.

Он передал письма, и Мария выразила свой восторг, объявив во всеуслышание, как она рада наконец получить вести из Франции, и поблагодарила Паулета за такую возможность. Пока она читала, Паулет неожиданно отлучился по срочному делу, оставив их наедине.

— Мадам, — прошептал Шерель. — Господин посол покорнейше просит вас прислать ему другую копию шифра. Он потерял свою! Не бойтесь, ее не украли, это просто случайность. Пес его превосходительства — вижу, у вас тоже есть собаки, так что вы поймете, — ненароком изжевал ее и привел в полную негодность.

Мария рассмеялась. Геддон, сидевший у ее ног, громко залаял.

— Да, Геддон, мы знаем, что он имеет в виду. Разумеется, господин посол вскоре получит новую копию.

Паулет вернулся в комнату, что-то бормоча себе под нос. Шерель с поклоном удалился. Проводив его взглядом, Паулет фыркнул.

— Я слышал, что Генрих III предпочитает женскую одежду и мужское общество и носит на руках маленьких собачек. — Он грустно посмотрел на Марию, как будто она была виновата в этом.

XXIII

Уолсингем потянулся над столом, взял бутылочку с микстурой, вынул пробку и сделал глоток прямо из горлышка. Кислый вкус настойки, изготовленной из щавеля, собранного на личном аптекарском огороде Сесила, обжег ему горло, но лекарство считалось полезным для тех, кто страдал от «слабого желудка», а желудок Уолсингема определенно являлся его слабым местом. Он хотел укрепить не только дух, но и тело перед приходом Фелиппеса.

В последнее время его беспокоил не только желудок, но и нога. Она побаливала и раньше до наступления весеннего тепла, и теперь в середине цветущего мая он надеялся, что скоро пойдет на поправку.

Май. Уолсингем широко распахнул створчатые окна, чтобы впустить теплый воздух, напоенный ароматами. Снаружи можно было видеть уже отцветающие яблони. В такое же майское утро Анна Болейн поднялась на эшафот и заплатила за свою измену. Ему всегда казалось, что в такое время бывает еще тяжелее умирать.

«Доживет ли змея до следующего мая? — подумал он. — Или она все-таки отправится на казнь? Или, Боже упаси, мы по-прежнему будем перехватывать ее письма и искать доказательства ее коварных замыслов?»

Фелиппес постучался в дверь, и Уолсингем впустил его. Предложив гостю свежий медовый напиток, он неохотно встал, чтобы закрыть окна. Ему не хотелось отгораживаться от майского дня, но шпионы могли рассчитывать именно на такую небрежность — простую человеческую слабость, вроде желания насладиться весенней свежестью.

Уолсингем посмотрел на подчиненного своим особым прищуренным взглядом. Он был доволен работой Фелиппеса и его организованностью.

— Сегодняшние письма, сэр, — сказал Фелиппес и протянул их через стол: — Полагаю, вы сочтете их весьма интересными.

— Хм. — Уолсингем достал свои очки для чтения и развернул письмо — вернее, копию, расшифрованную Фелиппесом. — «От Марии ее агенту Пейджету, а также испанскому послу Мендосе». — Он приподнял брови и оторвался от чтения: — Итак, она письменно призналась в соучастии планам Филиппа вторгнуться в Англию от ее имени. Она не только допускает, но и поощряет это. Она выдвигает предложения о том, как это сделать. Очень полезно. Я уверен, что герцог Пармский высоко оценит ее советы и наставления с учетом ее огромного боевого опыта.

— Мы достали ее! — воскликнул Фелиппес. — Мы приперли ее к стене! Когда мы известим Елизавету и нанесем удар?

— Нет, дело еще не кончено, — возразил Уолсингем.

— Что? — разочарованно спросил Фелиппес. — Почему вы медлите?

— Потому что нам нужны более неопровержимые улики. Что нового мы узнали, кроме того, что нам уже известно? Что Мария всей душой сочувствует врагам Англии? Что в случае вторжения она встанет на их сторону? Кто об этом не знает?

— Но это письменное доказательство!

— Оно не убедит Елизавету в том, что от Марии нужно отделаться раз и навсегда. Никакого вторжения нет, так что все это лишь словесные экзерсисы. Елизавета никогда не согласится казнить Марию на таком шатком основании, как угроза несуществующего вторжения. Ах, Фелиппес… это должно быть нечто более убедительное. — Он вздохнул. — Расставив такую превосходную ловушку, мы не можем выдать себя, пока не будем абсолютно уверены в успехе.

Уолсингем потрогал лист высокого растения в горшке, стоявшего на полу. Листья были длинными и висячими, как уши у гончей.

— Вы знаете, что это такое? — спросил он Фелиппеса. — Табак из Нового Света. Я собираюсь посадить его в своем загородном поместье Барн-Элмс. Один из торговцев, в плавание которого я вложил небольшую сумму, привез мне эту экзотику. Дело не в том, что я собираюсь курить его или… — Его голос ненадолго прервался из-за сильной боли в желудке. — Некоторые утверждали, что табак хорошо помогает от желудочных колик. Что ж, возможно…

— Вот другое письмо, от Пейджета в адрес Марии. Обычные интриги и заговоры.

Фелиппес с усталым видом положил его перед Уолсингемом. Но, ознакомившись с письмом, тот воспринял его всерьез, к немалому удивлению Фелиппеса.

— Значит, этот безумный священник Баллард до сих пор носится со своими планами, — сказал он. — И он только что вернулся после совещания с Пейджетом. Я начинаю сомневаться в Пейджете! В конце концов он мог отвернуться от нас, ведь он не сообщил нам об этом! Итак, Баллард утверждает, что английские католики готовы восстать сразу же после высадки испанских войск? Между тем Пейджет свел его с Мендосой, а также с Джоном Сэвиджем — наемником, который поклялся убить Елизавету прошлым летом. Сам Баллард два года назад отправился в Рим, где тоже, наверное, обещал убить Елизавету и заранее получил отпущение грехов. Какая складывается картина, Фелиппес? — Уолсингем побарабанил пальцами по крышке стола. — Два заговора с целью убийства Елизаветы сливаются в один. Где сейчас Баллард?

— Согласно нашему агенту Бернарду Моду, он только что вернулся в Англию. Сошел на берег в Дувре два дня назад. Судя по всему, у него есть паспорт, позволяющий ему уезжать и приезжать по собственному желанию.

— Куда он направился?

— В Лондон. Сейчас он здесь, и я взял на себя смелость проследить за ним.

Уолсингем откинулся на спинку стула и улыбнулся:

— Хорошо, Фелиппес, очень хорошо. Возможно теперь, если нам повезет, кто-нибудь сообщит королеве Шотландии о заговоре Балларда и Сэвиджа, и она будет достаточно опрометчива, чтобы присоединиться к ним.

— Сэр, у Балларда в Лондоне есть друг, Энтони Бабингтон.

— Ага! — Уолсингем резко выпрямился и хлопнул в ладоши. — Ага!

— Сэр? — озадаченно спросил Фелиппес.

— У меня кое-что есть, вот здесь… — Уолсингем вскочил и резким движением открыл ящик с надписью: «Змея — Англия». — Да-да, вот оно. — Он перебросил письмо Фелиппесу. — Пейджет отправил это письмо в апреле. Там он предполагает, что королева Шотландии попробует связаться с Бабингтоном. Он даже прислал черновик. Вы не переправили его в Чартли-Манор?

— Нет, я ждал вашего указания. Теперь я понимаю почему. — Фелиппес покачал головой. — Вот почему: если Бабингтона удастся привлечь к заговору и если Мария потом каким-то образом примет участие в нем… о, это будет именно то, что мы искали!

— Расскажите, что вам известно об этом Бабингтоне.

Фелиппес выразительно поднял брови:

— Сэр, я всего лишь скромный дешифровщик, а не настоящий агент разведки. Мне мало известно о Бабингтоне, кроме того, что он живет в модном районе Лондона и имеет связи при дворе. Вы должны больше знать о нем. Расскажите, а я внимательно послушаю.

Он сложил руки на груди и стал ждать.

— С радостью. Я просто испытывал вас. Кстати, Фелиппес, я впечатлен вашей работой над этой операцией. Поистине гениальным и смелым ходом было направить французского секретаря прямо к Марии, чтобы получить шифры, так как мы испытывали трудности с некоторыми письмами. Смелость, мой друг, смелость! Как восхитительно!

Он неожиданно взял одну из депеш, разложенных на столе:

— Вот еще один смелый ход нашего агента в Нидерландах. Быть там сейчас — настоящая мечта для шпиона.

Фелиппес взял длинную депешу и бегло просмотрел ее. Там оказалась масса сведений о пушках, лошадях и складах боеприпасов. Одну страницу занимало стихотворение.

— Поэзия? — Он насмешливо фыркнул. — Зачем агенту посылать стихи?

— Стихи могут натолкнуть на интересные идеи, Фелиппес. Не презирайте их. — Уолсингем взял лист и стал читать: — «Я вижу, как сама Судьба стоит в оковах, / По мановению руки моей / Вращая колесо фортуны». Разве это не то, что мы делаем или надеемся совершить? Здесь молодой Кристофер Марло пишет о Тамерлане, но, разумеется, на самом деле он имеет в виду Елизавету и Филиппа.

— Почему все воины в те дни писали стихи, а поэты становились воинами? Им следовало заниматься своим ремеслом. Что, если все шпионы возомнят себя поэтами и будут составлять свои доклады в стихах?

— Марло признает, что «быть поэтом — славная забава». Вы должны научиться понимать их, вы должны знать, как думают молодые люди, если хотите использовать их в своих интересах. Молодой Энтони Бабингтон считает себя остроумным пронырой и общается с придворными поэтами, такими, как Чидиок Тичборн и Чарльз Тилни. Когда-то он служил пажом в доме Шрусбери, где сильно привязался к королеве Шотландии. Он уехал оттуда шесть лет назад, отправился в Лондон, женился, вступил в тайные католические общества и совершил одну из обычных поездок во Францию, где угнездились заговорщики. В прошлом он даже помогал ей, доставляя и получая письма. Дело в том, Фелиппес, что она знает его. Более того, она доверяет ему. Если бы теперь он посоветовал ей присоединиться к этому заговору…

— Думаете, он станет связываться с таким типом, как Баллард?

— Вполне вероятно. Он юный смутьян и полгода назад предложил дурацкий заговор с целью «убить всех советников Звездной палаты»[17]. Да, он клюнет на нашу наживку.

— И тогда мы нанесем удар!

— Да. Стальной капкан захлопнется, Фелиппес. — Уолсингем протянул руку, взял бутылочку с лекарством и сделал еще один глоток. На какое-то мгновение ему показалось, что стальной капкан захлопнулся в его внутренностях.

XXIV

— Розы, розы для всех! — Энтони Бабингтон окунул руку в серебряную вазу и достал дюжину роз, которые начал раздавать своим спутникам, собравшимся за столом. Себе он взял темно-алый цветок и сунул его за ухо, так что роза запуталась в темных кудрях. — Это из моего собственного сада, собраны сегодня вечером. Что может пьянить лучше, чем июньские розы?

Он действительно был слегка пьян и ощущал приятное возбуждение; вероятно, причиной тому стал легкий, напоенный ароматами воздух, струившийся вокруг него, когда он шагал в таверну с корзиной роз под мышкой. А может быть, это были знакомые, милые сердцу звуки, которые он слышал повсюду на лондонских улицах, когда тайные желания устремлялись на свободу после долгой зимы. А возможно, это было обещание больших приключений и верной службы — или просто наступил июнь, ему исполнилось двадцать пять лет, и он был богат.

— У этих — самый нежный аромат, — сказал Чарльз Тилни. Он закрыл глаза и понюхал цветок.

— Такой же нежный, как у надушенных перчаток королевы? — спросил Бабингтон. Тилни состоял при дворе как один из одаренных молодых джентльменов, получавших личную пенсию от Елизаветы.

— Какой королевы? — спросил Тилни. — Нашей подлинной королевы или узурпаторши?

— Тише! — со смехом сказал Бабингтон. — Нас могут подслушать. Давайте называть ее «УК» ради безопасности.

Он сделал глоток вина из бокала. Вино, только что доставленное из Франции, было красно-розовым, пахло солнцем и теплым дождем.

— Пейте сколько угодно, я плачу за все, — объявил он и передал бутылку по кругу.

— Перчатки УК очень тонко надушены, поскольку она не выносит сильных запахов, — сообщил Тилни. — Что касается нашей королевы, то я не знаю.

— Зато я знаю, — сказал Бабингтон. — Могу вам сказать, что другого такого существа нет в целом свете. Ее собственный аромат похож на благоухание из сна. — Вспоминая, он прикрыл глаза.

Вокруг за столом собрались его лучшие друзья в Лондоне. Его единомышленники, готовые к великому приключению — спасению пленной королевы. Более того, они собирались возвести ее на трон, которого она заслуживала. Бабингтон тихо рассмеялся и добавил:

— Я хочу кое-что показать вам. Портрет готов.

Он достал картину из кожаной сумки и выставил на всеобщее обозрение. На ней все присутствующие, с Бабингтоном в центре, были изображены в их лучших нарядах. Над ними жирными готическими буквами было начертано: Hi mihi sunt comires quos ipsa pericula dicunt — «Они присоединились ко мне в опасном деле».

— Разве не похоже? — спросил он.

— В общем-то, да, но… — Чидиок Тичборн оглянулся через плечо в переполненной таверне. — Разумно ли показывать это на людях?

— Какой вред это может причинить? Никто не поймет, что здесь написано.

— Давайте споем «Песню сапожника», — предложил Тилни. — Я начну: «У сапожников жизнь веселая, дон-дон-дон!»

— «Нет ни зависти, ни вражды, дон-дидл-дон!» — пропел его сосед Джером Беллами.

— «Наш труд невелик, да отдых хорош, дон-дон-дон!» — продолжил Роберт Гейдж.

— «Мы в таверне с любовью тратим каждый грош, дон-дидл-дон!» — подхватил Джон Трэверс.

— Расскажи подробнее, — прошептал Тичборн под прикрытием дружного хора.

— По пути домой, — ответил Бабингтон. — О, моя очередь? «Пью за друзей я и за наше веселье, дон-дон-дон!»


Позднее, когда таверна почти опустела, Бабингтон и его товарищи пустили по кругу последнюю бутылку и дружно высыпали на улицу в теплых приветливых сумерках. Они разошлись группами по три-четыре человека, и Чидиок, живший неподалеку от Бабингтона, пошел вместе с ним. Улицы совсем не пустовали; Лондон никогда не спал. В такой теплый вечер людей тянуло на свежий воздух, как мотыльков тянет к пламени свечи. Двое молодых людей, целенаправленно шагая вперед, не реагировали на любые замечания обывателей, когда они проходили мимо. Кошельки с деньгами они носили на шее, спрятанными под рубашку. Но искушение замедлить шаг и насладиться приятным вечером было очень велико.

Они прошли по Бишопгейт-стрит, миновали двор приходской церкви и госпиталь «для слабоумных», названный в честь святой Марии Вифлеемской.

— Иногда мне кажется, что меня нужно поместить туда, — признался Бабингтон, покосившись на кирпичную стену вокруг госпиталя.

— Что, растерял остатки ума? — спросил Чидиок. — Иногда ты действительно говоришь безумные вещи. С тех пор как мы познакомились, ты ведешь себя все более нервно. Но тебе нельзя отказать в логике!

— Не знаю, — сказал Бабингтон уже совсем невеселым тоном. — Иногда меня одолевают определенные мысли, и я не знаю, откуда они приходят. Тогда я говорю: «Изыди, сатана!»

Он слабо улыбнулся.

— Сатана… Теперь ты говоришь как пуританин. Они постоянно твердят о сатане.

Они миновали кирпичную стену вокруг госпиталя и приблизились к постоялому двору «Дельфин». Большинство гостей разошлись по своим комнатам, но из соседней таверны доносился негромкий шум.

— Я остро чувствую его присутствие, — продолжал Бабингтон. — Говорят, что он может принимать приятный облик. Иногда я слышу его голос… — Он замолчал, когда заметил, как Чидиок смотрит на него. — Разумеется, все это происходит в моем воображении.

Теперь они проходили мимо водовода, и даже в этот поздний час люди толпились вокруг и наполняли кружки. Звук текущей воды был приветливым и манящим. Прохожие наклонялись, черпали воду пригоршнями и плескали себе на лицо и затылок, так что она стекала по волосам и капала за шиворот.

— Думаешь… он замешан в этом предприятии? — спросил Чидиок. — Должен признать, я запутался в собственных чувствах.

Дальше они шли молча мимо других гостиниц и торговых домов и наконец приблизились к красивому дому Бабингтона с ухоженным садом и аллеей для игры в кегли. Внезапно они осознали, что все это время слышали тихие шаги за спиной, которые казались эхом их собственных шагов, останавливавшихся вместе с ними и спешивших следом. Но когда они огляделись, то никого не заметили.

Бабингтон велел открыть ворота дома, и они вошли во двор.

— Давай пойдем в сад, — предложил он. Где-то неподалеку часы пробили два раза.

— Уже очень поздно, — сказал Чидиок.

— Разве ты чувствуешь, что уже поздно? — спросил Бабингтон. Казалось, что этой ночью само время играет шутки с людьми. — Пойдем! Сегодня ночью ты можешь переночевать здесь.

Он засмеялся, побежал к темным силуэтам кипарисов и спустился в сад по широкой мраморной лестнице. В дальнем конце аллеи журчал фонтан, похожий на горный ручей. Бабингтон принялся бегать, раскинув руки и покачивая ими вверх-вниз. Чидиок последовал его примеру, глядя на безмолвные мраморные статуи греческих богов и богинь, выглядывавшие из тисовых альковов и наблюдавшие за проделками юнцов. Лунный свет заливал все вокруг.

Чидиок поймал руку Бабингтона.

— Почему? — вдруг спросил он. — Почему ты хочешь сделать это? Посмотри на то, что ты имеешь! — Он широким жестом обвел длинную аллею и великолепный особняк. — Ты молод, богат, и у тебя очаровательная жена. Почему ты не довольствуешься этим? Зачем вступать в игру, в которой можно потерять все? Я не могу представить, что ты настолько религиозен, иначе ты бы уже давно стал священником. Ты слишком любишь жизнь. Зачем расточать ее впустую?

— Это не расточительство. Ты пишешь слишком много стихов и всегда думаешь о скорби и утратах. Эта твоя поэма о желании умереть молодым…

— Моя «Элегия»? — спросил Чидиок. —

Мой пыл угас, но старостью не скован,

Я видел мир, но был невидим сам,

Порвалась нить, хоть и не спрядена была,

Хотя я жив сейчас, но жизнь моя прошла[18].

— Мрачные стихи, — сказал Бабингтон.

— Ты должен подумать об этом. Зачем ты это делаешь? Ради нее или ради него?

— Конечно, ради нее. Ты знаешь, что я всегда любил ее. — Энтони замолчал и затаил дыхание. Вокруг было совершенно тихо. — Только вчера я получил от нее личное письмо. Она хочет знать, как я поживаю и так далее. В то же время я поговорил со священником Баллардом. Он готов пойти на дело и избавиться от узурпаторши. Он и еще шесть человек. Полагаю, ты захочешь присоединиться к нам? Ты сможешь увидеть королеву Марию своими глазами.

— Присоединиться к вам? — слабым голосом спросил Чидиок.

— Я собираюсь раскрыть ей наш план. Без ее благословения он превратится в ничто, но, если она благословит его, он не сможет потерпеть неудачу!

— Умоляю тебя, только не в письменном виде! — воскликнул Чидиок. — А что до ее благословения… послушай, дружище: все, к чему она прикасается, идет прахом! Иногда мне кажется, будто она и он — одно и то же.

— Ты ищешь оправдание для собственной трусости. Я найду другого вместо тебя.

— Нет, я приду, только… — Он помедлил. — Пожалуйста, будь осторожен.


Оставшись в одиночестве в своем просторном, модно обставленном рабочем кабинете с инкрустированным итальянским столом, стульями с отделкой из черного дерева, золотыми подсвечниками и мраморным бюстом Марка Аврелия, Энтони Бабингтон начал составлять письмо для своей королевы. На столе стояла статуэтка Девы Марии из слоновой кости, с мольбой взиравшая на Марка Аврелия. Дед Энтони очень ценил эту старинную статуэтку; семейное предание гласило, что ее изготовили в знак благодарности за то, что их семья выжила во время эпидемии Черной Смерти[19]. «Но теперь по стране бродит другая Черная Смерть, — подумал Бабингтон. — Это ересь, или утрата души».

Он тряхнул головой, чтобы прояснить мысли. Он устал; вино и долгое бодрствование наконец сказались на его состоянии. Но письмо нужно написать сейчас, когда никто не может потревожить его.

Он зажег свечу на столе и некоторое время сидел, глядя на то, как свет оттеняет точеную красоту изящных черт Девы Марии. «В наши дни вся эта красота подвергается осквернению и гибнет под ударами еретиков… безусловно, это должно огорчать Христа и Матерь Божью. Да. Вот почему я делаю это. Вот почему это должно быть сделано».

Он достал лист бумаги лучшего качества и начал составлять письмо для Марии, королевы Шотландии, несправедливо заключенной истинной королевы Англии.

Он изложил план в описании Балларда и Сэвиджа. Должно произойти вторжение из-за границы, осуществленное под руководством короля Испании, с достаточным количеством солдат, чтобы гарантировать успех. К испанской армии присоединятся верные английские католики — еще одно мощное воинство. Елизавета будет схвачена и убита, иначе все остальное теряет смысл.


«О, великая и добродетельная королева!

Приветствую Вас и заверяю в своей абсолютной преданности Вашему делу, как было раньше и всегда. Итак, мы с друзьями преисполнены решимости, пусть даже ценою нашей жизни и состояния, добиться Вашего освобождения из тюрьмы и разделаться с Узурпаторшей. Мы ожидаем Вашего одобрения; когда же мы получим его, то немедленно приступим к действию и достигнем успеха или погибнем. Смиренно прошу Вас наделить нас полномочиями от Вашего королевского имени и направлять наши действия.

Что касается Узурпаторши, от покорности которой мы свободны благодаря ее отлучению от истинной церкви, то шесть благородных джентльменов, моих личных друзей, во имя ревностного служения католической вере и вашему величеству, готовы привести в исполнение трагический приговор над нею. Уповаю на то, что в соответствии с их благими намерениями и щедростью вашего величества их героическая попытка будет достойно вознаграждена, если они останутся живы, или же награду получат их потомки. Прошу разрешения вашего величества заверить их в этом обещании».


Да, он надеялся, что она согласится. Это действительно было трудное и рискованное мероприятие.


«Я сам, во главе десяти джентльменов, освобожу Вас из темницы. Мы будем частью большого отряда, минимум в сотню людей, которые опрокинут стражу, которая Вас охраняет, и выведут Вас на свободу.

О, моя любимая госпожа и королева, мне будет трудно пережить дни, которые пройдут до той минуты, когда я встречусь с Вами лицом к лицу и подарю Вам свободу».


Он вздохнул. Это была правда. Каждое мгновение между «сейчас» и «тогда» теперь казалось пустым и бессмысленным.

Небо снаружи немного посветлело. Июньские ночи были короткими. Бабингтон уже слышал звуки, отличавшие раннее утро от глубокой ночи: шорохи, шелесты, тихий щебет.

В трех домах от него стоял особняк посла, представлявшего интересы Фредерика II, короля Дании. Воспоминание об этом несколько омрачило его радость. Босуэлл. Все, к чему она прикасается, идет прахом. Или умирает.

«Но все мы смертны, — подумал он. — Умереть за благородное дело — это высокая честь. Кровь мучеников — животворное семя церкви.

Тем не менее, пожалуй, стоит предпринять меры предосторожности и получить паспорт, чтобы при необходимости покинуть Англию. Если заговор потерпит крах, то, конечно, будет благороднее бежать в безопасное место и строить новые планы, чем угодить в чужую ловушку. Когда заговор раскрыт, нет смысла умирать ради него».

XXV

Уолсингем медленно шел в свою официальную контору, куда каждый мог заглянуть прямо с улицы и оставить запрос о выдаче паспорта, лицензии на импорт или любой из тысячи и одной законных надобностей верных подданных Елизаветы. В этой конторе, находившейся рядом с его домом, неустанно трудились трое помощников. Целая комната предназначалась для архивных материалов; как и все, к чему прикасался Уолсингем, там царил совершенный порядок. Он гордился этим. Только представить, даже в английском парламенте не было постоянного места для хранения архивных записей! Он пренебрежительно наблюдал за парламентскими клерками, спешившими по своим делам с толстыми папками в руках и не находившими места для их надежного хранения.

Сейчас, проходя по лондонским улицам в середине лета, он мог лишь надеяться на то, чтобы не случилось очередной эпидемии, как часто бывало в это время года. Начатое дело не может прерваться, когда они так близки к успеху. Разрозненные ингредиенты собирались воедино, как для выпечки доброго пудинга. Еще немного…

Повсюду вокруг него в воздухе витал запах вони из канализационных стоков. Жаркое июльское солнце усиливало запахи гниения и распада; неудивительно, что летом королевский двор уезжал из Лондона. Мертвые крысы и выброшенные внутренности валялись осклизлыми кучами, окруженные роями мух. Уолсингем отвернулся и зашагал быстрее, обогнув повозку, разбрызгивавшую грязную жижу из-под колес.

Он был рад добраться до своей конторы, островка чистоты и порядка. Трое его клерков уже сидели за столами и почтительно посмотрели на него. Он кивнул им и удалился в свой кабинет.

Уолсингем просматривал недавнее соглашение с поставщиками из Бордо, устанавливавшее максимальный размер портовых сборов, когда кто-то постучал в дверь и немного приоткрыл ее.

— Войдите, — сказал он, раздосадованный неожиданной помехой. Но его досада бесследно исчезла, когда он увидел посетителя. Его лицо сразу же приобрело бесстрастное выражение.

— Доброе утро, сэр. Меня зовут Энтони Бабингтон. — Гладкое, хорошо вылепленное лицо, обрамленное темными локонами и модной шляпой, простодушно улыбалось ему.

— Очень приятно, — ответил Уолсингем. — Чем могу быть вам полезен?

— Сэр, в скором времени я собираюсь совершить зарубежную поездку, поэтому хочу заранее обратиться за паспортом. Ваши помощники сказали, что я должен подать вам личный запрос.

— Эта будущая поездка… с чем она связана? Садитесь, пожалуйста. — Уолсингем указал на самый удобный стул.

— Я часто имею дела во Франции, сэр, особенно в Париже. — Бабингтон спокойно глядел на него.

— Какие дела?

— Мне немного неловко признаваться в этом, сэр. — Бабингтон наклонил голову и посмотрел на него из-под локонов, упавших на лоб. Его глаза были голубыми, как небо над Эгейским морем. — Дело в том, что я часто бываю при дворе, и для меня важно иметь хороший гардероб. Я также сообщаю ее величеству о новых модах и привожу разные безделушки, которые ей нравятся.

— Например?

— Перчатки, духи, книги стихов в кожаных переплетах…

— Значит, вы собираетесь ехать во Францию только для приобретения подобных вещей? Это то, чем занимается образованная английская молодежь? Скажите, почему вы сейчас не в Нидерландах и не сражаетесь вместе с вашими сверстниками? Сэр Филипп Сидни уже там, Кристофер Марло и молодой Эссекс — разве это не благороднее, чем оставаться при дворе, мотаться во Францию и обратно и привозить женские безделушки? — Уолсингем был удивлен собственной вспышкой гнева. — Вы похожи на одну из ручных собачек, которых прячет под юбками королева Шотландии.

Бабингтон пожал плечами:

— Не каждому мужчине дано быть солдатом на поле боя. Мы можем сражаться на других аренах. Несомненно, сэр, вы являете собой лучший пример тому. — Его голубые глаза смотрели прямо на собеседника.

— Настоятельно советую обдумать мои слова, — сказал Уолсингем. «Но, разумеется, в этой дуэли я хочу, чтобы ты пренебрег ими. Что ты и собираешься сделать, надменный юный глупец!»

— Сэр, я все же вынужден обратиться к вам с просьбой о выдаче паспорта.

— На какой срок?

— Э-э-э… — Бабингтон задумался. — На остаток лета и первый месяц осени.

— Ясно. Что ж, в настоящее время я не могу удовлетворить вашу просьбу. Обратитесь к агенту Роберту Поли через две-три недели.

Бабингтон снова пожал плечами.

— Надеюсь, вы измените свое мнение. Возможно, я смогу помочь вам.

— Каким образом?

— Как я говорил, есть и другие поля сражений. Я могу шпионить для вас.

— Как?

— Так, как вы пожелаете. Я католик, и меня принимают в тамошних кругах.

Уолсингем был потрясен и одновременно изумлялся собственному потрясению. Еще никому не удавалось так удивить его за последние десять лет.

— У меня есть контакты с Морганом в Бастилии, с Пейджетом и Битоном в посольстве королевы Шотландии в Париже. И с Мендосой…

— Я уже имею там своих агентов. Что можете сделать вы, чего бы не добились они?

На лице Бабингтона отразилось замешательство.

— Я думал, вас порадует мое предложение.

— Полно, полно! Не все шпионы равны. Неумелые новички хуже других, потому что они выдают свое присутствие. Я рассмотрю ваше предложение, но вы должны составить для меня подробный план ваших обязанностей. «Много званых, но мало избранных». Вы же не думаете, что мои пятьдесят три агента по всему миру получили свои посты и добились моего расположения просто придя с улицы? — Он тихо рассмеялся.

— Хорошо. — Бабингтон встал и хлопнул ладонью по рукояти меча. — Вы увидите!

После его ухода Уолсингем был настолько ошарашен, что не мог сосредоточиться на торговом соглашении. «Нет, мой друг, — подумал он. — Это ты увидишь!»


Наступил полдень, жара усилилась, и движение на городских улицах почти замерло. Уолсингем наконец встал и пожелал своим секретарям доброго дня. Он собирался в другую свою контору. Клерки заперли дверь и отправились в ближайший трактир «Уайтхарт» для полуденной трапезы, а Уолсингему предстояла десятиминутная прогулка. Пока он продвигался вперед, обходя кучи отбросов и прижимая к носу ароматический шарик, чтобы избавиться от ужасной вони, то размышлял о странном визите. Почему Бабингтон пришел к нему? Оттого, что испытывал чувство вины и был готов сознаться? Или он почувствовал, что его заговор находится под угрозой, и решил испытать Уолсингема?

«Был ли я наблюдателем или наблюдали за мной?» — думал он.

А может быть, выдержка изменила ему и он был не прочь выдать имена сообщников? Неужели он настолько не надежен? Тогда нужно работать быстрее, пока заговор не начал разваливаться. Возможно, он хочет получить паспорт, чтобы бежать из страны?

«Эти глаза… такие странные невинные глаза… Обманчивый взгляд».

Уолсингем покачал головой. «Если бы только вера не мешала мне полностью разделить философию Макиавелли, то мне было бы гораздо легче работать, — подумал он. — Я бы сфабриковал улики и избавился от лишних хлопот и тем более не стал гадать о мотивах Бабингтона».

Он со вздохом повернул ключ в замке и вошел в темный и тихий дом. Оказавшись внутри, он изучил тонкий налет мельчайшего александрийского песка, который рассыпал на полу возле двери, чтобы незваные гости могли оставить следы вторжения. Ничего. Он подошел к следующей двери и осмотрел тонкий волос из лошадиной гривы, прикрепленный внизу между дверью и косяком; все осталось в целости и сохранности. Никто не входил сюда.

Наконец он проверил третью, внутреннюю дверь и наклонился в поисках отпечатков пальцев на дверной ручке, покрытой тонким слоем аравийской камеди. Тоже ничего. Он вытер ручку носовым платком и проследовал в свой кабинет.

Здесь не было ни одной вещи, которая бы в определенном смысле не отражала его личность. Здесь он чувствовал себя более уверенно, чем в любом другом месте на свете. В то же время иногда он чувствовал тут себя заключенным, словно все эти ящики с их содержимым были его хозяевами, а не наоборот, и где-то среди них находился самый большой, с его собственным именем, аккуратно выведенным на крышке.

Он рывком распахнул шторы, чтобы впустить в комнату немного света, и устроился за письменным столом.

«Скоро у меня появятся мозоли на ягодицах, — подумал он. — Если бы молодой человек обратился ко мне с вопросом о самой важной физической особенности, необходимой для нашей работы, то я бы назвал большую плоскую задницу, привычную к неподвижности.

Бабингтон… Он нанес этот визит, чтобы нарушить мое спокойствие, вывести меня из равновесия. Я так это понимаю. И я отказываюсь передать нити игры в его руки».

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Уолсингем.

Фелиппес сунул голову в комнату и плотоядно улыбнулся. Он помахал листом бумаги, словно носовым платком, и с манерным видом вошел внутрь. Уолсингем невольно подумал, что он похож на скверного актера, изображающего пожилую кокетку.

— Вот, — произнес Фелиппес и положил лист на стол. — Вот оно.

Уолсингем взял письмо и прочитал его. Пока он читал, его беспокойство рассеялось, и все гнетущие вопросы о ценности его работы бесследно исчезли. Это было послание от Бабингтона королеве Шотландии с изложением плана освобождения Марии и убийства Елизаветы. Бабингтон! Уолсингем втянул воздух сквозь зубы и прикрыл глаза.

— Да, это оно.

— А вот и оригинал. — Фелиппес почтительно протянул письмо Уолсингему. — Я лично отвезу его в Чартли; не хочу доверять другим гонцам. Наш «честный малый» совершит следующую доставку в субботу, девятого июля. В тот же вечер она будет держать это письмо в руках.

— И дай Бог, ответит на него!

— Ответит, можете не сомневаться. Поспешность — одна из главных черт ее характера. Разве она когда-нибудь колебалась перед тем, как ввязаться в опасное предприятие? Ее предыдущее поведение по отношению к Елизавете было дерзким и бесстыдным: она уплыла из Франции без паспорта и бросила открытый вызов ее величеству. Она произнесла заранее подготовленную прочувствованную речь перед тем, как подняться на борт. Вы помните ее слова: «Я исполнена решимости совершить задуманное, чем бы это ни кончилось; я верю, что ветер будет благоприятным и мне не придется причалить к побережью Англии. А если это все-таки случится, то ваша королева получит меня в свое полное распоряжение. Если она так жестока, что пожелает лишить меня жизни, то может поступать, как ей заблагорассудится, и принести меня в жертву. Возможно, такой конец будет лучше для меня, чем бесславная жизнь». Что ж, враждебные ветры в конце концов принесли ее в Англию, и то, о чем она так легкомысленно говорила двадцать пять лет назад, вот-вот свершится. Нам нужно следить за своими словами, потому что они могут настигнуть нас в будущем.

— Она никогда не следила за своими словами, — согласился Уолсингем. — Мы можем рассчитывать на ее постоянство. — Он благоговейно посмотрел на письмо. — Двадцать пять лет она избегала своей участи. Теперь судьба настигает ее. Доставьте письмо, и побыстрее. И еще, Фелиппес… — Он собирался рассказать агенту о визите Бабингтона, но что-то остановило его.

— Что, сэр?

— Ничего. — Он смерил письмо долгим тяжелым взглядом. — Будем надеяться, что она вложит в ответ заветное желание своего сердца.

XXVI

Мария оставила миниатюру Якова, словно по какому-то волшебству младенец, изображенный на ней, мог смягчить сердце взрослого человека, написавшего письмо. Может ли он на самом деле быть тем же самым человеком? Недавно Якову исполнилось двадцать лет. Двадцать лет после того, как она родила его в тот июньский день в Эдинбургском замке. Там был Дарнли, Босуэлл, Мейтленд… Перечень имен звучал как поминальный список. Все мертвы… Почему?

«Лишь я еще жива, — подумала она. — Только я остаюсь на сцене. Я и Елизавета.

И Яков, теперь уже взрослый. Незнакомый человек. Я обещала убийцам Риччио, что он вырастет и отомстит за меня, но он бросил и предал меня, как и все остальные».

Два дня назад, шестого июля, Яков и Елизавета подписали мирный договор, который назвали Бервикским договором. Теперь они были вечными союзниками, обязанными помогать друг другу в делах мира и войны. В награду Якову пожаловали щедрую английскую пенсию. Имя Марии не упоминалось в договоре. Насколько это касалось обоих монархов, ее вообще не существовало. Не было никакой надобности принимать ее во внимание в любых переговорах и взаимных обязательствах.

«Я умерла для них, — подумала она. — Я сошла со сцены так же, как Дарнли и Мейтленд. Когда-то имели место трудные переговоры с французами, гарантии того и этого. Теперь вообще ничего. Елизавета может прямо вести дела с Яковом, а он — с Елизаветой, безо всяких задних мыслей и опасений».

Она взяла миниатюру младенца и всмотрелась в нее, почти умоляя, чтобы та ожила. Но в ответ на нее, не мигая, смотрели пустые голубые глаза.

«Дитя мое, — подумала она. — Даже собственный сын отрекается от меня и продается моему врагу. Он хочет править как полноправный король; очевидно, что он не может этого сделать, пока жива королева Шотландии. Как истинный Стюарт, он верит в свое божественное право на царствование. А я препятствую этому».

Но за этими мыслями стояло гнетущее чувство, что последний член ее семьи ушел — самый последний, кто должен был остаться с ней, когда все остальные бежали, погибли или предали ее. Сын считался правой рукой матери, защитником ее дела, ее опорой в преклонном возрасте, единственным утешением за перенесенные страдания. Он был ее величайшим достижением и самым дорогим существом на свете.

«Это завершает каталог моих потерь, — осознала она. — Утраченный отец, мать, три мужа, королевство, здоровье… а теперь мой единственный ребенок».

Она посмотрела на аналой со старым распятием, висевшим над ним. Паулет разрешил ей сохранить все это по особому разрешению Елизаветы.

«Я должна преклонить колени и помолиться, — решила она. — Мне нужно лишь поведать Господу о моих печалях и дать Ему утешить меня, как Он и обещал».

«Но я не хочу, — вдруг подумала она. — Бог не может знать, что я чувствую. Возможно, Он создал вселенную, но никогда не был матерью».


В начале вечера, когда она медленно прогуливалась по саду, где любила греться под июльским солнцем — как старая больная кошка, как в душе называла себя Мария, — она заметила Паулета со странным спутником. Человек имел сальные желтые волосы и ходил вразвалочку. Мария опустилась на мраморную скамью и достала шитье; она работала над вышивкой с изображением двух голубок. Мужчины подошли ближе, и незнакомец как будто поглядывал на нее. Он воздерживался от прямых знаков внимания, но Мария видела, как он щурится. Даже на расстоянии она разглядела, что его лицо изуродовано шрамами от оспы, и испытала жалость к нему. Не было способа скрыть последствия этого недуга, которые теперь больше всего выделялись в его внешности. Они с Паулетом были поглощены беседой, но по очереди смотрели в ее сторону. Мария надеялась, что они не подойдут еще ближе. Сегодня ей не хотелось втягиваться в очередной унизительный диалог с Паулетом. Она держала голову опущенной в надежде, что они уйдут.

Когда она снова подняла голову, их след простыл.

Тени начали выползать из-под кустов, словно пугливые животные, которых приходилось выманивать наружу. Задул свежий, но теплый ветер. Теплая погода благотворно действовала на ее суставы, измученные ревматизмом; врач Бургойн предписал ей как можно чаще бывать на солнце и остался доволен результатом. Ее колени и локти стали лучше сгибаться, и только пальцы по-прежнему беспокоили.

— Скоро вы снова сможете ездить верхом, — сказал он.

— Если мне разрешат, — ответила она. — Пока что мне мало пользы от этого.

— Это может измениться в любой момент. — Он выразительно приподнял бровь.

Мария была тронута энтузиазмом, пусть даже неоправданным.

— Ах, мой друг! — с улыбкой воскликнула она. — Я благодарна Богу за вашу непоколебимую надежду!


В сумерках Мария открыла маленькое окно в алькове, служившем ее молельней, и впустила летний воздух. Она оперлась на подоконник и глубоко вздохнула. Природа вокруг старого фамильного особняка полнилась вечерними звуками. В пруду раздавалось пение лягушек; утробное кваканье старой лягушки-быка то и дело перекрывало хор более высоких голосов. Ей говорили, что в этом пруду растут большие кувшинки с восковыми белыми лепестками, но ей не разрешали ходить туда… даже если бы она смогла дойти.

«Пожалуй, если бы мне разрешили, то я бы дошла, — подумала она. — Что хуже, заключение или болезнь и немощь? Думаю, что я смогла бы дойти туда сегодня ночью, даже сейчас. Если бы кто-то смог прогуляться со мной, кроме призраков».

Призрак Босуэлла в полях…

— Если бы я знала, что ты будешь там, любовь моя, то встретилась бы с тобой даже в таком состоянии, — прошептала она.

Мария не знала, чему верить, когда думала о призраках. Иногда она ощущала присутствие Босуэлла рядом с собой так же четко, как во плоти; в другое время она радовалась, что он не может видеть, какой она теперь стала. И то и другое не могло быть правдой одновременно. Либо он видел ее, либо уже не видел ничего.

В последнее время она все больше жаждала того момента, когда они смогут воссоединиться; тогда она будет не сломленной и больной, а здоровой и сияющей, омытой лучами радости. Это видение укреплялось, пока не стало для нее такой же реальностью, как поля, расстилавшиеся вокруг ее темницы.

Зажженные фонари развесили на стенах, и среди высоких деревьев Мария видела быстрые мечущиеся тени летучих мышей. Их стремительный и беспорядочный полет сильно отличался от птичьего. Она слышала, как они шуршат в круглых башнях старого замка, где устраивались на дневной ночлег, и их резкий неприятный запах ощущался в воздухе.

Позднее снаружи взойдет луна, отражающаяся в пруду, и запоют соловьи. Мария пообещала себе вернуться к окну и посмотреть на это.


Где-то посреди ночи, когда природа замерла в оцепенении, она проснулась и продолжила бдение. Ущербный полумесяц уже поднимался над вершинами деревьев.

«Даже луна стареет», — вдруг подумалось ей.


— Моя добрая госпожа, — прошептал чей-то голос на ухо Марии. Она проснулась и увидела Джейн Кеннеди, склонившуюся над ней. Там, где была луна, уже восходило солнце, окутавшее туманный пейзаж золотистой дымкой.

— Вы слишком много молитесь, — сказала Джейн, покосившись на маленький алтарь с распятием.

— Нет, недостаточно много, — возразила Мария.

— Вы пойдете со мной погулять в саду после завтрака? — спросила Джейн.

— С радостью, — ответила Мария.


Переодевшись в легкие платья, они отправились на утреннюю прогулку. На этот раз вокруг не было признаков Паулета или мужчины с лицом, обезображенным оспой. Джейн взяла перья, чернила и бумагу; в последнее время она занималась зарисовками цветов и птиц. Мария захватила дневник в кожаной обложке, где время от времени продолжала записывать свои мысли и стихи. Иногда она на целые месяцы забывала о нем, а потом внезапно испытывала желание написать о том, чем занималась в течение дня. Между ними был установлен негласный обет молчания: Джейн никогда не спрашивала ее, о чем она пишет, и не мешала ей. Сад в Чартли заложили на новый европейский манер: длинные прямые каналы, статуи языческих богов и богинь по обеим сторонам аллеи, засаженной вечнозелеными растениями, мраморные фонтаны и гроты. В одном конце находился двухэтажный павильон, в центре которого была воздвигнута искусственная гора с лестницей и статуей Зевса на вершине в подражание горе Олимп. План сада составил молодой Роберт Деверо, граф Эссекский, который, судя по всему, являлся живым воплощением последних модных веяний.

«Странно находиться в доме незнакомого человека во время его отсутствия, — подумала Мария. — Это похоже на Психею, жившую в таинственном доме своего невидимого мужа». Молодому графу Эссексу недавно исполнилось двадцать пять лет; все шептались о нем, предвещали ему великое будущее и говорили: «Он молод и выказывает блестящие таланты…»

«Но когда мне было двадцать пять лет, мое правление уже закончилось. У меня не осталось никаких шансов, и никто не сказал: „Она еще молода…“ Нет, меня осудили и сочли недостойной. Взойдя на трон еще в девятнадцать лет, я лишилась его, будучи моложе Елизаветы в тот день, когда она взошла на престол Англии. Если бы я только могла приступить к управлению страной в двадцать пять лет вместо того, чтобы потерять трон в этом возрасте…»

Мария посмотрела на пыльную, аккуратно подстриженную живую изгородь по краям сада, напоминавшую оторочку мундира. Костюм графа Эссекса. «Что ж, молодой человек, желаю вам успеха, — подумала она. — Постарайтесь как можно дольше откладывать свое участие в придворных интригах. Но юность не умеет ждать, иначе она не была бы юностью».

Подул легкий бриз, который принес аромат свежескошенной травы с полей. Две белокрылые бабочки танцевали в воздухе. Высоко над ними в светло-голубом небе виднелся слабый силуэт луны, такой бледный, что он едва угадывался.

В странной мгновенной вспышке озарения Мария поняла, что луной была она сама, а солнцем — Елизавета. «Мой лунный призрак тускнеет в ее дневном сиянии. Я исчезаю в ее блеске».

— Присядем здесь? — предложила Джейн, указав на скамью в тени кипариса.

Мария кивнула и последовала за ней, словно во сне. Дневная луна скрылась за ветвями высокого дерева.

Напевая себе под нос, Джейн достала перо и начала добросовестно зарисовывать сорок, трещавших на живой изгороди. Мария тоже вытащила свой дневник и уставилась на пустую страницу. Потом она медленно начала писать.

Что я теперь, чего достигла?

Пустого бытия, лишенного желанья,

Я стала тенью, жертвою страданья,

Еще живу, но жизнь окончена моя.

Враги мои, не досаждайте мне:

Мой дух лишен высоких устремлений,

Я исчерпала горечь унижений,

И ваша злость насытилась вполне.

А вы, друзья, пошедшие за мной,

Поймите, что, без сил и вдохновенья,

Не жажду я ни власти, ни свершений,

Но принимаю горький жребий мой.

И уповайте, что в конце моих лишений

В небесных пажитях найду я утешенье[20].

Она ждала, не придут ли новые слова, но они так и не пришли. Потом Мария подняла голову и увидела, что Джейн жалобно смотрит на нее.

— Дорогая королева, вы похожи на богиню скорби, — сказала она. — Негоже быть такой грустной в славный солнечный денек.

«Славный солнечный денек… но поэтому я печалюсь, дорогая».

Мария слабо улыбнулась.

— Скоро настанет время полуденной трапезы, — продолжила Джейн. — Пойдемте, нужно вернуться в дом. — Она повернулась к сорокам. — А вам придется подождать, пока я не закончу ваш портрет.

Во дворе Чартли-Манор царило необычное оживление. Лишь секунду спустя Мария вспомнила, что сегодня суббота — тот день, когда приезжает пивовар.

Обычно она испытывала приятное волнение, но сегодня ей было все равно. Какая разница, что за письма он привезет? Какая разница, что происходит во Франции, Испании или Шотландии? Она проспит здесь до конца жизни, отгородившись от мира, словно летучие мыши, дремлющие в своей башне. Это не имеет значения. Ничто больше не имело значения.

Ей даже больше не хотелось говорить с Нау о том, кто пойдет в погреб. В некотором смысле она устала от искушающих писем и тайных посланий. Взрослые каждый день сурово заканчивали детские игры, которыми занимались их подопечные. Это было всего лишь очередным развлечением для пленников.

После обеда в самую жару женщины прилегли отдохнуть. Мария уже устала и чувствовала себя сонной. Она крепко заснула, когда Клод Нау прикоснулся к ее плечу, но сразу же распахнула глаза.

— Ш-шш! — Он обвел комнату широким жестом. Все женщины спали. — Ваше величество, призыв к освобождению был услышан, — прошептал он. — Вставайте и прочитайте письмо.

Слишком поздно. Мария закрыла глаза и покачала головой.

— Я только что закончил расшифровку. Пожалуйста, прочитайте быстрее, иначе с ответом придется ждать до следующей недели.

Его голос дрожал от волнения. Мария тихо поднялась с постели и на цыпочках прошла из спальни в гостиную, которую они называли «залом для аудиенций». Лишь тогда она устроилась у окна и стала читать послание.

Это оказалось письмо от Энтони Бабингтона. Дорогой Энтони… как мило с его стороны было написать о своих делах.

Но пока она читала, ее глаза постепенно расширялись.

Испанское вторжение. Небольшая английская армия для ее спасения во главе с Бабингтоном. Группа заговорщиков из шести человек для одновременного убийства Елизаветы.


«…Шесть благородных джентльменов, моих личных друзей, во имя ревностного служения католической вере и вашему величеству готовы привести в исполнение трагический приговор над нею. Уповаю на то, что в соответствии с их благими намерениями и щедростью вашего величества их героическая попытка будет достойно вознаграждена, если они останутся живы, или же награду получат их потомки. Прошу разрешения вашего величества заверить их в этом обещании».


Марию окатила холодная волна ужаса. Чего он хочет от нее? Она перечитала письмо и на этот раз увидела слова:


«Мы ожидаем Вашего одобрения; когда же мы получим его, то немедленно приступим к действию и достигнем успеха или погибнем. Смиренно прошу Вас наделить нас полномочиями от Вашего королевского имени и направлять наши действия».


Они хотели, чтобы она стала их полководцем! Но как это возможно? Мария повернулась и изумленно посмотрела на своего секретаря.

— Разве это не то, чего мы ждали? — прошептал он.

— Да… нет… я не знаю! — Слезы наворачивались на ее глаза.

— Что мне ответить им?

— Я… подробный ответ вскоре последует, а сейчас я просто подтверждаю, что ознакомилась с их планами. — Она обхватила голову руками, словно пытаясь выдавить правильный ответ.

Нау с поклоном удалился в свою комнату, чтобы написать ответное письмо для пивовара. Даже один абзац занимал около часа, так как содержание нуждалось в зашифровке.

Сон слетел, но действительность заставляла Марию содрогаться. Что делать? Она уже давно взяла за правило не ввязываться ни в какие заговоры и никого не побуждать к действию от своего имени. Именно это спасало ее до сих пор. Во время «северного восстания», заговора Ридольфи и заговора Трокмортона она общалась с заговорщиками, но никогда не выступала в роли организатора и руководителя. Елизавета знала об этом и ценила это, даже если остальные считали Марию заговорщицей. Но теперь дела обстояли иначе.

Организатором заговора стал Энтони Бабингтон. Энтони, который подрастал у нее на глазах, долгие годы являлся ее спутником и, очевидно, был больше предан ей, чем ее собственный сын! Ради нее Энтони был готов рискнуть жизнью. Это был личный призыв от друга, который хотел освободить ее и хорошо знал условия ее плена.

То, что ему удалось найти англичан, достаточно отважных, чтобы «привести в исполнение трагический приговор», выглядело крайне необычно. Предполагалось, что все англичане любят свою Королеву фей, но это были не иностранцы, нанятые для исполнения кровавой работы. В письме говорилось про «шесть благородных джентльменов, моих личных друзей».

Мария развернула письмо и внимательно перечитала его. Скорее всего, они были молоды и имели хорошие перспективы на будущее, как и сам Энтони. «Во имя ревностного служения католической вере…» Как они смогли сохранить верность старой, гонимой религии?

«У меня было по-другому, — подумала Мария. — Я воспитывалась в католичестве, и меня наставляли в вере, когда это не только разрешалось, но и поощрялось. Теперь я должна сохранять веру, потому что являюсь ее зримым символом. Но принять католичество для молодого человека в то время, когда оно вне закона? Поистине, их вера не сравнится с моей.

Они идут на это дело со страхом и дурными предчувствиями… Они собираются „привести в исполнение трагический приговор над нею“. Для них это не веселое приключение, а трагедия. Но так и должно быть. Убийство всегда трагично, а те, кто утверждает иное, обманывают себя. Я рада, что они считают это предприятие трагической обязанностью, иначе они были бы не лучше шотландских лордов, которые рассматривают убийство как забаву.

Разумеется, я не соглашусь на это. Я просто не могу этого сделать. Но если бы я согласилась, какие оправдания я смогла бы найти?»

Мария встала и принялась расхаживать по комнате, нервно перебирая четки.

«Для начала: меня незаконно удерживают здесь, — мысленно ответила она. — За много лет я перепробовала всевозможные средства ради обретения свободы. Я просила об аудиенции у Елизаветы, я предлагала устроить парламентские слушания. Я отказалась от моих королевских прерогатив и согласилась с унизительными условиями „Йоркских слушаний“. Я пыталась выйти из тюрьмы с помощью брака, а в итоге моего жениха обезглавили. Я наблюдала за тем, как моих сторонников и единоверцев травят по всей стране, бросают в темницы и казнят. Лишь тогда я обратилась за помощью к иностранным державам, умоляя Францию и Испанию освободить меня. Французы отреклись от меня, а испанцы просто играли со мной. Но если на этот раз они настроены серьезно, то…»

Мария вздохнула. Разумеется, она не пойдет на это. Она не станет участницей очередного заговора. Но что, если Энтони все равно продолжит задуманное, исходя из того, что когда дело будет сделано, то она благословит его? «Юность не умеет ждать, иначе она не была бы юностью», — напомнила она себе.

Список вероломных дел Елизаветы в таком представлении выглядел неисчислимым. «Я изначально прибыла в Англию потому, что она обещала помочь мне, — думала Мария. — Как я могла забыть об этом? Но Елизавета с самого начала ожесточилась против меня, как библейский фараон. Что сказано о фараоне в Священном Писании?»

Мария послала за отцом Депре. Он должен знать. Может быть, есть некий духовный принцип, которому она должна следовать? Возможно, убийство Елизаветы даже не будет смертным грехом. Он вспомнила слова папского секретаря: «„Поскольку эта англичанка причинила так много бедствий католической вере, нет сомнения, что любой, кто отправит ее в мир иной с благочестивыми намерениями, не только не согрешит, но и приобретет заслугу перед Господом, особенно с учетом буллы о ее отлучении от церкви, выпущенной блаженной памяти Пием V“. Что он имел в виду, когда говорил это? Безусловно, друзья Энтони будут руководствоваться „благочестивыми намерениями“. Он сказал, что они делают это „во имя ревностного служения католической вере“.

Пришел отец Депре. Ему было интересно узнать, зачем его вызвали, и он удивился, увидев энергичную походку Марии.

— Ах, моя дорогая, должно быть, вы поправляетесь. Я уже много месяцев не видел вас такой бодрой.

Мария изумленно остановилась. Она даже не заметила, как быстро двигается. Священник был прав. Потом она поняла причину: духовный подъем сопровождался приливом физических сил.

— Наши молитвы услышаны, — только и произнесла она. — Отец Депре, у вас есть книга Писания, где рассказана история Моисея в Египте?

— Э-э-э… да. Принести Библию?

— Да, пожалуйста.

Когда он ушел, Мария продолжала размышлять. Будет ли это грехом или это лишь хитроумное испытание для ее веры?

— Вот, ваше величество, — сказал Депре, вернувшийся с толстой книгой под мышкой. — Меня очень вдохновляет, что вы заинтересовались этой темой. В наше время немногие заглядывают дальше Евангелий и посланий апостолов. Что касается Моисея и фараона… давайте посмотрим.

Он положил книгу на стол и перелистал страницы.

— Вот, в книге Исход… Господь говорит: „Услышал Я стенания сынов Израилевых о том, что египтяне держат их в рабстве, и вспомнил завет Мой… Я Господь, и выведу вас из-под ига египтян, и избавлю вас от рабства их, и спасу вас мышцей простертою и судами великими“[21]. Это то, что вы хотели узнать?

— Да. Прочитайте о том, как ожесточилось сердце фараона.

— Хм. „И ожесточил Господь сердце фараона, и он не захотел отпустить их…“[22] „И сказал Господь Моисею: не послушал вас фараон, чтобы умножить чудеса Мои в земле египетской“[23].

— Да, все верно! — воскликнула Мария. „Ожесточилось сердце его и сердца слуг его“ — Сесил, Паулет, Шрусбери! „Не послушал вас фараон…“ Однажды я написала Елизавете: „…не уподобляйтесь змее, не имеющей слуха“, — и умоляла ее прислушаться ко мне. Но нет, она не стала этого делать!

Отец Депре закрыл Библию:

— Пожалуйста, не надо так волноваться. Это всего лишь старинная история о Моисее…

— Нет! — воскликнула Мария. — Это нечто большее!

…Избавлю вас от рабства их и спасу вас мышцей простертою и судами великими. „Воистину, суды великие, — подумала она. — Но разумеется, я никогда не соглашусь на это. Никогда“.


Мария стояла одна перед распятием. Было уже очень поздно, и слуги спали. Мария настояла на том, что хочет остаться в одиночестве для общения с Богом. Теперь она опустилась на колени перед распятием, которое видело множество принятых решений, и тихо обратилась к Нему.

— Я предлагаю Тебе то, что предложили мне, — прошептала она. — Молодой Энтони Бабингтон хочет освободить меня из этой тюрьмы, и он нашел друзей, готовых рискнуть жизнью ради этого. Только подумать, какие узы крови и родства оказались бессильными для этого человека! Возможно ли, что Ты послал его в мой дом? Я знаю, что Ты правишь порядком всех вещей своей могучей рукой. Он появился в доме Шрусбери как посланец свыше. Однако я не могу поверить, что для меня будет правильно согласиться с его замыслом. Ведь даже в Твоих заповедях сказано: не убий!

Мария опустила голову на скрещенные руки.

— Помоги мне, — умоляла она. Но она больше не ожидала прямого ответа, как было давным-давно. Теперь она гораздо лучше знала свое распятие, Бога и саму себя.


Лежа в постели, Мария пыталась заснуть. Она медленно поворачивала обручальное кольцо, то самое, которое Босуэлл надел ей на палец много лет назад. Босуэлл… Позволил бы он моральным принципам встать между собой и свободой, если тюремщики совершали грех, удерживая его в неволе? Она заранее знала ответ на этот вопрос. Босуэлл бы устыдился, увидев, как она лежит здесь и робко отклоняет предложение свободы, чтобы и дальше следовать суровым указаниям Елизаветы. „Когда-то я была такой же храброй, как он, — подумала она. — Как он называл меня? „Сердце моего сердца, дух от моего духа, плоть от моей плоти, — никакие стены не смогут удержать нас“. Да, он умер в тюрьме, но лишь потому, что совершил дерзкий побег из другой тюрьмы. Только подземная темница смогла удержать его, в то время как я лежу здесь и говорю: „Я не посмею этого сделать“. Тюрьма лишила меня мужества“.

С тяжелым сердцем она повернулась на другой бок. Мысли о Босуэлле и о том, что она предает его память, были мучительными.

„Наверное, я задолжала ему это, как и моим верным сторонникам, — устало подумала она. — Яков отрекся от меня, но остались другие, кто еще предан мне“.

Внезапно она уже не чувствовала себя старой и немощной. Не все забыли о ней. Ее больше не пугало ожидающее позорное распятие, чтобы стоять на страже в чистом поле.

Мария закрыла глаза. Осталось еще несколько дней для ответа на письмо Бабингтона. Тем временем…


Письмо ожидало ее утром; на самом деле оно не стало ждать до утра, но вторглось в ее сознание даже во сне. Она грезила о нем, о манящих словах, об Энтони, который теперь стал мужчиной. На мелькающие образы гордых молодых англичан, таких, как граф Эссекс и сэр Филипп Сидни, сражавшихся в Нидерландах, накладывался образ тайной группы таких же отважных юношей. Не все ответили на призыв Елизаветы подхватить протестантское знамя; другие поля сражений, требовавшие безусловной верности, тоже манили храбрецов.

Она обнаружила, что недолгий сон пробудил в ней яростное стремление к действию — первому решительному действию за долгие годы. Сгинули часы и дни терпеливых молитв и смирения, которые уютно окутывали ее и казались такими естественными; возродилась былая вера в себя, которую она считала давно утраченной.

Да, она знала, чем было это письмо: миражом и искушением. В отчаянии она бросилась на колени перед маленьким алтарем и взмолилась о том, чтобы не поддаться этому искушению. Никогда еще она так остро не чувствовала обе стороны своего характера: духовную, стремившуюся преодолеть земные ограничения, и телесную — сильную, энергичную и не способную умереть, пока бьется сердце.

Краешком глаза она могла видеть аккуратно сложенное письмо, лежавшее на столе, и более внимательно сосредоточилась на распятии.

— Как сказал святой Павел, я вижу этот закон в действии, — прошептала она. — Когда я желаю добра, зло идет рука об руку со мною. Что я за несчастная женщина! Кто освободит меня от этого смертного тела?

Она зарылась лицом в мягкий бархат аналоя. Освободи меня от этого смертного тела. „Вот что означает это письмо. Так или иначе, оно освободит меня от смертного тела. Мой призыв наконец услышан“.


Мария обнаружила, что за прошедшую ночь энтузиазм Клода Нау сменился недоверчивой осторожностью.

— Друг мой, — сказала она, странно спокойная и исполненная неземной решимости. — Это своевременное предложение. Я собираюсь принять его.

Маленький француз с аккуратно расчесанной остроконечной бородкой покачал головой. Его бородка была так напомажена, что ни один волосок не выбивался наружу.

— Нет, мадам, у меня дурные предчувствия.

— Вчера вы пылали энтузиазмом.

— Ночью меня посетили другие мысли. Все предыдущие заговоры кончились провалом, и этот не отличается от остальных.

— За одним исключением: в этом предусматривается смерть Елизаветы.

— Да, и это больше всего тревожит меня.

— По правде говоря, остальные заговоры так или иначе должны были закончиться этим, — продолжала Мария. — Елизавета не согласилась бы мирно жить в уединении. Королевы так не поступают; я сама могу служить примером. Я не желаю ее смерти, но хочу обрести свободу. Пожалуйста, выслушайте мой ответ и сразу же запишите его.

— Хорошо. — Нау уселся за стол, чтобы записывать под диктовку на французском — том языке, на котором ей лучше всего удавалось формулировать свои мысли.

Мария, стоявшая рядом с ним, начала диктовать размеренным, невыразительным голосом:

— „Дорогой друг, я с радостью даю вам разрешение действовать от моего имени и постараюсь направлять ваши действия. Что касается моего освобождения, возможны три способа: во-первых, я выезжаю верхом на равнину между этим местом и Стаффордом, где обычно бывает немного людей, и тогда отряд из пятидесяти или шестидесяти хорошо вооруженных всадников сможет забрать меня… Во-вторых, вы можете прийти ночью и поджечь конюшни, амбары и надворные постройки… В-третьих, вы можете присоединиться к повозкам с провиантом, которые обычно прибывают сюда рано утром…“

Подробные планы, излагаемые без какой-либо подготовки, заставили Марию понять, что она неосознанно обдумывала их уже в течение некоторого времени. Она была поражена и едва ли не испугана их полнотой.

Нау сосредоточенно писал.

— Возможно, мадам, будет лучше не вдаваться в подробности, — наконец сказал он. — Не отвечайте на их планы; игнорируйте их, как вы поступали раньше. Что, если это ловушка?

— Думаю, это мой последний шанс. Паулет рано или поздно раскроет тайный канал связи, или пивовар раздумает помогать нам.

— Неразумно подставлять себя под удар таким образом! — настаивал он.

— Продолжайте, пожалуйста, — твердо сказала она. — „После высадки испанских войск, когда наши силы будут находиться в полной готовности как внутри королевства, так и за его пределами, настанет время приставить к работе шестерых джентльменов, а по завершении вышеупомянутого замысла меня нужно будет быстро вывезти из этого места“.

Она остановилась и перевела дыхание. Приставить к работе шестерых джентльменов. Это звучало так буднично и по-деловому, вроде переноски паланкина… или гроба. Почему гроб перед похоронной процессией всегда несут шесть человек?

Нау схватил ее за рукав.

— У меня дрожит рука, когда я пишу это, — сказал он.

— У меня дрожит сердце, когда я думаю об этом, — ответила она. — Но продолжайте. „Теперь, поскольку нет определенного дня, назначенного для выполнения вышеупомянутого замысла, для моего скорейшего освобождения желательно, чтобы шестеро джентльменов имели наготове четверых крепких слуг с быстрыми лошадьми, которые сразу же по исполнении вышеупомянутого замысла оповестят всех о моем освобождении прежде, чем мои тюремщики узнают об успехе вышеупомянутого замысла и получат время для укрепления этого места“.

— Почему вы все время говорите о „вышеупомянутом замысле“? — дрожащим голосом спросил Нау. — Думаете, это может кого-то одурачить? Или спасти вас, если письмо попадет в руки наших врагов?

— Не знаю, как еще назвать это, — призналась Мария. — Я не хочу произносить… слово. Но я хочу, чтобы это случилось! Возможно, меня удастся освободить и без того; тогда я должна изложить запасной план. Продолжайте: „Не допускайте открытого мятежа в Англии без зарубежной помощи и поддержки и не убедившись сначала, что я нахожусь в безопасности, либо освободившись из заключения, либо оказавшись под защитой многочисленного войска. Иначе королева снова захватит меня и заключит в такую темницу, из которой я уже не смогу вырваться. Кроме того, она будет с крайней жестокостью преследовать всех, кто способствовал моему бегству, о чем я буду сожалеть гораздо более, нежели о любых бедствиях, которые постигнут меня саму“.

— Теперь вы сбиваете их с толку, — сказал Нау. — Сначала вы говорите, что первым делом нужно убить Елизавету, а потом, что сначала нужно спасти вас. Как же им поступить?

— Так, как решит судьба! — отрезала она, готовая сорваться на крик от этой пытки. — Как решит судьба… я не знаю! Ее смерть, моя смерть, или никто из нас, или мы обе…

— Тогда, мадам, вам лучше вообще не отвечать или послать расплывчатый ответ, — строго сказал секретарь. — То, что вы говорите сейчас, не помогает заговорщикам, но выдает вас врагам.

— Мне все равно! — вскричала она. — Мне все равно! Пусть враги получат меня, лишь бы все закончилось! Я больше не могу так жить, это живая смерть, мое наказание слишком велико! Лучше мне расстаться с жизнью, чем дальше терпеть это!

Нау встал:

— Я пошлю за отцом Депре. Теперь вы говорите о самоубийстве, но призывать свою смерть в отчаянии — смертный грех.

Мария вцепилась в его руку:

— Я запрещаю вам уходить. Я не думаю о самоубийстве и не впадаю в отчаяние. Это мое последнее решение, которое покончит со всеми остальными, и я принимаю свою судьбу. Всю мою жизнь судьба пыталась управлять мной, и теперь я наконец подчинюсь ей.

— Ответ на это письмо будет величайшей глупостью, — сказал он.

— Друг мой, это не глупость, а игра. Это риск, на который я готова пойти, поскольку, что бы ни случилось, я останусь в выигрыше. Если я освобожусь, то буду рада, а если меня схватят, осудят и казнят, то я все равно освобожусь и буду радоваться вечно. Я больше не буду пленницей!

— Но мадам, ваши преданные сторонники…

— Я обязана так поступить ради них. Они готовы умереть за меня; их храбрость не знает пределов. Разве я не должна быть готова умереть за них? Я буду свидетельствовать об истине — о том, что нахожусь здесь не из-за убийства Дарнли в Шотландии двадцать лет назад, но из-за моей веры и королевской крови.

— Умоляю, не поддавайтесь этому искушению! — тихо попросил Нау.

Мария совершенно успокоилась и избавилась от страха. Она знала, что должна делать, и принимала это той частью своего существа, которая находилась за пределами понимания.

— Отдайте письмо Керлу и распорядитесь зашифровать его. Подготовьте его к отправке перед следующим визитом пивовара.

Когда он ушел, она от облегчения расплакалась.

XXVII

Нау передал письмо пажу. Шестнадцатого июля, когда должен был вернуться пивовар, паж отнес письмо в погреб и положил в тайник. Во второй половине дня пустую бочку выкатили наружу, уложили на повозку и вывезли из замка. Потом пивовар спешился и достал письмо. Паулет и Фелиппес, ожидавшие поблизости, забрали письмо и ускакали.

Поздним вечером Фелиппес закончил расшифровку и некоторое время сидел, улыбаясь в пустоту. Все закончилось. Он набросал эскиз виселицы на обратной стороне своего перевода. Уолсингем оценит его юмор.

Внезапно у него появилась идея. Будет лучше узнать имена всех заговорщиков прямо от незадачливого Бабингтона. Как опытному фальсификатору ему не составило труда добавить постскриптум:


„Я буду рада узнать имена и титулы шестерых джентльменов, готовых осуществить вышеупомянутый замысел, ибо в таком случае я смогу дать дальнейшие советы на ближайшее будущее, особенно о том, как скоро и каким образом вам следует выступить и кого еще можно ознакомить с вашими планами“.


Он передал письмо своему помощнику Артуру Грегори, который умел мастерски вскрывать письма и снова запечатывать их так, что не оставалось никаких следов.

Фелиппес откинулся на спинку стула. Пора собрать заговорщиков: они послужили своей цели. Осталось лишь подождать ответа Бабингтона, но даже в этом не было необходимости — всего лишь завершающий штрих.

* * *

Уолсингем знал, что это будет трудно, но не знал, что настолько. Он почтительно представил королеве доказательства заговора. Он ожидал, что это расстроит ее — возможно, потому, что собственный успех странным образом расстроил его. Единственный раз в жизни ему хотелось ошибиться, когда он плохо думал о человеке. Но так никогда не получалось.

Тем не менее реакция королевы оказалась жесткой. Она молча читала и перечитывала письмо. Потом отложила его и принялась расхаживать по комнате.

— Дражайшая государыня, — сказал Уолсингем. — Даете ли вы разрешение арестовать ее?

— Нет! — отрезала Елизавета.

— Нам нужно получить доступ к ее документам, — настаивал Уолсингем. — Она хранит целые кипы бумаг в своих покоях в Чартли-Манор и тщательно бережет их. Теперь ради вашей безопасности необходимо, чтобы мы изъяли их и выяснили масштабы заговора.

Елизавета царапала шею, оставляя красные следы.

— Это письмо… — наконец сказала она и замолчала. Нежданная новость явно вывела ее из равновесия. Она выглядела так, словно получила пощечину; на ее лице отражалось потрясение и глубокое разочарование. — Это письмо… лучше бы ей никогда не писать его.

— Скоро она будет думать так же. Но что сказал Пилат? „То, что я написал, было написано“[24]. Все должно остаться так, как есть, а ее необходимо арестовать…

Елизавета залилась пронзительным смехом:

— Как можно арестовать заключенного?

— …и официально обвинить в преступлении, — закончил Уолсингем.

— Тогда она скажет: „Наконец-то через восемнадцать лет меня официально обвинили в чем-то!“ Возможно, именно поэтому она и пошла на такое! Может быть…

— У нее нет никаких оправданий. Измена есть измена, а закон есть закон. „То, что я написал, было написано“.

— Хорошо, сделайте это, — хрипло проговорила Елизавета.

После ухода Уолсингема она долго сидела неподвижно в надежде на то, что боль уляжется.

Боль была ошеломительной. Монарх должен знать, что смерть каждый день сопровождает его, и принимать ненависть, которая исходит от недовольного меньшинства.

„Но моя плоть и кровь, такая же женщина, как и я сама, к тому же помазанная королева, замышляет мое убийство?“ Слова то и дело повторялись в ее памяти, гордо маршируя, словно рыцари на параде. Приставить к работе шестерых джентльменов… По завершении вышеупомянутого замысла… Она содрогнулась, словно ощутив прикосновение кинжала. Кем были эти придворные? Кто эти люди, которые находятся в ее присутствии вне всяких подозрений?

На тот случай, если она неверно истолкует „вышеупомянутый замысел“, Уолсингем предоставил письмо, послужившее причиной для ответа, с более откровенной формулировкой: „…которые во имя ревностного служения католической вере и вашему величеству готовы привести в исполнение трагический приговор над нею“.

„Спасибо, Уолсингем“, — с горечью подумала Елизавета.

В то же время она была глубоко благодарна за то, что имеет такого умного и преданного слугу. Что могло бы случиться, если бы он работал на других?

„То, что у королевы Шотландии никогда не было верных и знающих слуг, — это мое благословение, — подумала она. — Те, кто был умен, оказались неверными, а кто сохранил верность, оказались некомпетентными“.

Она страшилась того, что произойдет, того, что должно произойти.

* * *

Двенадцатого июля Гилберт Гиффорд отплыл в Европу, чтобы избежать любых дальнейших расспросов. Две недели спустя арестовали Балларда; узнав об этом, Бабингтон бежал из дома в лесную чащу Сент-Джонс-Вуд. Прячась в дневное время, он обрезал волосы, вымазал лицо маслом грецкого ореха и передвигался только по ночам. Он так и не получил драгоценного паспорта и расстался с надеждой покинуть Англию. В конце концов голод выгнал его из леса к дому другого заговорщика — Джерома Беллами.

Агенты Уолсингема уже ожидали его и арестовали прямо на месте. Молодого человека с расширенными от ужаса глазами, в темноте похожего на цыгана, уволокли прочь.

— Нет! Нет! — кричал он. — Сжальтесь, прошу вас!


Пока жена Бабингтона ждала в саду их роскошного дома в Барбикане, остальных членов маленькой группы заговорщиков обложили со всех сторон и взяли в плен.

Заговор был легко разоблачен и быстро закончился, словно предсмертный вздох.

XXVIII

После отправки письма Мария испытала приступ паники, быстро пришедший на смену недавнему спокойствию. Как она могла совершить такое? Она ясно помнила причины, толкнувшие ее на это, но теперь они отступали перед главным фактом: она поддалась искушению. И хотя оставалось правдой, что если заговор раскроется и ее подвергнут наказанию, то это будет освобождением от невыносимого бремени бытия, ей было стыдно за себя. Единственное утешение она находила в том, что заговор обязательно закончится ничем, как и все остальные попытки освободить ее. По иронии судьбы ее тело энергично отреагировало на перспективу новой схватки: боль в распухших коленях улеглась, спина выпрямилась, а пальцы покалывало от вновь обретенной подвижности.

За окном она видела, как густая зелень июльских полей сменяется золотистыми проблесками раннего августа. Иногда ее снова пробирала дрожь, когда она смотрела на дорогу, бегущую через поля. Она не имела представления, откуда появятся люди Бабингтона и сможет ли она заметить их приближение. Но теперь это не имело значения. Ее роль в заговоре была сыграна, после того как она послала ответ. Она не мечтала об отъезде во Францию, где могла бы провести остаток дней, не строила иллюзий о личной встрече с Яковом, поисках взаимопонимания и исправления того ущерба, который был причинен их отношениям. Она не могла представить, как посещает могилу своей матери в Реймсе или встречается со своей тетей Рене. Будущее оставалось пустым и бесперспективным и не беспокоило ее; впервые в жизни она освободилась от его угроз и обещаний. Она приняла последнее решение.

Паулет завел привычку вопросительно поглядывать на нее и наблюдать за ее движениями, словно за повадками скаковой лошади. Сам он был нездоров и слегка прихрамывал. Слуги Марии докладывали, что его видели гуляющим по полям и оживленно беседующим с кем-то из придворных далеко за пределами слышимости. Может быть, ее собираются перевезти в другое место, к следующему тюремщику? Но и это не волновало ее.

Восьмого августа Мария только успела завершить утреннюю молитву, как Паулет появился на пороге. Он опирался на трость, а его улыбка выглядела нарисованной.

— Мадам, — скрипучим голосом произнес он. — Я получил приглашение от одного из наших соседей, сэра Уолтера Эштона, поохотиться на оленей в его поместье Тиксолл. Вы не хотели бы попробовать? Я слышал, что ваше здоровье заметно улучшилось за последний месяц.

— Охота? — спросила Мария. Прошло уже несколько лет с тех пор, как она последний раз выезжала на охоту, и Паулет не никогда разрешал ей выходить за пределы поместья. — Что с вами, друг мой? Вы так же нетвердо стоите на ногах, как и я недавно.

Он позволил себе легкую улыбку. Неужели это ее прославленное обаяние — способность замечать разные мелочи вокруг себя и заботиться о них? Хотя он знал, что ее чувства наигранны, но ощутил странную теплоту.

— Спасибо, я могу справиться с этим. Так вы хотели бы поохотиться?

— О да!

— Тогда подготовьтесь. Вы можете взять с собой нескольких слуг. Кто знает, кого мы там встретим? Насколько я понимаю, сэр Уолтер присоединится к нам, если не на охоте, то в своем доме, где с радостью примет нас.

— Тиксолл — новое поместье?

— В сущности, да. Оно построено совсем недавно и считается самым роскошным в округе, во всяком случае по части разных удобств. Возможно, хозяин устроит экскурсию и покажет новые приспособления, которые он установил. Я слышал, там есть некоторые… гм, санитарные удобства… — Его лицо покраснело. — Его дом обращен на юг, что весьма смело, учитывая сильные ветра с этого направления… Тем не менее зимой ему требуется меньше дров и угля для отопления.

— Я с нетерпением буду ждать встречи с ним и благодарю его за приглашение, — сказала Мария.

— Сможете ли вы подготовиться в течение часа? — спросил Паулет. — Мы рассчитываем устроить пикник на свежем воздухе.

Он скованно поклонился и ушел.

— Нау, Керл, вы слышали? — воскликнула Мария. — Вы присоединитесь к нам? А вы, Джейн, Элизабет?

— Нет, у нас есть работа, — ответили женщины.

— У нас тоже, но мы можем отложить дела, — ответили мужчины.

— Ваша главная работа сделана, — обратилась Мария к секретарям. — Теперь вы можете отдохнуть. Давайте готовиться!

Она раскрыла свой сундук и достала зеленый костюм для верховой езды. У нее не было возможности носить его с тех пор, как Бальтазар, чьи руки тряслись от старости, сшил этот костюм два года назад. К нему даже прилагалась шапочка с пером. Костюм сделали по эскизам из Франции, полученным незадолго до прекращения переписки, поэтому он еще не вышел из моды.

Джейн причесала Марию и надела на нее лучший парик. Она никогда не выходила без парика, потому что ее собственные волосы были коротко острижены для наложения лечебных припарок — рекомендованного средства от головной боли.

— Вы выглядите просто чудесно, — сказала Джейн, изучая лицо Марии. Ее щеки снова порозовели, черты лица смягчились безо всякой видимой причины. Ничего не произошло, и условия заключения остались прежними, но перемена была разительной.

— Спасибо. — Мария гадала, встретятся ли они с кем-то из соседей, если не на охоте, то на приеме в Тиксолле. Будет блаженством увидеть новые лица.


День выдался жарким и ясным, и к десяти утра они выехали за крепостной ров. Мария взяла с собой двух секретарей и верного врача. Она не ожидала, что ей вдруг станет плохо, но была рада дать ему возможность подышать свежим воздухом, сделать для него что-то приятное в благодарность за долгую службу.

Стражников оказалось больше, чем обычно, но это не имело значения. Они спустились с холма и оставили Чартли позади. Мария повернулась посмотреть на поместье издалека впервые за долгое время. Ее собственные покои казались крошечными.

Жаркий августовский воздух и густой запах нагретой земли обволакивали ее, как плащ.

„Неудивительно, что у язычников всегда есть богиня земли, — подумала она. — Сегодня даже я ощущаю ее присутствие — жаркое, зрелое, дружелюбное. Я вижу ее в спелых виноградных кистях и ветвях грушевых деревьев, увешанных плодами. Я ощущаю ее в лучистом прикосновении солнца к моей щеке; я чувствую ее аромат, исходящий от здоровых лошадей, слышу ее голос в криках подросших птенцов, которые покидают свои гнезда и учатся летать. Во Франции люди понимали, что почтительное отношение к античным богам не означает неверность истинному Богу. Во Франции…

Если я попаду во Францию… Нет, не стоит думать об этом“.

Охотники остановились и собрались в одном месте, чтобы протрубить в роги и отпустить гончих. Мария знала, что это последняя возможность перевязать тесемки на шапочке и сделать глоток воды из походной бутылки.

Внезапно на горизонте появилась группа быстро приближавшихся всадников. „Должно быть, они кого-то преследуют, — подумала Мария. — Но на дороге больше никого нет“.

Потом она внезапно поняла: это Бабингтон! Он едет за ней!

„Но я не готова! Сейчас не время, я собиралась поохотиться…

Дура! Какой неблагодарной ты можешь быть!“

Мария подхватила поводья, готовая к скачке. Ее сердце гулко стучало. Этого не должно было случиться на самом деле, это было лишь игрой…

Всадники приближались на полном скаку. Они собираются опрокинуть Паулета и охрану? На солнце ярко блеснул металл: они обнажили мечи. Мария вздрогнула и отвернулась.

Она слышала топот копыт, потом зазвучали голоса. Подняв голову, она увидела плотно сложенного джентльмена в изысканном зеленом костюме с золотым шитьем, который ловко спрыгнул на землю и отсалютовал Паулету. Тот неторопливо спешился, не выказав ни малейшего удивления, и они вместе подошли к ней.

— Сэр Томас Горджес, особый посланник королевы Елизаветы! — провозгласил Паулет высоким гнусавым голосом.

— Мадам! — звенящим тоном воскликнул посланник. — Моя госпожа королева находит очень странным, что вы, вопреки договоренностям и мирному соглашению, заключенному между вами и ее величеством, вступили в заговор против нее и государства. Она не могла поверить этому, пока собственными глазами не увидела доказательств и не убедилась в их подлинности!

Он замолчал и гневно уставился на Марию.

— Сэр, я не знаю, что вы имеете в виду. Я не…

— Был раскрыт чудовищный заговор с покушением на жизнь королевы, в котором вы приняли деятельное участие! — вскричал он. — В результате я собираюсь препроводить вас в Тиксолл. Вы арестованы, мадам!

Клод Нау и Керл подъехали ближе и заняли места по обе стороны от нее.

— Увести их! — приказал Горджес. — Они тоже арестованы. Отвезите их в Тауэр!

Солдаты немедленно окружили секретарей и оттащили их от Марии.

— Теперь, мадам, поверните вашу кобылу к Тиксоллу. — Он кивнул одному из солдат, который направил пику на ее лошадь.

— Мастер Паулет, вы знали об этом! — воскликнула Мария. — Вы привели меня сюда ради этого!

Тюремщик только посмотрел на нее, не удостоив ответа.

— Я отказываюсь ехать! — выкрикнула она. — Я отказываюсь! Вы просто хотите обыскать комнаты, украсть мои вещи и оставить ложные улики в мое отсутствие! Вы не имеете права, вы знаете, что это незаконно! Вы Иуда!

— Я не Иуда, — с оскорбленным видом возразил Паулет. — Я знаю, кому я служу: королеве Елизавете. Я никогда не притворялся вашим другом и не собирался служить вам. В сущности, это невозможно для меня, так как вы являетесь врагом моей госпожи.

— Нет, это неправда!

— Тише! Выполняйте приказ, иначе я свяжу вас и доставлю в Тиксолл на повозке. Не заблуждайтесь, мы направляемся именно туда.

Горджес дернул поводья ее лошади:

— За мной!

Окруженная солдатами с пиками наперевес, Мария ехала в молчании всю дорогу до Тиксолла. Только врач оставался рядом с ней; Нау и Керла увезли в другое место.

Собираются ли они казнить ее безо всяких церемоний? Что сказал тот человек? Вы арестованы. Но „Акт о безопасности королевы“ — о чем там написано? О том, что любой участник заговора против королевы подлежит казни? Или это был бонд, подписанный ее подданными? Да, так было написано в бонде. В парламентском акте формулировку смягчили, и там говорилось, что виновники по меньшей мере должны быть допрошены и осуждены перед казнью.

Но насколько официальным будет этот „допрос“? Возможно, всего лишь нескольких грубых вопросов Горджеса, представлявшего королеву Елизавету, будет достаточно для проформы.

Чудовищный заговор… в котором вы приняли деятельное участие… Да, это его слова.

Но что он имел в виду? Был ли это заговор Бабингтона или нечто совершенно иное? Может быть, это вообще не заговор, а фальшивка, сфабрикованная правительством?

Ее сердце как будто перестало биться, хотя еще несколько минут назад колотилось так быстро, что она находилась на грани обморока. Ее руки похолодели и онемели, как будто летнее тепло сменилось мертвящим холодом.

„Ты должна быть готова к смерти. Дело дошло до этого. Этот день настал“.


Они приблизились к летнему дому в Тиксолле — серой трехэтажной коробке на краю охотничьего парка. Четыре восьмиугольные башни с круглыми крышами и бронзовыми вымпелами охраняли углы здания. Они проехали под аркой в итальянском стиле. Когда Мария оказалась в тени, она задрожала от холода.

— Мужайтесь, — прошептал Бургойн. — Королева Елизавета мертва. Все это делается лишь ради вашей безопасности на тот случай, если поблизости есть другие убийцы.

— Нет, — ответила Мария. — Другая королева уже мертва.


Ее втолкнули в комнату в старой части дома и увели Бургойна. Дверь захлопнулась, и она осталась совершенно одна. Не было ни слуг, ни помощников, ни даже охранников. Только две комнаты, соединенные друг с другом, одна побольше, другая поменьше. Ни пера, ни бумаги, ни книг. И она едва ли не впервые осталась без своего распятия и четок.

Когда наступила темнота, служанка принесла свечу и молча поставила ее на стол. Потом она ушла и заперла за собой дверь.

Мария опустилась на маленький стул, настолько измученная, что едва могла пошевелиться.

„Вот оно, — подумала она. — Дело наконец дошло до этого“.

„Я знала, что так и будет, — ответила она самой себе. — И это правильно. Я смогу это вынести. Елизавета осталась жить, и заговор окончился ничем. Бог проявил милосердие и избавил меня от убийства. Ее смерть не ляжет камнем на моей совести. Я не выдержала испытание, ниспосланное Богом, но Он уберег меня от еще большей беды“.

Она облегченно вытянулась на кровати и вскоре заснула.

Мария оставалась в Тиксолле в течение семнадцати дней. Вскоре тюремщики разрешили слугам принести ей смену одежды. Она попросила разрешения написать письмо королеве Елизавете, но Паулет, оставшийся в Тиксолле охранять ее, ответил отказом.

За эти семнадцать дней она пересмотрела всю свою прошлую жизнь. У нее не было никакого чтения, развлечений и разговоров, поэтому долгие часы она проводила в размышлениях. Когда события происходили на самом деле, казалось, что в них не было никакого порядка, но он проявлялся в ретроспективе. Лишь в конце жизни можно увидеть ее закономерности и окинуть взглядом ее завершенный узор. С ней все произошло именно так: с самого рождения она была неудобным человеком, который не вписывался в окружающую обстановку и разрушал аккуратно выстроенные планы других людей.

Она родилась девочкой, в то время как ее отец жаждал иметь наследника мужского пола. Она стала принцессой, когда королевство нуждалось в принце.

Она имела французскую кровь и французское воспитание, что делало ее чужестранкой в королевстве, где ей предстояло править, и ненавистной для своего народа.

Она была единственной в мире католической королевой в протестантской стране.

По своему полу, воспитанию и религии она не вписывалась в обычаи своего народа. Однако от этих трех вещей нельзя было отречься. Они составляли саму ее суть.

Она пыталась компенсировать эти недостатки брачными союзами, которые сделали ее еще более ненавистной для ее подданных. Они не потерпели бы у себя иностранного принца и католика, но их соотечественники, которых она выбирала, тоже оказывались неприемлемыми. Один оказался слишком слабым, а другой — слишком сильным.

Она была миролюбивой королевой в стране, где уважали только силу. Она прощала мятежников вместо того, чтобы казнить их; после каждого заговора она разрешала изменникам возвращаться в Шотландию и искать ее милости. Она считала это христианской добротой, но теперь рассматривала это как слабость, достойную презрения.

Лорд Джеймс, Нокс, Мортон, Эрскин, Дарнли, Леннокс… список был бесконечным. Те, к кому она относилась с добротой, предавали ее.

Какими были обязанности Мессии, а следовательно, и всех христианских правителей? Нести благую весть бедным, провозглашать свободу для узников, возвращать зрение слепым, освобождать угнетенных. „Однако я сама была слепа и в конце концов оказалась в заключении“.

После очередного мятежа стало ясно, что на земле не осталось места, где ее хотели бы видеть. Ей негде было приклонить голову. Ее любимая Франция — страна, за которую она претерпела так много бедствий, — даже пальцем не пошевелила ради нее. Елизавета Английская, королева и ее родственница, сочла ее слишком близкой по крови, чтобы избавиться от нее, но слишком чуждой для теплого приема.

„Только подумать: в целом мире нет места, где я могла бы обрести свой дом!“ — поняла она. День за днем она проводила в таких меланхолических размышлениях, составляя перечень своих неудач.


На шестнадцатый день все вдруг изменилось. Ее посетила простая, но революционная мысль: „Моя жизнь еще не закончилась. Я могу искупить ее своей смертью“.

Откуда-то издалека, из детства во Франции, до нее долетели слова ее могущественного дяди Гиза.

— Дитя мое, — сказал он, прикоснувшись к ее локонам. — Ты обладаешь мужеством, присущим нашему роду. Думаю, когда настанет время, ты будешь хорошо знать, как нужно умереть.

Хорошо знать, как нужно умереть.

Откуда человек знает, как нужно умереть? Это единственное, к чему нельзя подготовиться заранее.

„Но это также единственный раз, когда взоры всего мира будут устремлены на тебя, если ты умрешь публично…

Публичная казнь! — взмолилась она. — Даруй мне публичную казнь! Это все, о чем я прошу. Надеюсь, Ты примешь эту просьбу и предоставишь мне обустроить все остальное так, что это будет угодно Тебе. Это жертва, которую я принесу за согласие на убийство, пусть даже на одно мгновение…“

* * *

В конце семнадцатого дня они пришли забрать Марию… куда? Отвезут ли ее прямо в Тауэр? Она предпочла бы такой путь, если бы успела попрощаться со своими верными слугами. Пусть все случится быстро, прежде чем ее решимость ослабеет.

Когда она миновала длинный проход под аркой, ведущий к летнему дому, то столкнулась с толпой нищих. Они узнали, что ее держат здесь, и собрались в ожидании ее выхода: королева Шотландии славилась своей щедростью.

— Подайте, подайте на пропитание! — кричали они, проталкиваясь вперед. Матери поднимали завернутых в тряпки младенцев и указывали на них, калеки ковыляли на костылях и тянули руки, похожие на хищные когти.

— Ах, добрые люди, — сказала она, глядя на них. — У меня нет денег на подаяние, теперь я сама нищая.

— Ложь! — прошипел Паулет ей на ухо. — Вечно вы рисуетесь и выставляете себя в лучшем свете! Вы не нищая, у вас в шкафах целая куча денег!

— Это деньги на мои похороны, — ответила Мария.

— Тогда хорошо, что вы сберегли их, потому что они вам понадобятся! — зловеще произнес он и подтолкнул ее к ожидавшей карете с опущенными занавесками.


Когда они вернулись в Чартли, Мария увидела, что произошло. Ее покои были разграблены, все ее бумаги и документы забрали, а некоторые ее личные вещи, явно не имевшие политической ценности, попросту украли: разные безделушки, шерстяную шаль и даже игрушки. Взломщики не потрудились с уборкой, но презрительно выставили напоказ следы грубого обыска. Дверцы висели на сломанных петлях; выброшенные вещи кучами валялись вокруг буфетов и сундуков.

— Все письма и шифры были упакованы и отправлены королеве Елизавете, — сообщил Паулет.

— Интересно, что почувствует ее величество, когда увидит так много писем в мою поддержку от ее собственных верных дворян, — сказала Мария.

Паулет зыркнул на нее, развернулся на каблуках и молча удалился.

Мария медленно прошла по комнате. Это была уже не ее комната, и для нее не осталось места здесь. Она покончила с подобными заботами.

„Скорее, — подумала она. — Скорее, иначе былые страхи и тревоги вернутся. Теперь я знаю, почему Томас Мор обрадовался, когда его забрали в Тауэр и он лишился возможности бежать от своих палачей. До тех пор он мог ускакать через распахнутые ворота и выбрать любую дорогу“.

— Вас будут судить, — сказал Паулет. — Заседание состоится в другом месте. Подготовьтесь.

— Где будет суд? — спросила Мария.

— Этого я не знаю. Тайный совет рекомендовал заключить вас в Тауэре, но королева отказалась. Сейчас они выбирают подходящее место.

— Понятно. — Ей было трудно стоять; ноги снова почти не держали ее. Но она выпрямилась, насколько это было возможно.

— А вам интересно узнать, что произошло с вашими друзьями, заговорщиками? — спросил Паулет. Теперь его неприязнь к ней смешивалась с любопытством из-за ее странного поведения.

— Не знаю, о ком вы говорите, — заявила она.

— Хорошо, очень разумно. Разумеется, вы должны были сказать это. Возможно, ноги изменяют вам, но разум остался на месте. Но я так или иначе расскажу вам. Баллард, Бабингтон, Тичборн и остальные, всего четырнадцать человек, были арестованы, после чего их препроводили в Тауэр и подвергли допросу. Разумеется, их признали виновными. Люди подняли шум и потребовали для них новой казни, более жестокой, чем принято для изменников. Но наша милостивая королева отказала в этом; она заявила, что обычной казни будет достаточно, при соблюдении всех формальностей. — Он внимательно следил за выражением ее лица в надежде заметить страх или волнение. — Поэтому Балларда, Бабингтона и еще пятерых вывели на площадь Сент-Жиль, где они были выпотрошены и четвертованы. На этот раз палач не позволил им висеть в петле до смерти, но обрезал веревки, пока они были еще живы, и кастрировал их, а потом выпотрошил.

Мария чувствовала, как волны страха и отвращения овладевают ею. Она слегка покачнулась и оперлась рукой на стол, чтобы не упасть.

— Их срамные части были отрезаны и сожжены…

— Достаточно. — Она подняла руку. — Грешно наслаждаться страданиями других людей, друг мой, поэтому я запрещаю вам говорить об этом.

— Я не наслаждаюсь! — возмущенно ответил Паулет. Но на самом деле он, как и многие другие, был недоволен приказом королевы казнить остальных заговорщиков более человечным способом. Такая щепетильность и неуместное милосердие лишь поощряли новые покушения на ее жизнь.

— Надеюсь, тогда ваши глаза не будут так блестеть, когда вы начнете рассказывать о моей казни.

XXIX

Никакого предупреждения не последовало. Перед сном Мария помолилась вместе со своими слугами, а наутро их заперли в комнатах, и сэр Томас Горджес вместе со своим помощником Стелленджем приехали забрать ее. Они были вооружены пистолетами и обращались с ней так, как будто она была опасным воином или гадюкой, которая в любой момент могла ужалить их. Они расставили стражу у окон ее слуг, и те даже не могли помахать ей на прощание.

Мария медленно спустилась по лестнице, несмотря на попытки подгонять ее. Она не могла ходить так быстро, как они думали, но отказалась от носилок.

Снаружи ждала карета с двумя гнедыми лошадями, которые нетерпеливо помахивали хвостами.

— Куда меня отвезут? — спросила она.

— В замок Фотерингей в Нортгемптоншире, — ответил Горджес.

Вокруг кареты выстроился вооруженный отряд протестантов. Их пики и мушкеты сияли под ласковым сентябрьским солнцем.

— По прямой туда семьдесят миль, — сказал Горджес. — Но по нашим дорогам путь будет более долгим: три или четыре дня.

— Мне разрешат смотреть в окно?

Горджес и Паулет переглянулись и рассмеялись.

— Она хочет любоваться видами из окна, — фыркнул Горджес. — Какой милый каприз! Должны ли мы также останавливаться у старинных монументов и показывать их вам? Да, вы можете смотреть из окна, но если вы хотя бы попытаетесь помахать людям или пробудить в них сочувствие, то занавески будут задернуты!

Карета катилась по длинной дороге из Чартли, куда пивовар приезжал со своей повозкой; это была главная дорога, ведущая на восток. Чартли-Манор, с его круглыми башнями и высокими застекленными окнами, уменьшался до тех пор, пока не превратился в точку на горизонте.

Дорога проходила через Нидвудский лес и Бартон-на-Тренте, где жил злополучный пивовар, а потом через Чанрвудский лес в большой и процветающий город Лестер.

Мария знала, что здесь был похоронен кардинал Уолси[25]. В последний месяц она прочитала много книг по истории Англии. Он тоже предстал перед королевским судом по обвинению в измене и на время остановился в Уингфилд-Манор. Он умер среди монахов в Лестерском аббатстве, возможно, от своей руки, и оставил знаменитые прощальные слова: „Если я бы служил Богу с половиною того рвения, с которым служил моему королю, то Он не оставил бы меня нагим перед врагами в таком возрасте“.

Еще оставалось время сделать так, чтобы эти скорбные слова не относились к ней. Она еще могла сослужить верную службу Господу.


Фотерингей возвышался над невыразительным пейзажем. По мере их продвижения на восток пологие холмы исчезли, и местность совершенно выровнялась, хотя луга имели приятный вид. Огромный мрачный замок был расположен на реке Нэн и окружен двумя рвами; ширина внешнего рва составляла семьдесят пять футов, а внутреннего шестьдесят пять футов. Дорога, ведущая к ним, почему-то называлась Перрихо-Лейн.

Название напоминало Марии латинскую фразу, которая звучала как дурное предзнаменование.

— Perio, — прошептала она. — „Я погибну“.

Карета прокатилась по подвесному мосту и въехала в массивные северные ворота, единственный вход в замок. Камни старинной крепости были серыми, покрытыми темными пятнами и как будто источали уныние.

Мощные стены высоко поднимались вокруг двора, почти закрывая дневной свет. Замок стоял здесь со времен Вильгельма Завоевателя и, казалось, сосредоточил в себе роковые судьбы каждой эпохи. Теперь здесь находилась государственная тюрьма. Некогда он принадлежал Давиду Шотландскому, но уже давно был завоеван Плантагенетами, которые разыгрывали здесь свои маленькие трагедии. Ричард Плантагенет, граф Кембриджский, был обезглавлен здесь за попытку заговора против Генриха V; здесь родился Ричард III, а Эдвард Куртнэ, граф Девонширский, находился здесь в заключении. Генрих VIII попытался сослать сюда Екатерину Арагонскую, но она отказалась.

Мария вышла во двор. Она могла видеть, что в замке есть большой зал, а также часовня, стоявшая возле одного из зданий. В северо-западном углу возвышалась восьмиугольная башня, куда ее направили под конвоем. Не было никакого официального приема и даже приветствия от кастеляна, кем бы он ни был.

Она с трудом поднялась по лестнице, останавливаясь на каждой пятой или шестой ступени. Старинная каменная лестница была плохо освещена, и ступени истерлись посередине от бесчисленных ног, ступавших по ним. Наконец она вышла на площадку этажа.

— Башня ваша, — сказал Горджес. — На этом этаже есть две комнаты, и еще две этажом выше.

Мария обвела взглядом почти пустую комнату. Ее длина не превышала шестнадцати футов; другая „комната“ была лишь крошечной кладовой.

— Благодарю вас, — наконец сказала она. — Сюда доставят мою мебель… то, что осталось от нее?

— Да, вещи скоро прибудут.

Когда они ушли, хлопнув дверью, Мария осталась стоять посреди комнаты, дрожа от холода. В таких местах совершались политические убийства, столь многочисленные в истории Англии: удушение маленьких принцев в Тауэре, чудовищная смерть Эдуарда II от раскаленной кочерги в замке Беркли и тайное убийство Ричарда II в замке Понтефракт. Кто убил этих королей? Другие короли, которым они мешали.

„Неужели они хотят убить меня здесь? — безмолвно вскричала она. — О Боже, упаси меня от тайного убийства! Тогда я не смогу почтить Тебя и оставить завещание для потомков. Но именно этого хотят избежать англичане…“

Она содрогнулась и опустилась на табурет в темной холодной комнате.

* * *

Через несколько дней поредевшая свита присоединилась к ней вместе с остатками мебели. Ее аналой, переносной алтарь и старое распятие были установлены в импровизированной молельне. Немногочисленные личные вещи, в том числе миниатюры членов ее семьи и драгоценные старые письма, пережившие обыск, появились как друзья, готовые утешить ее.

Ее двор теперь стал совсем маленьким: Джейн Кеннеди, Элизабет и Барбара Керл, Жиль Мобрэй, ее главный эконом Эндрю Мелвилл, Бастиан Паже и его жена, Уилл Дуглас, ее старый портной Бальтазар, не менее старый камердинер Дидье, врач Бургойн, аптекарь Жак Жерве, хирург Пьер Гурион и отец Депре. Все ее „уличные слуги“, в том числе конюхи и кучер, были уволены. Она больше не могла выходить на улицу.

Все эти люди теснились в комнатах восьмиугольной башни; некоторые из наиболее смелых слуг попытались исследовать другие помещения замка и сообщили, что на другой стороне двора есть много пустых покоев.

— Вот в чем дело. — Мария поняла, что это значит. — Они предназначены для тех, кто приедет судить меня.


Через неделю после ее прибытия Паулет вошел в комнату.

— Мадам, теперь вам придется ответить за ваши злодеяния, — с торжествующим видом произнес он. — Вы предстанете перед нашими лордами, которые допросят вас. Заранее советую раскаяться в ваших преступлениях и попросить прощения до официального приговора.

Мария смотрела на него, чрезвычайно довольного собой. Сама она осталась сидеть.

— Вы относитесь ко мне, как к ребенку, который должен признаться родителям в своих шалостях, чтобы его не отшлепали, — сказала она. — Мне не в чем признаваться.

У него отвисла челюсть, а лицо исказилось от гнева.

— Да вы…

— Будучи грешницей, я действительно виновата в том, что часто оскорбляла своего Творца, и я молю Его о прощении, — перебила она. — Но как королева я не испытываю никакой вины, за которую могла бы держать ответ перед кем-либо на этой земле.

— Королева! — фыркнул он.

— Поскольку я никого не оскорбляла, то не собираюсь просить прощения; я не ищу его и не приму от кого-либо из живущих.

Он сердито покачал головой:

— Гордыня, мадам, гордыня! Вы утопаете в гордыне!

После его ухода Джейн обратилась к ней.

— Боюсь, вас заставят дорого заплатить за эти слова, — сказала она.

— Мои слова теперь не имеют никакого значения. „Акт о безопасности королевы“ с самого начала был предназначен для того, чтобы погубить меня. В самом деле они не имеют законного права допрашивать или судить меня. Но они держат мое тело в заключении и так или иначе покарают его.


Двенадцатого октября небольшая делегация лордов, включавшая Паулета, посетила Марию в ее покоях. Они пришли объявить о том, что она уже знала, просто глядя из окна: в Фотерингей прибыли члены королевского суда в сопровождении двух тысяч солдат. Ей придется ответить на обвинение в заговоре против Елизаветы. Ее будут судить как „особу, которая будет или может претендовать на корону сей державы“. Наказание было следующим: во-первых, навсегда лишить ее права на корону Англии, а во-вторых, предать ее смерти.

— Вы знаете, что не имеете законного права судить меня, — спокойно сказала Мария. — Я правящий монарх, и никто не вправе осудить меня, кроме другого монарха. Будет ли ваше судебное заседание состоять из королей и королев других стран? Если да, то я приветствую их. Если нет, я отказываюсь признать его.

Паулет с ухмылкой протянул ей письмо:

— Королева повелевает вам явиться в суд.

— Королева не может повелевать мною. Я не ее подданная. — Мария быстро прочитала письмо и вернула его Паулету. — Я не подвластна законам Англии.

— Нет, подвластны! — отрезал лорд-канцлер Томас Бромли. — Вы жили под их защитой и, следовательно, обязаны признавать их.

Мария тихо рассмеялась:

— Я прибыла в Англию, надеясь получить помощь от Елизаветы, а вместо этого меня заключили в тюрьму. Английские законы не обеспечили мне защиту и не принесли никакой пользы; к тому же никто из англичан не удосужился объяснить мне их смысл. Должно быть, они очень странные.

— Ваши королевские прерогативы не дают вам никаких преимуществ в Англии, — сказал Сесил. — А если вы не придете на суд, это не будет иметь никакого значения. Вас просто будут судить in absentia[26].

— Даже так? — пробормотала она. — Меня осудят, даже если я не явлюсь на суд? Как ловко вы поворачиваете законы в свою сторону! Я умоляла о том, чтобы меня выслушали. Двадцать лет я просила о возможности поговорить с Елизаветой и ответить на вопросы перед свободным парламентом. Но предстать перед тайным трибуналом… чего вы так боитесь, о чем могли бы узнать другие люди?

Сесил, который на самом деле страшился ее аргументов и упрямства, едва не вышел из себя:

— Не беспокойтесь, ваши слова услышат во всей Англии, и они станут известными. Вы еще пожалеете, что они не остались в тайне!

Сэр Кристофер Хаттон неожиданно вмешался в дискуссию. Мария видела, как состарился этот красавец с тех пор, как приехал в Шотландию на крещение ее сына. Крещение…

— Если вы не придете на суд, то люди подумают, что вы скрываете постыдные вещи. Если вы невиновны, вам нечего страшиться. Но, избегая суда, вы навсегда запятнаете вашу репутацию.

— Я предпочту тысячу раз умереть, чем признать себя подданной королевы Англии в каком бы то ни было отношении, — ответила Мария. — Таким образом, я не могу подчиниться английским законам без ущерба для себя, моего сына, короля Якова, и остальных суверенных монархов. Я не признаю законов Англии; я не знаю и не понимаю их. Что касается суда, то я нахожусь в одиночестве и лишена советников и представителей. Все мои документы и записи были отобраны, поэтому я даже не могу подготовиться к собственной защите. Это выможете использовать мои бумаги против меня, я лишена права пользоваться ими для защиты.

— Суд по обвинению в государственной измене не предусматривает советников для обвиняемого, — сказал Бромли.

— Достаточно, — заключил Сесил. — Выслушайте слова, с которыми королева обращается лично к вам. Она предвидела ваши возражения и упрямство. „Вы разными способами планировали лишить меня жизни и погубить мое королевство, ввергнуть его в кровопролитие“.

Мария ахнула. Слова были простыми, грубыми и больше походили не на обращение одного монарха к другому, а на обращение хозяина к непокорному рабу.

— Никакого приветствия? — спросила она.

— Нет. Ни приветствия, ни титулов.

Поистине обращение хозяина к рабу.

— „Я никогда не совершала злоумышленных действий против вас, — продолжал Сесил. — Напротив, я заботилась о вас и охраняла вашу жизнь так же ревностно, как и мою собственную“.

Мария указала на тесную, темную комнату.

— Вот как она заботится обо мне? — спросила она.

— „Ваши вероломные деяния будут доказаны перед вами и станут очевидными. Однако я хочу, чтобы вы держали ответ перед дворянами и пэрами этого королевства, как если бы я сама присутствовала на суде. Таким образом, я требую и повелеваю вам держать ответ перед судом, ибо меня известили о вашем высокомерии, — прочитал Сесил. — Ведите себя откровенно, и вы удостоитесь большей милости от меня“.

Он поднял документ и медленно повернул его, чтобы все могли видеть. Мария посмотрела на обращенные к ней лица.

— Это собрание уже осудило меня и заранее приговорило к смерти, однако я заклинаю вас обратиться к своей памяти и помнить о том, что мир больше, чем Англия! — воскликнула она. — Напомните об этом вашей королеве!


Когда они ушли, Мария позвала Джейн.

— Пожалуйста, принеси мне теплую повязку, — попросила она. — У меня ужасно разболелась голова.

— Простите, но я невольно подслушивала, — сказала Джейн.

Мария улыбнулась:

— Так и было нужно. Мне бы хотелось, чтобы Елизавета сама услышала мои слова вместо искаженного повторения.

— Они вели себя очень грубо.

— Да, как и предполагалось. Ты же понимаешь, Джейн, что они не позволят мне остаться в живых. Я знаю это и готова к этому. — Мария со вздохом откинула голову, и Джейн положила ей на лоб согревающую повязку. — Молюсь о том, чтобы мужество не изменило мне. Легко быть храброй в своих покоях; каждый человек герой, когда смотрит в зеркало.

— Значит, вы придете на суд? — Джейн принялась массировать ей голову, чтобы тепло лучше проникало внутрь.

— Да. Но не по требованию закона, а из высших соображений. Я должна наконец высказаться; я не собираюсь молча ложиться в могилу, которую они приготовили для меня. — Она снова вздохнула. — Мое мужество всегда имело физическую сторону — бежать, скакать, сражаться. Такое мужество приходит от гнева и горячей крови. Здесь требуется мужество иного рода. Умоляю тебя, что бы ни случилось, расскажи мою историю, когда покинешь это место. Не дай моим словам и поступкам сгинуть бесследно.

Джейн содрогнулась:

— Не хочу даже думать об этом. Вы так спокойно говорите о своей смерти!

— Единственный раз в жизни я могу предвидеть будущее. Я знаю, они хотят окружить меня стеной молчания, и намерена воспрепятствовать этому. Я происхожу из старинного и почетного рода, поэтому моя смерть должна быть достойна моей крови.

„Даже если я не всегда жила так, чтобы быть достойной ее“, — добавила она про себя.


Вечером перед судом Мария провела целый час в молитвах, а потом послала за отцом Депре. Когда пришел старый священник, она взяла его за руку и отвела в один из крошечных альковов.

— Благословите меня, — попросила она. — Укрепите мои силы для завтрашнего дня.

— Хорошо, — ответил он. — Не беспокойтесь о том, что вы скажете или не скажете. Поверьте, в нужный момент слова придут к вам.

— Я боюсь. — Ее руки были холодными, и она знала, что проведет эту ночь без сна. — Боюсь, что меня заставят предать себя, мою веру и королевскую кровь. Ведь на самом деле меня обвиняют именно в этом. — Она дрожала всем телом. — Именно эти вещи нестерпимы для них! И я буду одна перед множеством обвинителей.

— Не одна, — возразил священник. — Он будет там, рядом с вами.

— Если бы я на самом деле могла опереться на Него… Мне хочется, чтобы там было нечто вещественное. — Она стиснула руки и вонзила ногти в ладони, как будто хотела привыкнуть к боли. — О, отец, я совершала такие ошибки! Однако каждый мой выбор был сделан с лучшими намерениями. Я руководствовалась ограниченными знаниями, которые имела в то время. Я знала, что мне следует выйти замуж, и полюбила Дарнли, в чьих жилах текла королевская кровь, что делало его приемлемым для шотландских дворян. На бумаге он выглядел идеальным мужем, но я ничего не знала о нем…

— Это в прошлом, — твердо сказал Депре. — Ни один человек не может стать Богом и заглянуть в будущее или в сердце другого человека. Простите себя, как Бог простил вас, и не забудьте, что из-за этого „греха“ на свет появился Яков, который когда-нибудь объединит два королевства. Предоставьте такие вещи Господу.

Той ночью Мария лежала без сна и в то же время боялась, что ее разум помрачится от усталости.


Золотистый солнечный свет сочился через крошечные окна утром пятнадцатого сентября, когда Мария одевалась перед судебным слушанием. Она немного нервничала, но больше не боялась; казалось, все уже произошло и лишь повторится перед нею в зале суда. Она не боялась испортить то, что уже вошло в историю, но ей было интересно узнать, что это такое.

Суд должен был проходить в просторных покоях над большим залом. С утра ее ноги сильно распухли и онемели, что было дополнительным неудобством. Это означало, что ей придется опираться на двух сопровождающих, как на костыли, — такой выход едва ли можно было назвать подобающим для королевы. Но это тоже уже было написано в книге ее судьбы. Она выбрала Мелвилла и Бургойна и медленно направилась в зал вместе с ними между двух рядов стражников с алебардами.

Перед ней, на протяжении семидесяти футов до самого конца длинного зала, восседали ее судьи. Две длинные скамьи были установлены вдоль стен, а в центре стоял небольшой стол, вокруг которого расселись судебные чиновники английской короны; два прямоугольника, внешний и внутренний, были заполнены людьми. Мария была единственной женщиной в этом зале. Когда она вошла, сорок четыре лица повернулись к ней. Она неторопливо пересчитала их, как будто для того, чтобы успокоиться.

„По одному на каждый год моей жизни, — подумала она. — Есть ли в этом некий умысел или это знак от Него, напоминающий о порядке, который превыше всех законов и установлений?“

Наступила тишина; мужчины смотрели на нее, пожирая глазами легендарную „Змею, пригретую на груди королевы Англии“. Лишь немногие из присутствующих видели ее за все годы, пока она находилась среди них; пожалуй, они скорее могли бы встретиться с призраком.

Была ли это femme fatale, женщина, обрекшая на гибель столько мужчин ради любви к ней? Время лишило ее опасных соблазнов и полностью обезоружило ее. Они испытывали разочарование, смешанное с облегчением. У женщины, одетой в черное и появившейся в дверях, был двойной подбородок и полная талия.

В ближнем конце зала на небольшом помосте стоял трон под балдахином. Мария направилась туда, но ее мягко остановили и указали на стул, установленный под троном.

Мария окинула тоскливым взглядом пустой трон.

— Я королева по рождению, и мое место должно быть под балдахином, — возразила она.

— Это место Елизаветы, — ответил лорд-канцлер.

Место Елизаветы… издевательски пустое. Ее отсутствие казалось более материальным, чем живое присутствие судей.

Мария заняла место на бархатном стуле под пустым троном и огляделась по сторонам. Лица вокруг были связаны с именами, которые она слышала многие годы.

— Как много советников, — прошептала она Мелвиллу. — И ни одного у меня!

Лорд-канцлер встал и зачитал обвинение, выдвинутое против нее. Ее собирались судить по обвинению в заговоре с целью убийства Елизаветы, разрушения Англии и подрыва устоев национальной религии. Как и раньше, она ответила, что подверглась незаконному задержанию в Англии и согласилась явиться в суд лишь для того, чтобы доказать свою невиновность в предполагаемом покушении на Елизавету. Она готова ответить только на это обвинение. Она не признает юрисдикцию суда, но пришла для защиты своего доброго имени.

Лорд-канцлер зачитал на латыни распоряжение о проведении судебного слушания над нею согласно „Акту о безопасности королевы“; Мария возразила, что новый закон был принят только ради того, чтобы оставить ее в заключении.

Парламентский пристав Гоуди, представлявший английскую корону, встал и обвинил ее в попытке убить Елизавету и организовать иностранное вторжение в Англию. И то и другое считалось государственной изменой по „Акту о безопасности королевы“ независимо от того, как давно и по какой причине он был принят. Потом он подробно рассказал о заговоре Бабингтона и обвинил Марию в том, что она знала о нем, содействовала ему и обещала помочь мятежникам, а также подсказывала им средства и способы его осуществления.

— Я знала Бабингтона пажом в доме Шрусбери, — ответила Мария. — Но после того, как он уехал в Лондон, я никогда не встречалась с ним, не писала ему и не получала от него посланий такого рода. Я также не организовывала заговор с целью убийства вашей королевы и не вступала в него.

Это было то, чего бы он хотел от нее; она была обязана сказать это в память о нем.

— Но Бабингтон признался! — заявил Гоуди. — Да, он сознался во всем, словно надеялся, что это даст ему какие-то преимущества. Как будто признанием в государственной измене можно купить помилование!

„Он признался! — с упавшим сердцем подумала Мария. — Он предал себя и свои убеждения“. Она внутренне поморщилась, представив его сломленным. Такое состояние было хуже смерти.

— Он рассказал нам о переписке с вами; он даже любезно воспроизвел по памяти одно из писем. Как выяснилось, он говорил правду, потому что у нас есть заверенная копия оригинала!

У Марии все поплыло перед глазами. Откуда они достали его? Тайный канал… как его обнаружили?

Теперь заговорил Уолсингем.

— Дело с пивоваром с самого начала было нашим замыслом, — объявил он, глядя прямо на нее.

Значит, это задумал Уолсингем: пуританин с болезненно желтым лицом в строгом черном камзоле с брыжами. Она с гневным изумлением смотрела на него.

„Это их рук дело! — подумала она. — И я с самого начала клюнула на их наживку…“ Ее замутило.

Уолсингем полностью зачитал письмо Бабингтона и ее ответ. Она вдруг задалась вопросом, действительно ли Бабингтон написал это письмо. Может быть, это лишь фальшивка Тайного совета.

— Я… возможно, Бабингтон написал это письмо, но пусть докажут, что я получила его! А для доказательства моего согласия на злой умысел необходимо иметь послание, написанное моим собственным почерком. Кроме того, если Бабингтон сознался в подобных вещах, почему его казнили вместо того, чтобы свести нас лицом к лицу, когда он мог бы свидетельствовать против меня? — Она с горечью огляделась по сторонам. — Я обращаюсь к закону, принятому в пятнадцатый год правления Елизаветы, где ясно сказано, что никого не могут обвинить в покушении на жизнь монарха без клятвенных показаний законно признанных свидетелей.

— А я думал, вы не разбираетесь в английских законах, — язвительно заметил Сесил. — Видите, джентльмены, насколько можно верить ее заявлениям и опровержениям?

— Письмо Бабингтона может быть фальшивкой! — воскликнула она. — Откуда вы знаете, что его не вскрывали? Оно явно прошло через множество рук. Это дело рук Уолсингема! Он не остановится ни перед чем, лишь бы добиться моей смерти!

Уолсингем встал, гневно сверкая глазами.

— Я призываю Бога в свидетели, что не сделал ничего, недостойного имени честного человека. Как государственный служащий, я также не сделал ничего недостойного или порочащего мою должность! — заявил он. — Признаю, что, будучи крайне обеспокоенным безопасностью королевы и самого королевства, я внимательно изучал любые намерения, направленные против них. Если бы Бабингтон или Баллард предложили мне любую помощь в этом деле, то я бы не отказался от нее; о да, я воздал бы им по заслугам! Если я получил какую-то помощь от них, то почему они не сказали об этом ради спасения своей жизни?

— Я говорю лишь о том, что мне известно, сэр: вы не брезгуете созданием собственных улик! — ответила Мария. — Теперь вы видите, как опасно доверять злопыхателям; прошу вас не больше доверять им, чем я доверяю вашей искренности!

Слушание продолжилось чтением показаний Нау и Керла. Секретари подтвердили текст письма Бабингтона.

— Эти признания были получены под угрозой пытки, — настаивала Мария.

Чтение показаний продолжилось с перерывом на поздний завтрак. Марию мучила жажда, и она была близка к обмороку. Выдержка начинала изменять ей, и она чувствовала себя так, как будто на нее нападала стая волков.

Во второй половине дня были изложены новые подробности. Показания Керла и Нау подверглись повторной оценке, а потом Сесил обвинил ее в отказе подписать Эдинбургский договор. Дальше настала очередь заговора Перри и участия Моргана; Марию спросили, почему она назначила Моргану королевскую пенсию. Она парировала вопросом о том, почему Елизавета назначила пенсию лорду Джеймсу и другим шотландским мятежникам.

Ей были предъявлены другие обвинения: согласие на английский королевский герб и титул в 1558 году, объявление себя единственной законной наследницей Генриха VII, предположительное составление родословной, где она доказывала свое происхождение от древних монархов Британии через Эдмунда Железнобокого. Также рассматривался ее отказ опровергнуть заявление папы римского, назвавшего ее королевой Англии. Судебные исполнители даже не ожидали своей очереди, выкрикивая: „Виновна, виновна, виновна!“ Звуки голосов сливались в бессвязный рокот, заглушавший треск дров в огромном камине. Наконец лорд-канцлер объявил о переносе слушаний на завтрашний день.

Мария настолько обессилела, что едва смогла вернуться к себе без посторонней помощи. Но она была исполнена решимости держаться прямо, пока заседатели могли видеть ее. Когда она вошла в комнату, то лишь прошептала ожидавшим ее слугам: „Дело еще не кончено“.

Вытянувшись в постели, она постепенно уняла дрожь в теле. Судебное слушание продолжалось почти восемь часов. Предъявленные свидетельства выглядели убийственно; было ясно, что она обречена.

„Однако мне кажется, что я защищалась хорошо и умело, — подумала она. — Возможно, у некоторых из них сложится более благоприятное мнение обо мне, чем то, с которым они пришли на суд. Иисусе, их так много, в том числе людей, с которыми я хотела встретиться раньше! И дорогой старый Шрусбери тоже был там; он не проронил ни слова… Хаттон, изможденный и постаревший… Сэр Ральф Сэдлер, который видел меня обнаженной в младенчестве и осматривал меня… Кто бы мог подумать, что он переживет меня. Все эти джентльмены, титулованные дворяне — сколько их там? Девять графов, тринадцать баронов, шесть тайных советников…“


Суд возобновился на следующее утро. Мария снова вошла в зал, опираясь на руки своих слуг, и заняла место на алом бархатном стуле. Судя по всему, заседателям не терпелось продолжить слушание; они находились в хорошем расположении духа и громко переговаривались между собой. Когда она огляделась по сторонам, то заметила некое различие между вчерашним и сегодняшним заседанием, но не смогла сразу же понять, в чем оно заключается.

Мария встала первой и обратилась к собравшимся.

— Друзья, — начала она, но увидела, как они дружно закачали головами. — Уважаемые судьи, — поправилась она, — я пришла сюда добровольно, ради защиты своей чести, чтобы оправдаться от ужасного обвинения в покушении на жизнь королевы Елизаветы. Вместо этого меня атаковали по многим другим направлениям; вы пытались сбить меня с толку и увести в сторону от главного обвинения. Что касается данного обвинения, то вы не представили свидетелей или оригинальных писем, а лишь „заверенные копии“. Если вы осудите меня на основании моих собственных слов или писем, то я подчинюсь вашему решению. Но я уверена, что у вас нет таких свидетельств.

„Действительно, я согласилась с их планом в минуту слабости, — подумала она. — Но я отказываюсь быть осужденной на основании ложных или сфальсифицированных улик. Бог милосердно позаботился о том, чтобы у них не было материальных доказательств моей оплошности. Он — моя броня и защита“.

— Посмотрите, как она уверена в себе! Это не невинные речи, а лукавство! Она хорошо знает, что таких писем не существует, поскольку систематически уничтожала их!

— Правильно, правильно! — подхватили другие голоса.

Шум усилился до грозного рокота. Внезапно Мария поняла, в чем заключается отличие: они уже носили одежду для верховой езды и сапоги со шпорами. Это означало, что они собираются достаточно рано завершить судебное заседание, чтобы уехать при свете дня. Они уже все решили, и теперь не имело значения, что она скажет.

— Мои преступления, за которые я на самом деле предстала перед судом, состоят в моем происхождении, причиненных мне обидах и несправедливостях, а также в моей вере. Я по праву горжусь первым, могу простить второе, а третье было моим единственным утешением и надеждой во времена бедствий. Я последняя католичка из королевских домов Англии и Шотландии и с радостью пролью свою кровь, чтобы облегчить страдания католиков этого королевства. Но даже ради них я не стала бы учинять религиозную войну и проливать кровь многих других людей, потому что всегда заботилась о жизни даже нижайших созданий Божьих.

— Однако тот, кто заботится об ослятах и поросятах, частенько бьет свою жену! — выкрикнул один из заседателей.

— И у каждого убийцы есть мать, которая стоит возле виселицы и восхваляет его добродетели! — крикнул другой. — „Только не мой Грегори! Он всегда так хорошо поливал цветы!“

Все покатились со смеху, и даже Уолсингем захохотал. Сесил пытался восстановить порядок.

Мария расплакалась, что лишь сильнее ожесточило их. Она всегда ненавидела травлю на арене, где животное на цепи атаковали своры ощерившихся псов, жаждущих крови. Она отказывалась смотреть на эту забаву, с болью вспоминая своего ручного медведя во Франции, такого доброго и послушного. Теперь она как будто сама превратилась в медведя, брошенного на растерзание собакам. Говорили, что Елизавете очень нравится травля медведей и это одно из ее любимых развлечений…

— Продолжим, — сказал Сесил. — Давайте перейдем к следующему обвинению: переписке с врагами Англии и подготовке к испанскому вторжению.

Он кивнул Уолсингему, и тот поднялся с места:

— У нас есть множество писем, доказывающих это. Она писала своим агентам в Париже, испанскому послу Мендосе и самому Филиппу, подстрекая их к этому.

Он открыл объемистую сумку и вывалил письма на стол. Несколько штук упало на пол.

Мария усилием воли подавила дрожь в пальцах и заставила себя дышать ровно.

— Я не отрицаю, что жаждала свободы и делала все возможное, чтобы добиться ее, — сказала она. — В этом я руководствовалась естественным человеческим желанием. Когда королева Елизавета отказала мне, я обратилась к другим странам. Я не решалась на это до тех пор, пока не была жестоко обманута мирными договорами, исключавшими мое участие, пока все мои дружелюбные предложения не были отвергнуты, а мое здоровье не пошатнулось от сурового заключения.

В зале наконец наступила тишина.

— Я писала моим друзьям и умоляла их помочь мне освободиться из множества позорных тюрем, где Елизавета содержала меня почти девятнадцать лет, пока я не потеряла здоровье и остатки надежды.

— Довольно! — произнес Бромли и поднял руку. — Сегодня мы судим не королеву Елизавету.

— И еще, мадам, — добавил Сесил. — Когда обсуждались условия последнего мирного договора, предусматривавшего ваше освобождение, — договора о совместном правлении с вашим сыном, королем Яковом, — каким был ваш ответ? Ваш подручный Морган прислал сюда Перри, чтобы убить королеву!

— Нет! — воскликнула Мария. — Я ничего не знала об этом! Если Морган сделал это, то он подлец и принял решение без моего ведома!

— Ха! — сказал Сесил. — Нам известно, что вы стояли за всеми этими заговорами. О, вы надеетесь обмануть нас, но мы хорошо знаем, кто вы такая! Поистине дочь погибели!

Мария пристально посмотрела на него.

— Милорд, вы мой враг, — наконец сказала она.

— Да! — воскликнул Сесил. — Я враг всех врагов королевы Елизаветы!

Она посмотрела на раскрасневшиеся, возбужденные лица. Шпоры на их сапогах звякали, когда они ерзали на скамьях. Скоро они выйдут на свежий воздух и поскачут на юг, смеясь, беседуя и останавливаясь в тавернах. Они будут комментировать ее слова, передразнивать ее и устраивать маленькие представления для своих покровителей. Кто-нибудь облачится в черное покрывало, набросит на голову белую вуаль и скажет скрипучим голосом: „Я помазанная королева…“

— Я буду говорить только перед настоящим парламентом, в присутствии королевы и ее совета, — сказала она. — Вижу, что было глупостью выступать перед этим судом, где все так явно и чудовищно предубеждены против меня. — Она поднялась со стула. — Я прощаю вас всех, — обратилась она к собравшимся. — Милорды и джентльмены, я вверяю себя в руки Господа.

Мария повернулась и медленно направилась к ближайшей двери. При этом она прошла мимо стола, где королевские юристы лихорадочно строчили свои записи.

— Упаси меня Боже снова иметь дело с вами, — с улыбкой добавила она.

Потом, прежде чем Сесил или Бромли успели остановить ее, она вышла из зала.

Сесил встал и призвал всех к порядку:

— Джентльмены, джентльмены! Вы все слышали. Наша милостивая королева призывает нас еще раз собраться в Лондоне для оглашения приговора через десять дней, начиная с сегодняшнего. — Он поднял документ с инструкциями от Елизаветы. — Теперь вы можете идти!

Мужчины начали энергично вскакивать со стульев и скамей.

Из окна Мария видела двор, полный людей. Их яркие плащи образовывали многоцветный узор на фоне серых камней. Скоро они уедут отсюда и разнесут вести по всей стране.

Она легла и закрыла глаза. Когда Мария встала и снова выглянула в окно, двор опустел.

XXX

Уолсингем волочил больную ногу, прогуливаясь вместе с Сесилом, который тоже хромал из-за перелома ноги, полученного во время скачки. Они медленно двигались от лодочного причала к тропе, ведущей к загородному дому Уолсингема в Барнс-Элмс.

Погода до последнего времени оставалась очень теплой; несмотря на конец ноября, никто из мужчин не нуждался в плаще, и солнце согревало их плечи. За ними у берега плескалась Темза, и множество судов по-прежнему бороздило ее воды.

— Моя немощь — результат падения с седла, — сказал Сесил. — Я старался поскорее успеть повсюду, но лишь заработал хромоту.

Его правая нога находилась в туго перевязанном лубке.

— А моя хромота вызвана упрямством ее величества, — отозвался Уолсингем. — Право же, не знаю, как и продолжать. Желудок болит, колено распухло, нога кровоточит… — Он горестно повысил голос, и Сесил с тревогой посмотрел на него. Неужели он собирается заплакать?

Они миновали ряды кустов табака, высаженных Уолсингемом. Казалось, растения прекрасно себя чувствуют в английском климате.

— Ей нет дела! — бормотал Уолсингем. — Ей нет дела до нашей упорной работы, нашего усердия, ее собственной безопасности… Все впустую, Сесил, все впустую! Змея будет жить.

Сесил положил руку ему на плечо:

— Нет, мы все же сделали шаг вперед. Суд признал ее виновной, и обе палаты парламента направили королеве петицию с требованием казни.

— Но она отказывается! Она просто благодарит их за труды и говорит, что не может дать ответ. Она просит их найти какой-то другой способ и даже доходит до того, что готова принять личное извинение от Марии. Бог знает, она не в состоянии понять, что ей нужно ради собственного блага!

Сесил вздохнул и посмотрел на большой валун.

— Давайте посидим на солнышке, пока еще тепло. — Он с трудом уселся и вытянул больную ногу. — Вы должны понять, что королева находится в ужасном положении. Она питает отвращение к кровопролитию, совершаемому от ее имени. Возможно, она хочет избавиться от призрака своего отца. Возможно, в каком-то уголке сознания она сравнивает Марию со своей матерью, Анной Болейн. Обе выросли во Франции, обеих обвиняли в неблагоразумных поступках и приговорили к смерти по обвинению в покушении на жизнь монарха. Однако Елизавета и многие другие не уверены в виновности Анны Болейн; может быть, Елизавета таким образом хочет искупить вину своего отца. Кто знает?

— Может быть, она просто нерешительна, — фыркнул Уолсингем. — Или труслива.

— Змея воспользовалась судом над ней для демонстрации своего красноречия и остроумия, — сказал Сесил. — Говорят, Анна Болейн поступила так же. Но в результате обе ничего не добились. Что касается Марии, даже ее сторонники вынуждены признать неопровержимые улики против нее. Тем не менее, — он понизил голос, — она выглядела очень впечатляюще.

— Теперь вы говорите так, словно влюбились в нее!

— Нет, я говорю правду. Я враг врагов королевы Елизаветы.

— Я разочаровался в змее. Она оказалась всего лишь тучной женщиной средних лет, набитой благочестивыми увещеваниями и изнемогающей от жалости к себе. — Уолсингем поморщился, массируя ногу. — Как и Екатерина Арагонская. Неудивительно, что Генрих VIII запер ее в башне. Эти скучные, вымученные речи… — Он покачал головой. — Вместо того чтобы пробуждать жалость, они оказывают противоположное действие. Я не испытываю ничего, кроме отвращения к ней.

— Граф Лестер возвращается, — внезапно сказал Сесил. — Возможно, королева прислушается к нему, если все остальное окажется бесполезным. Он побуждает ее к действию, но письма не так убедительны, как личные призывы.

— Между тем послы Шотландии и Франции уже начали агитировать за нее, подрывая решимость ее величества. И нам отнюдь не помогает то обстоятельство, что змея избрала мученичество и хочет, чтобы Елизавета публично казнила ее. Ее величество может сохранить ей жизнь хотя бы ради того, чтобы пресечь это намерение. Иногда мне кажется, что это злокозненное создание ниспослано Богом ради испытания нашей веры! О, Сесил! Какой неблагодагодарной работой мы занимаемся!

Сесил пожал плечами.

— Пусть себе играет в мученицу, — сказал он. — Самые жестокие преступники постоянно твердят о Боге, потому что Он единственный, кто может переварить их.

— Хоть бы лорд Лестер поскорее приехал! — Уолсингем обратил печальный взор к небу. — Пусть его чары подействуют на королеву!

* * *

Елизавета стояла перед зеркалом в своих покоях в Ричмонде. Она носила только ночную сорочку, и ее голые ноги выглядывали из-под подола. Парик был снят, и волосы рассыпались по ее плечам. Лишенная всех земных украшений — колец, ожерелий, кружева, парчи, набивки и грима — она смотрела на то, что осталось.

Если она прищуривалась, то могла допустить, что мало изменилась после восшествия на престол: по-прежнему стройная, волосы сохранили золотисто-рыжий оттенок, и большинство зубов еще на месте. Ей исполнилось пятьдесят три года, и она больше не могла рожать детей. Ее тело, избавленное от тягот материнства, сохранило девические черты и необычно юный вид. Вместе с тем она понимала, что последний роман покончил с ее надеждой иметь потомство. После карикатурных ухаживаний Лягушонка все было кончено.

„Я сохранила девственность, а девственность сохранила меня, — подумала она, разглядывая себя. — И я благодарна за это“.

Она закуталась в мантию и закрутила волосы на затылке, скрепив их серебряной пряжкой. Потом она налила в бокал немного сладкого кипрского вина и сделала глоток. Воздержанность в еде и питье тоже помогала ей сохранять здоровье.

„Мой отец был необыкновенно тучным в моем возрасте, — подумала она. — Помню, как кто-то сказал, что в его дублет можно поместить троих крупных мужчин. Я еще не прожила так долго, как он; он умер в пятьдесят пять лет, но задолго до этого называл себя стариком. Но я вовсе не чувствую себя старухой!

Смерть… Я не ощущаю ее присутствия поблизости. Во всяком случае, не от естественных причин, но…“

Она допила вино и некоторое время сидела, разглядывая узор на инкрустированной крышке стола. На столе также стоял человеческий череп как memento mori, напоминание о бренности бытия, а ее молитвенник был раскрыт на странице с изображением Смерти, настигающей невинных людей, — Смерти в образе неотвратимого рока, шепчущего: „От меня не избавиться никаким мастерством в земных пределах“. Другой девиз был выгравирован на гробнице с фигурой лежащего рыцаря: „Ни ум, ни смелость, ни победа / Не в силах сбить ее со следа“.

Елизавета поежилась и закрыла книгу. Потом она провела пальцами по щекам, ощущая твердые скулы под туго натянутой кожей.

Елизавета редко чувствовала себя такой одинокой, как теперь, когда ей исполнилось пятьдесят три года. Ее девичество теперь было решенным и неизменным делом. Роберт Дадли, ее милый Робин, граф Лестерский, уже семь лет состоял в повторном браке. В прошлом году она была лишена его общества при дворе, так как он командовал английскими войсками в Нидерландах. Она была разочарована его действиями там, раскрывшими меру его честолюбия. Однако ей не хватало его здесь, в Англии.

Война в Нидерландах была ужасной ошибкой. Запасы казначейства истощались, несмотря на ее бдительность и экономность. Мало-помалу она втягивалась в более обширную религиозную войну на истребление, которой стремилась избежать. Отношения с Испанией становились все более напряженными и грозили скорым началом военных действий. Обстоятельства вынуждали ее выступать в роли главной защитницы протестантской веры.

И наконец, оставалось дело с королевой Шотландии.

Казалось, никто не понимал дилемму Елизаветы, не сознавал, в каком бедственном положении она оказалась. Никто не сочувствовал ее нежеланию казнить свою родственницу, носившую королевский титул. Она была совершенно одна.

„Несмотря на парламент, несмотря на преданных слуг, таких, как Сесил и Уолсингем, несмотря на тысячи верных подданных, заявлявших о готовности умереть за меня, лишь я властна покончить с этим, — подумала она. — Это я должна подписать смертный приговор, и вся тяжесть вины ляжет на меня. В глазах всего мира я одна буду нести ответственность за это.

Это истинное бремя монарха: в конечном счете я должна сама принимать решения и нести ответственность за последствия. До сих пор я могла разделять это бремя с моими советниками и народом; мы были едины во всем. Но хотя сейчас они убеждают меня подписать смертный приговор, решение принадлежит только мне“.

Виновна ли Мария? Безусловно. На этот раз не правосудие отправляет ее на плаху; если бы дело ограничивалось правосудием, то ее уже давно бы казнили. Это решение сильно запоздало.

Елизавета развернула миниатюру королевы Шотландии, которую хранила у себя долгие годы. Там была изображена молодая, обворожительная королева, только что вступившая на престол в Шотландии. Из той же обертки она извлекла кольцо с бриллиантом, которое Мария отправила ей по прибытии в Англию, называя его залогом дружеской помощи от английского монарха. Маленькое кольцо сверкало и переливалось в свете свечей. Елизавета повертела его в руке, словно могла заметить что-то пропущенное раньше.

„Это всего лишь игрушка, — подумала она. — Невозможно поверить, что такая мелочь привела к роковым последствиям, что королева может умереть из-за этого кольца“.

Может умереть? Многие уже умерли. Это не греза и не игрушка, а настоящее memento mori.


На следующее утро Елизавета облачилась в свои любимые цвета — красно-коричневый и золотой — и надела ожерелье из черного жемчуга, некогда принадлежавшее королеве Шотландии, чтобы весь день помнить о присутствии Марии. Лорды уже давно продали ей это ожерелье, когда Марию впервые попытались лишить трона. Изумительное ожерелье; жемчужины не были по-настоящему черными, но имели глубокий, опалесцирующий пурпурно-серый оттенок и блестели, как виноградины на лозе под поздним осенним солнцем. Мария потеряла так много… Елизавета искусно нанесла грим, имитирующий девичий румянец, и надела лучший парик с самыми густыми и сияющими локонами. Теперь женщина в зеркале являла собой возвышенный вариант бледной худой фигуры вчерашним вечером; теперь Глориана выходила на солнечный свет в полном блеске своего величия.

Приезжал Роберт Дадли, и она хотела выглядеть так, какой всегда была рядом с ним. Время не могло повлиять на их отношения, равно как и его жены или ее фавориты. Летиция Ноллис, Кристофер Хаттон и Уолтер Рэли были лишь дополнением к этой паре — Роберту и Елизавете.

Елизавета ждала в своих личных покоях. Солнечный свет, сочившийся в окна, был тусклым и холодным. Вскоре она услышала звук шагов и поняла, что он уже рядом.

— Роберт! — Она встала, когда он вошел в комнату.

Он стал более грузным, краснолицым и потерял значительную часть волос. Но это не имело значения и даже оставалось незаметным; на самом деле это был не он, а лишь шутливая личина, наподобие маски, искусно прилаженной к лицу. Настоящий Роберт остался неизменным, как и настоящая Елизавета, и они всегда были молодыми и прекрасными.

— Моя королева! — Он упал на колени и поцеловал ее руку. — О теперь я поистине вернулся домой!

— Встаньте, мой дорогой, — сказала она и помогла ему подняться. — Теперь я снова в надежных руках!

Несколько долгих мгновений они стояли и смотрели друг на друга. Потом Елизавета жестом пригласила его сесть и предложила выпить подогретого вина.

— Моя возлюбленная королева, — сказал он. — Боюсь, вы не будете в безопасности то тех пор… до тех пор, пока не сподвигнетесь на то, о чем просят ваши подданные, — неуклюже закончил он.

— Это они прислали вас? — резко спросила она. — Сесил и Уолсингем? Они хотят, чтобы вы убедили меня?

— Нет, это не они, — тихо ответил он. В его карих глазах читалась лишь забота о ней. — Уолсингем лежит больной у себя дома; он потратил все силы на службу вашему величеству и теперь глубоко огорчен и полон опасений. Но он уже сыграл свою роль. Тем не менее парламент собрался и постановил, что вы должны подписать приговор, вынесенный королеве Шотландии.

— Должна? — вскричала она. — Должна? Кто они такие, чтобы указывать мне, что я должна делать? Кто здесь правит, королева или парламент?

— Королева, — быстро ответил он. — Парламент не имеет полномочий привести приговор в исполнение. Если вы не опубликуете его и не поставите свою подпись, он не будет иметь силы. Она останется в живых, пока вы не решите, что ей пора умереть. Все очень просто.

— Я знаю! — отрезала она. — Как вы думаете, почему я так мучаюсь?

— Но ваш королевский гений всегда опирался на полное согласие с желаниями ваших подданных и гармонию с ними, — добавил Роберт. — Вы отражаете их чувства так же, как вода отражает бегущие облака; вместе вы образуете нерушимое целое. Вы говорите, что заключили брак со своим народом, и я лучше других знаю, как справедливы эти слова. Вы стали одной плотью с вашими подданными. Сейчас они считают, что эту угрозу для вас и для них нужно устранить. Если вы будете пренебрегать их желаниями, то покажете, что легкомысленно относитесь к их безопасности и к собственной жизни. Они не забудут и не простят этого.

— О-ох! — Елизавета скрестила руки на животе и согнулась, как будто испытывала сильную боль. Ожерелье с легким стуком прикоснулось к ее рукам. — Я знаю, что вы правы, — наконец сказала она.

— Вы попросили парламент найти другой способ. Они изучили проблему и объявили, что иного способа не существует. Вы обратились к ним с призывом облегчить ваше бремя…

— Нет! Я обратилась к ним, потому что… даже мои враги должны знать, что поступаю по справедливости, чтобы меня никогда не могли обвинить в тирании или поспешных действиях.

Роберт рассмеялся:

— Поспешные действия! Вы определенно не виноваты в этом — нет, никоим образом! Если бы пришлось выбирать символ вашего царствования, вы могли бы выбрать черепаху: мудрая, осторожная, неспешная и миролюбивая.

Елизавета тоже улыбнулась. Она погладила жемчужины, словно взывая к какому-то духу с просьбой выполнить ее желание.

— Надеюсь, к тому же долговечная. — В ее воображении промелькнул образ черепа.

— Нет, если Мария и ее сторонники настоят на своем, — сказал Роберт. — Никто не знает, что может принести завтрашний день.

„Ни ум, ни смелость, ни победа / Не в силах сбить ее со следа“.

— Если она переживет вас — а больные люди иногда доживают до глубокой старости, — то может унаследовать ваш трон, — осторожно продолжал он. — Католицизм будет восстановлен, и вся ваша мудрость и искусство компромиссов пойдут прахом. Вы едины со своими подданными, но она будет чужой для тех же людей точно так же, как она была чужой для своего народа в Шотландии. Вы знаете, что там произошло. Избавьте ваш народ от такой возможности.

— Вы помните, Роберт, что я сказала давным-давно? — внезапно спросила она. — Я помазанная королева, и меня никогда не удастся насильно принудить к чему-либо. Однако именно это и происходит сейчас, и поэтому мне так ненавистно мое нынешнее положение!

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — озадаченно произнес он.

— Сначала я была вынуждена разрешить допрос под пыткой для Бабингтона и других заговорщиков. Когда их сочли виновными, я была вынуждена казнить их. Я надеялась, что это удовлетворит людей и избавит Марию от смерти, как случилось раньше, после казни Норфолка. Но нет! Они ясно дали понять, что хотят получить голову Марии, а не заговорщиков. Они по-прежнему были недовольны! Они винили ее в обольщении этих несчастных молодых людей. Тогда мне пришлось отдать Марию под суд. Когда ее осудили, я была вынуждена созвать парламент и попытаться умиротворить зарубежные державы. Но как только он собрался, то снова настойчиво потребовал ее казни. Меня ведут шаг за шагом; меня насильно ограничивают!

— Есть вещи, которым даже вы должны подчиняться, — сказал Роберт. — Это не сам парламент, а чувства и настроения, которые стоят за ним. Время для юридических тонкостей и промедлений уже прошло. Королева Шотландии должна умереть.

Елизавета стиснула кулаки и бессильно стукнула себя по бокам.

— Что станет с английскими законами, если вы не сделаете этого? — продолжал Роберт. — Будет ясно, что никакой закон не имеет решающей силы. Мы законопослушная страна и гордимся нашей юридической системой. Отречься от нее — значит вернуться к варварству.

— Как можно казнить помазанную королеву! — воскликнула она. — Такого еще не бывало на свете! Что тогда будет?

— Что будет, если вы не сделаете этого? — спросил он. — Пожалуйста, не придавайте больший вес мнению иностранных держав, чем желанию вашего народа.

— Что сделает Франция? Что сделает Шотландия?

— Франция ничего не сделает. Французов давно не заботит, что с ней происходит. Что касается Шотландии… Король Яков по необходимости может заявить публичный протест в связи с казнью его матери, но в частном порядке он будет руководствоваться своими интересами. Они состоят в том, чтобы оставаться в хороших отношениях с Англией. Ему выплачивают пенсию, и он не поставит под угрозу договор, подписанный вместе с вами. Он не откажется от права наследовать престол ради всех матерей в христианском мире… и особенно ради этой матери. Помните, что он сказал, когда ему сообщили о заговоре Бабингтона? „Теперь она должна выпить эль, который сама сварила“. Нет, он будет сидеть тихо.

— Мне сообщили, что некоторые шотландские дворяне, включая любезного Джорджа Дугласа, советуют ему вторгнуться в Англию и освободить ее.

— Шотландцы, которых мы избавили от необходимости самостоятельно казнить ее, сейчас вряд ли будут рисковать своей жизнью и здоровьем ради нее. Нет, вам нечего опасаться с этой стороны.

— О, как я хочу, чтобы это поскорее закончилось! — воскликнула Елизавета.

— Тогда покончите с этим, — сказал Роберт. — Положите этому конец, ваше величество.


Елизавета распустила парламент и назначила повторное заседание на пятнадцатое февраля. Два дня спустя, четвертого декабря, она разрешила опубликовать приговор под звуки труб: Марию сочли виновной „не только в сношениях с заговорщиками, но также подготовке и руководстве покушением на жизнь ее величества“. В Лондоне круглые сутки звонили церковные колокола, горели праздничные костры, а люди пили и танцевали на улицах, преисполненные радости.


Елизавета попросила Сесила составить текст смертного приговора и отрядила делегацию советников огласить вердикт перед Марией в замке Фотерингей. Потом она на два дня заперлась в своих покоях.

XXXI

Мария только что закончила полуденную трапезу, поданную в самой большой комнате восьмиугольной башни, когда в дверях появился Паулет.

— У вас посетители, — загадочно произнес он.

Прежде чем она успела подняться из-за стола или хотя бы вытереть губы салфеткой, в комнату вошла группа мужчин. Она не знала никого из них; некоторые лица казались знакомыми после суда, но их имена оставались неизвестными.

— Я Роберт Бил, клерк Тайного совета ее величества, — сказал один из них и вышел вперед. Он имел цветущий вид и был плотно сложен, но без намека на тучность.

Мария встала и вышла из-за стола с остатками пищи и грязными тарелками. Она медленно прошла в другой конец комнаты, где должен был стоять ее трон. Потом она остановилась и повернулась к посетителям.

— Мадам, нас прислали объявить вам приговор. Вы признаны виновной в заговоре с целью покушения на жизнь королевы Елизаветы, и английский парламент приговорил вас к смертной казни, — негромко сказал Бил.

Мария просто смотрела на него и молчала. Другие мужчины, стоявшие за ним, переминались с ноги на ногу.

— Эти джентльмены, члены Тайного совета, королевские юристы и другие чиновники, являются свидетелями оглашения приговора в вашем присутствии, — продолжал Бил. — Он также был объявлен герольдами и опубликован по всему королевству.

— Ясно, — сказала Мария.

— Теперь пора признать свою вину и попросить прощения! — заявил Паулет, присоединившийся к ним.

— Признать свою вину? — повторила Мария. — Попросить прощения? Этот суд и приговор незаконны. — Люди начали роптать, но она быстро продолжила: — Впрочем, это не имеет значения. Я знаю истинную причину, по которой должна умереть, и смиренно благодарна за это. Дело в моей вере, так что мне была оказана высокая честь…

— Прекратите немедленно! — произнес Бил. — С вашей стороны хитроумно выставлять себя святой мученицей, но истина в том, что вы не являетесь ею. Вас приговорили к смерти за обычный заговор и измену королеве.

— Я умоляла Его с просьбой принять все беды и гонения, которые я претерпела телесно и духовно во искупление моих грехов, и вижу, что Он внял моим молитвам, — продолжала Мария.

— Теперь вы видите, джентльмены, что мне приходится терпеть, — сказал Паулет. — Эти длинные религиозные речи не имеют ничего общего с нашим делом. Было бы милосердно сказать, что долгое заключение лишило ее рассудка, но она никогда не отличалась здравомыслием. Она тешилась фантазиями, окружала себя льстецами и иностранцами даже в Шотландии и в конце концов стала жить в своем маленьком выдуманном мире. Теперь она строит очередную сцену для роли святой мученицы, обращает взор к небу, перебирает четки и бормочет латинские молитвы.

— Мадам, — настаивал Бил. — Если бы вы признались королеве…

— Когда будет исполнен приговор? — спросила Мария.

— Это находится в ведении ее величества, — ответил Бил.

— Казнь будет публичной? — спросила она.

— Да.

— Вы не казните меня тайно и не лишите публичной смерти? — обратилась она к Паулету.

— Мадам! — Он сорвался на крик. — Я человек чести и джентльмен и никогда не обесчещу себя такой варварской жестокостью!

— Я благодарна вам за это, — сказала Мария.

После ухода делегации Паулет снова вошел в комнату и быстро направился в ее спальню со свертком под мышкой. Она встала и последовала за ним, но у нее ушло некоторое время на то, чтобы подняться по лестнице. Когда она наконец вошла в свою комнату, кровь похолодела у нее в жилах.

Паулет накрывал ее постель черным покрывалом.

— Что вы делаете? — спросила она.

— Это знак того, что вы уже умерли перед законом. Это ваш погребальный покров. Остальная часть комнаты тоже будет задрапирована в черное. — Он начал деловито прикреплять черную ткань.

— Значит, моя постель будет моим катафалком, — сказала она. — И здесь я буду покоиться?

— Как и раньше, — ответил он. — И думать о последнем месте вашего назначения.

Паулет слез с табурета и изучил свою работу.

— Я заберу ваш бильярдный стол, — сказал он. — Сейчас не время для праздных развлечений.

— Я не пользовалась им с тех пор, как его доставили сюда. У меня были другие дела. Пожалуйста, унесите его и освободите немного места.

Он презрительно фыркнул и ушел.


Позже в тот же вечер Мария собрала слуг, чтобы сделать объявление. Она надеялась, что никто не расплачется и не выйдет из себя от гнева; тогда будет еще тяжелее.

— Друзья мои, сегодня мне объявили приговор, — сказала она. — Все мы знаем, что там сказано. Паулет любезно украсил мою комнату, чтобы я чувствовала, что отныне нахожусь в долине смертной тени.

— Когда это случится? — спросила Джейн Кеннеди. Ее глаза блестели от слез, но голос не дрожал. Мария была благодарна ей за это.

— Не знаю. Поэтому я должна уже сейчас подготовиться к этому. Мне понадобится бумага для описи остатков моей собственности. Потом я должна написать прощальные письма и составить завещание.

Элизабет Керл невольно вскрикнула, а Уилл Дуглас застонал.

— Я действительно рада, потому что это положит конец моим бедствиям, — настаивала она. — Если вы любите меня, то будете радоваться вместе со мной. Этот плен наконец закончится, а когда я освобожусь, вы тоже будете свободны. Только помогите мне уйти из этого мира легко и с достоинством. Это все, о чем я прошу. Помогите мне снять покров горестей и облачиться в небесные одежды.


У Марии ныли пальцы. Ревматизм особенно сильно повредил ее рабочую руку, и ей приходилось часто останавливаться. Но она составила необходимые письма: одно архиепископу Битону, ее послу в Париже, другое — испанскому послу Мендосе, изгнанному из Англии после заговора Трокмортона и теперь находившемуся в Париже. Еще одно письмо папе римскому, ее духовному отцу. И Генриху Гизу, который теперь стал главой рода Гизов.

В письме Гизу она позволила себе размышление о предстоящей казни.


„…Ныне же, по несправедливому приговору, меня собираются предать такой смерти, какой не знал ни один член нашей семьи, тем более моего звания. Однако я благодарю Господа за это, будучи бесполезной для мира и для Его церкви в моем нынешнем состоянии. И хотя палач еще никогда не ведал нашей крови, не стыдитесь этого, друг мой“.


Оставалось еще составить завещание и самое трудное письмо из всех — обязательное прощальное послание Елизавете.

Хотя Мария весь день находилась в странном радостно-возбужденном состоянии, теперь оно схлынуло, и она испытывала лишь усталость.

„Есть ли у меня силы продолжать? — спросила она себя. — Я должна; возможно, у меня не будет времени заняться этим позднее. А это нужно сделать“.

Завещание представляло собой лишь перечень финансовых распоряжений, попытку обеспечить слуг и пожелание быть похороненной во Франции, вместе с матерью. Мария пыталась вспомнить все небольшие суммы и авуары, но ни в чем не могла быть уверена без своих счетных книг. Тем не менее она надеялась, что король Испании, король Франции или герцог Гиз проявят милосердие и оплатят небольшие посмертные пожелания.

Теперь письмо королеве Елизавете. Мария закрыла глаза и помолилась о том, чтобы нужные слова пришли к ней. Потом она медленно начала писать. Первые слова были обычными формальностями, но затем она перешла к сути дела.


„Теперь, будучи извещенной о приговоре, вынесенном на последней сессии вашего парламента, и оглашенном передо мною лордом Билом, чтобы я смогла подготовиться к окончанию моего долгого и утомительного паломничества, я попросила их передать вам мою благодарность за столь благоразумное уведомление, а также обратиться к вам с просьбой позаботиться о некоторых вещах ради облегчения моей совести.

Я ни виню ни одного человека, но искренне прощаю всех и каждого. Равным образом я желаю, чтобы все остальные, и прежде всего Бог, простили меня. А поскольку я знаю, что ваше сердце превыше любого другого может быть затронуто честью или бесчестием вашей собственной крови, и будучи королевой и дочерью короля, я прошу вас, мадам, ради Иисуса Христа, чтобы после того, как мои враги удовлетворят жажду моей невинной крови, вы разрешили моим бедным безутешным слугам забрать мой труп, который должен быть похоронен на освященной земле вместе с моими французскими предками, и особенно с моей матерью, покойной королевой, ибо в Шотландии останки моих царственных предков подверглись поруганию, а церкви были разрушены и осквернены.

Поскольку я умру в вашей стране, мне не дадут места рядом с вашими предками, которые также являются моими предками, а для людей моей веры очень важно быть захороненными в освященной земле. Надеюсь, вы не откажете в этой последней просьбе, с которой я обращаюсь к вам, и позволите хотя бы свободно выбрать усыпальницу для этого тела после того, как душа расстанется с ним, ибо, будучи одним целым, они никогда не были вольны жить в мире и покое.

Страшась тайного самоуправства тех людей, в чьи руки вы предали меня, умоляю вас предупредить их намерения скрытно избавиться от меня без вашего ведома, не из-за боли, которую я готова претерпеть, но из-за клеветнических измышлений и слухов, которые они могут распространить после моей смерти. Поэтому я желаю, чтобы мои слуги были свидетелями моей кончины, моей веры в Спасителя и покорности Его церкви. Прошу об этом во имя Иисуса Христа и из уважения к нашему родству, ради короля Генриха VII, нашего общего прадеда, ради нашего общего достоинства и пола, к которому мы обе принадлежим“.


Ее рука дрожала. Ей было ненавистно думать о том, как Елизавета держит письмо и читает его. В то же время она знала, что будет безутешна, если Елизавета никогда не увидит его. Она продолжила писать:


„Молю Господа милосердного и справедливого просветить вас в Святом Духе и оказать мне милость, чтобы я могла умереть в любви и смирении, как собираюсь сделать, простив мою смерть всем, кто послужил ее причиной или содействовал в этом; это будет моей последней молитвой.

Не обвиняйте меня в самонадеянности, если, покидая этот мир и готовясь к лучшему из миров, я напомню вам, что однажды вы тоже будете держать ответ за свои дела, как и все те, кто предшествовал вам, и что моя кровь и несчастья моей страны не останутся забытыми, по каковой причине с самых ранних проблесков нашего земного разумения мы должны предрасполагать дух к вещам вечным, по сравнению с вещами преходящими.

Ваша сестра и родственница, несправедливо заключенная,

Marie Royne“.


Теперь все готово. Мария сложила лист бумаги и встала. Кровь болезненно пульсировала в ее висках. Она написала уже много, много страниц. Когда она посмотрела на стопку бумаги, то едва могла поверить этому.

У ее маленького алтаря по-прежнему мерцала свеча. Тусклый желтый свет омывал лицо Девы Марии, изображенное на дереве, которое служило главным предметом ее поклонения после того, как она убрала распятие из слоновой кости и закрепила образ на стене, где должен был находиться ее королевский герб. Когда Паулет неохотно признал, что не имеет права снять образ, она заверила его, что в любом случае предпочитала распятие.

Опустившись на колени перед Девой Марией, она закрыла глаза и почувствовала, как в ее душе наступает мир, более всеобъемлющий, чем покой, который приходит после завершения трудной работы. Она гадала о том, как это могло бы быть, представляя себя получающей смертный приговор в любое другое время ее жизни, когда кровь была еще горячей, а связь с землей казалась нерасторжимой.

Во Франции, когда все ее чувства тонули в красоте; в Шотландии, когда ее гордость и честолюбие столкнулись с бременем королевских обязанностей, и позднее, когда ее мужество противостояло угрозе предательства; в объятиях Босуэлла, когда она была одержима желанием и любовью, наполнявшими каждый аспект ее земного бытия… нет, ни в одном из этих мест и времен она не хотела расставаться с миром. Сначала мир был для нее садом, потом ареной, потом ложем удовольствий, и она испила эту чашу почти до дна. Теперь она отставила в сторону эликсир жизни, чтобы больше никогда не пробовать его.

Слова приходили к ней, словно таинство, латинские слова, которые она должна была записать как откровение, ниспосланное свыше. Она встала и вернулась к письменному столу.

O Domine Deus,

Speravi in Te;

O care me Jesu

Nunc Libera me.

In dura catena,

In misera poena,

Desidero Te;

Languendo, gemendo,

Et genuflectendo,

Adoro, imploro,

Ut liberes me.

О Господи Боже,

Я надеялась на Тебя;

Возлюбленный Иисус,

Освободи меня.

В жестоких цепях,

В горьких муках,

Я томилась по Тебе,

Ныне пребывая

В горькой печали,

Молю на коленях,

Даруй мне свободу.

— Свобода, свобода… расторгни мои оковы, — прошептала она.

Наступила полная тишина. Время перевалило за полночь.

„Сегодня восьмое декабря, — подумала она. — Мой сорок четвертый день рождения, последний на земле“. Даже знание об этом было драгоценным даром.

На следующее утро Мария послала за Бальтазаром и попросила его прийти к ней. Старик, согнувшийся почти пополам, с трудом вошел в комнату, волоча ноги. Он тихо шаркал к ней по каменному полу.

— Друг мой, — сказала Мария. — Сегодня мой день рождения, и я хочу снова воспользоваться вашими услугами, как делала уже много лет.

Глаза Бальтазара были затянуты мутной пленкой, однако он встретился с ней взглядом и кивнул. Она догадывалась, что ночью он плакал.

— Вы сшили мне платье для первого причастия. И свадебное платье, когда я вышла замуж за Франциска. Вы изготовили платье, которое я надела на крещение Якова. Как думаете, вы еще можете сшить самое лучшее платье для меня?

Он покачал головой.

— Я плохо вижу, и у меня трясутся руки, так что я не могу ровно резать ткань.

— Другие помогут в этом. Я хочу, чтобы вы придумали фасон платья. Вы ведь можете представить его в завершенном виде?

— Да. Лучше, чем когда-либо.

— Тогда представьте: мне нужно платье, в котором я стану бессмертной. Платье, в котором я уйду из этого мира в вечность. Вы видите его?

— Да, мадам. — Он протер глаза. — Я вижу его мысленно.

— Что же вы видите?

— Красное платье… вернее, алое. Это цвет мученичества. Низкий воротник, длинная юбка. Да, я вижу его.

— Тогда снимите с меня мерку, мой верный слуга. И держите платье наготове для меня. Никому не рассказывайте о нем, кроме ваших помощников. Это будет наша тайна, пока не придет время.

Бальтазар ткнулся лицом в ладони и расплакался.

— Не надо, друг мой, — попросила она. — Я рада моему уходу. Когда я ходила на мои свадьбы и церемонии, это было лишь бледной тенью того, что мне предстоит: радость превыше всех радостей. Скажу вам по секрету: я уже чувствую это. Вечность для меня уже началась, и там царит неописуемый мир и блаженство.


Сорок четвертый день рождения Марии пришел и ушел; Рождество пришло и ушло — унылый маленький праздник. Все, кроме Марии, были глубоко подавлены и с трудом могли заниматься мелкими повседневными делами, а некоторые не могли найти выхода своему гневу. Лишь Мария как будто пребывала в своем недоступном мире, не обращая внимания на холод, темноту, сырость и бесконечные слухи, просачивавшиеся даже в строго охраняемую башню. По всему королевству ходили истории о ее побеге, о высадке испанских войск в Уэльсе и о новом „северном восстании“. Появился даже очередной заговор против Елизаветы, некая попытка пропитать ядом ее седло и стремена.

Мария ежедневно готовилась к приходу чиновника с подписанным смертным приговором. Она думала о нем как о сопернике тайного убийцы, который мог нанести удар в любой момент и лишить ее смерть всякого смысла. Она была уверена, что самозваный палач прячется где-то в Фотерингее.

Но по мере того, как дни сменяли друг друга и ничего не происходило, в ее душу начал закрадываться леденящий ужас. Возможно, Елизавета решила пощадить ее в своем „несказанном милосердии“. Елизавета могла отложить подписание документа точно так же, как она откладывала все остальное, пока ее воля не преобладала и люди не прекращали роптать. Так уже было, когда после долгих увещеваний они прекратили взывать к ней с просьбами о заключении брака. Мария доверяла эти страхи своему дневнику.


„29 декабря, год Господа нашего 1586-й.

Меня могут держать здесь еще двадцать лет! Таким образом, Елизавету не обвинят в том, что она пролила мою кровь. Еще двадцать лет запертых комнат, отсутствия писем, болезней и уединения. И вынужденных заговоров. Люди на свободе продолжат строить планы моего побега, и мне придется участвовать в них. Новые шифры, новые курьеры… О Спаситель, избавь меня от этой смерти при жизни! Не приговаривай меня к ней!


1 января, новый год Господа нашего 1587-й.

Начинается еще один год. Вчера Паулет сделал замечание о выплате содержания для моих слуг. Судя по его тону и намекам, они останутся со мной в обозримом будущем. О Боже, о нежная и милосердная Матерь Мария, не позволяйте мне и дальше мучаться здесь. Я не могу этого вынести, не могу, не могу!


8 января, год Господа нашего 1587-й.

Да, я могу это вынести. Я могу сделать все с помощью Христа, Который укрепляет меня. Но Господи, я хочу не просто терпеть. Я хочу предложить Тебе дар своей смерти. Я хочу умереть так, чтобы прославить Тебя, во искупление всех путей, которыми я не прославляла Тебя в своей жизни.

Открой Свое присутствие,

Позволь видению Твоей красоты убить меня,

Узри, болезнь любви неизлечима

Без Твоего присутствия и пред ликом Твоим.

Вот что пишет мой собрат по страданию, Иоанн Креста[27]. О, каково обладать таким даром красноречия! Но я не должна жаждать того, что Ты даешь другим.

Здесь все тихо, ничего не происходит. Елизавета совершенно забыла обо мне, оставила меня ждать… и ждать. Мои телесные немощи, которыми я пренебрегала — ибо зачем латать крышу, когда дом должен рухнуть? — вскоре снова потребуют внимания. Бургойну нужно получить определенные травы для лечения.

О, как мне ненавистны эти маленькие слабости! Я больше не должна нуждаться в физическом лечении!

Но прости мне эти мятежные слова, Господи“.

XXXII

Елизавета ненавидела новогодние празднества с обычным обменом подарками. Не то чтобы она отказывалась от необычных и дорогих сувениров — золотых солонок в форме галеонов, фигурок зверей, покрытых драгоценностями, изумрудных воротников. Но она не хотела видеть, как на смену 1586 году приходит 1587-й. Парламент должен был собраться в начале года, и это означало, что у нее оставалось все меньше времени для решения тягостной проблемы Марии, королевы Шотландии. Эту проблему следовало решить до выступления в парламенте.

Январь никак не помог ей справиться с дилеммой. Все обстоятельства, подталкивавшие ее к казни Марии, проявились с новой силой: последовал очередной заговор с покушением на нее, на этот раз при участии французского посольства. Люди все больше волновались с каждым днем, по мере того как одни сенсационные слухи сменялись другими, и все они были связаны с испанским вторжением или с бегством Марии. Некоторые утверждали, что Лондон объят пожарами, а на севере снова вспыхнул вооруженный мятеж. Было даже несколько уличных бунтов в Лондоне, когда народ требовал свершить правосудие над „чудовищным драконом“.

„Но сделанное однажды не вернешь обратно, — думала она, расхаживая по комнате. — Такого еще никогда не бывало: оформленное по закону убийство помазанного монарха. Оно распахнет дверь в неведомое. Народ требует от меня совершить это. Сегодня они казнят Марию; завтра они могут казнить любого монарха по собственной воле и желанию. Им даже не понадобится согласие другого правителя, чтобы сделать это“.

Она содрогнулась, как будто мир, где правят неписаные законы толпы, внезапно предстал у нее перед глазами.

„Этого не произойдет завтра или даже послезавтра, — подумала она. — Но это случится, и я буду тому причиной“.

Однако Роберт тоже прав: что происходит, когда голос людей, действовавших в соответствии с законами и процедурами, остается неуслышанным? Может ли ожесточение привести их туда же, причем еще быстрее?

Елизавета ощутила внезапный прилив сил. Вызвав государственного секретаря Уильяма Дэвисона, она попросила его принести смертный приговор.

Пока Елизавета ожидала его возвращения, она осознала, что такая возможность больше никогда не настанет. Французов с позором заперли в посольстве после раскрытия заговора, и они не могли заступиться за Марию. Шотландцы отказались от просьб о ее помиловании, и никакие спасители так и не появились. Вместо того чтобы просить за свою бывшую королеву, шотландский уполномоченный по особым поручениям доверительно прошептал, что „мертвая женщина не кусается“. Наступила снежная зима, море разбушевалось, и испанцы ни при каких обстоятельствах не отправят флот в такое время года. Время настало, но момент был быстротечным, и такое сочетание событий могло больше никогда не повториться.

„Ударь или получи удар“ — Елизавета снова и снова повторяла эти слова, как литанию. — Aut fer aut feri, ne feriari, feri. Я негодяй и непригоден для службы, если не могу настоять на своем».

Вскоре вернулся Дэвисон со смертным приговором, составленным несколько недель назад, когда был оглашен вердикт суда. Он почтительно протянул ей документ.

Елизавета стала медленно читать его, пока Дэвисон стоял перед ней.


«Елизавета, милостью Божией королева Англии, Франции, Ирландии, и прочая, и прочая.

Нашим верным и любимым слугам — Джорджу, графу Шрусбери, Генриху, графу Кентскому, Генри, графу Дерби, Джорджу, графу Камберлендскому, Генриху, графу Пемброку, — наши приветствия, и прочая, и прочая.

Поелику приговор, вынесенный вами и прочими членами нашего Тайного совета, для Марии, королевы Шотландии и дочери Якова V, хорошо известен, и парламент не только всецело одобряет оный приговор и считает его в высшей мере справедливым, но также со всем смирением просит и убеждает нас привести в исполнение вышеупомянутый приговор над ее особой, которого она, по их мнению, вполне заслуживает, и далее указывает, что задержка с исполнением оного приговора ежедневно умножает определенную и несомненную опасность не только для нашей собственной жизни, но и для них самих и благополучия этого королевства, мы опубликовали сей приговор в виде прокламации, однако до сих пор воздерживались от его дальнейшего исполнения.

Теперь мы понимаем, как разумны, великодушны и благонамеренны все наши подданные, от мала до велика, как глубоко и сильно страдают и сокрушаются их сердца ежедневным и ежечасным страхом за нашу жизнь, ежели мы будем и далее откладывать исполнение заслуженного приговора и пренебрегать их всеобщими и постоянными просьбами, требованиями, молитвами и советами. Поэтому, супротив нашего естественного предрасположения, будучи убеждены очевидной весомостью их советов и ежедневных увещеваний, мы приняли решение осуществить правосудие и совершить казнь.

Мы повелеваем и сим приговором облекаем вас должными полномочиями отправиться в замок Фотерингей, где вышеупомянутая королева Шотландии содержится под опекой нашего верного слуги и советника сэра Эмиаса Паулета. Там, взяв ее под стражу, повелеваем вам распорядиться о совершении ее казни в присутствии вас самих, вышеупомянутого сэра Эмиаса Паулета и других служителей закона, которые будут сопровождать вас; оная казнь должна совершиться в такое время и в таком месте, которое вы сочтете наиболее подходящим, и такими людьми, которых вы выберете по своему благоразумному усмотрению.

Сие есть наше письмо-патент[28], скрепленное Большой печатью Англии, которое будет вручено вам и представлено всем присутствующим как несомненное и достаточное право привести приговор в исполнение.

В присутствии свидетеля мы наделяем сей документ силою письма-патента. Дано в нашем поместье Гринвич, в первый день февраля двадцать девятого года нашего царствования».


Елизавета положила документ на стол и быстро поставила свою подпись:


Elizabeth R.


Дэвисон молча смотрел на нее.

— Ну? — рявкнула она. — Отнесите его лорд-канцлеру Бромли, чтобы он поставил печать. Держите все в тайне. Правда, вы можете оказать любезность и заглянуть в дом Уолсингема. Он болен и лежит в постели. Горе, которое постигнет его, когда он увидит этот документ, способно убить его сразу.

Но при этих словах она даже не улыбнулась, Дэвисон тоже не осмелился.

По-прежнему с каменным выражением лица Елизавета вручила ему приговор.

— Казнь должна состояться в тайне и произойти в Фотерингее. — Она помедлила и сердито добавила: — Те, кто любил меня, могли меня избавить от этого бремени! Совершить такое на глазах у всего мира! Хотелось бы мне, чтобы кто-то смог взять это на себя, доказать мне свою любовь и верность и избавить меня от позора!

— Дражайшая королева, я…

— Прошу вас, присоединитесь к Уолсингему, когда он будет составлять письмо для Паулета. Настоятельно посоветуйте ему найти какой-нибудь способ сократить жизнь этой королевы, помимо… — Она указала на приговор.

Дрожа от страха и волнения, Дэвисон взял драгоценный документ и поспешил в лондонский дом Уолсингема. Он застал хозяина в постели; распухшая нога Уолсингема покоилась на подушке. Но когда перед ним развернули приговор, он выпрямился, словно человек, увидевший чудо:

— Наконец-то! Возможно ли это?

Он перечитывал документ снова и снова.

— Есть… кое-что еще, — пробормотал Дэвисон. — Ее величество не хочет приводить его в исполнение. Она желает освободиться от этого бремени. В общем, она хочет, чтобы Паулет убил королеву до того, как она положит голову на плаху.

— О нет! — простонал Уолсингем.

— И нам приказано передать это «предложение» Паулету в письменном виде.

— О нет!

— Да.

— Значит, она сама унизилась до тех вещей, за которые приговорила к смерти королеву Шотландии?! — воскликнул Уолсингем. — Ох, мне и впрямь тошно!

Когда Дэвисон покинул дом Уолсингема, он имел при себе второй документ, адресованный сэру Эмиасу Паулету.


«После наших сердечных похвал и благодарностей мы обнаружили в недавно произнесенной речи ее величества, что она отмечает недостаточно ревностную заботу о ее особе, на которую надеялась, возлагая эту обязанность на вас, а именно то, что за все это время вы так и не изыскали способа сократить жизнь королеве Шотландии, невзирая на великую опасность, которой подвергается королева Елизавета, пока вышеупомянутая королева продолжает жить.

Потому она с крайним неудовольствием принимает к сведению, что люди, клянущиеся в любви к ней, как это делаете вы, из-за нехватки должного усердия в исполнении своих обязанностей возлагают это бремя на нее, хотя и знают о ее отвращении к кровопролитию. К тому же когда речь идет об особе ее пола и принимая во внимание то, что она состоит в близком родстве с вышеупомянутой королевой».


Поздним вечером Дэвисон поспешил в дом лорд-канцлера Бромли, где ему вручили Большую печать из желтого воска. После отправки личного письма в Фотерингей они направились к Сесилу.

На следующее утро Сесил собрал остальных членов Тайного совета; в руках он держал драгоценный приговор. Дэвисон поведал о разговоре с королевой; его снова вызвали к ней с утра.

— Она произнесла непотребные слова и сообщила, что больше не хочет слышать об этом, пока дело не будет завершено, — сообщил он. — Потом велела мне немного подождать и пока не скреплять документ Большой печатью. Но в следующий же миг она сказала, что желает немедленно покончить с этим. — Он в растерянности покачал головой.

— Я хорошо ее знаю, — произнес Сесил. — Мы должны выполнить приказ. Необходимо взять это на себя. Если мы будем действовать сообща, то наказание не падет на одного человека. Но нам нужно поспешить, пока она не передумала! Бил, приготовьтесь немедленно выехать из Лондона в Фотерингей!

— Уолсингем предоставит палача, — добавил Дэвисон. — Он считает это своим долгом.

На следующий день, когда Бил уже находился в пути в сопровождении графов Шрусбери и Кента, Дэвисона снова срочно вызвали к королеве.

— Ах, мой дорогой Дэвисон, — проворковала она. — Сегодня ночью я видела очень тревожный и необычный сон о вас.

— Да, ваше величество?

— Мне снилось, что я была вынуждена пронзить вас мечом за смерть королевы Шотландии. — Она не стала играть словами, но выразилась предельно откровенно.

— Мадам, всемилостивейшая королева… желаете ли вы, чтобы казнь состоялась? — слабым голосом спросил он, гадая о том, где в это самое время находится Бил.

— Да, клянусь Божьим дыханием! — воскликнула она. — Такова моя воля! Я хочу, чтобы это свершилось! — Вдруг она резко повернулась и спросила: — Есть ли ответ от Паулета?

— Да, я только что получил его.

Елизавета выхватила письмо у него из руки и быстро вскрыла. Бегло окинув содержание, она бросила лист на пол.

— О, эти совестливые и добросовестные глупцы! — Она топнула ногой. — Божьи ангелы в аду! Прочитайте сами!

Она подтолкнула ему письмо.


«Сэру Уолсингему и сэру Дэвисону.

Ваше вчерашнее письмо дошло до меня сегодня в пять вечера, и, согласно вашим указаниям, я со всею возможной скоростью написал ответ, который направляю вам, пребывая в великой печали, в то время как разум мой окончательно сокрушен. Я несчастлив уже тем, что дожил до этого злополучного дня, в который моя всемилостивейшая государыня велит мне совершить деяние, запретное Господом и законом. Моя жизнь и имущество находятся в распоряжении ее величества, и я готов расстаться с ними уже завтра, если это будет ей угодно. Я признаю, что владею ими лишь по ее милостивому соизволению, и не имею желания пользоваться ими иначе как для доброй службы и расположения ее величества. Но Боже меня упаси осквернить мою совесть, погубить душу и оставить столь грязное пятно на моем бедном потомстве, пролив кровь без законного приговора».


— О, эти нежные создания, которые клялись совершать великие дела и защищать меня ценой своей жизни! — воскликнула Елизавета. — Они все делают лишь на словах!

— Мадам, я уверен, что Паулет любит и чтит вас, — сказал Дэвисон.

— Довольно, — отрезала она. — Пора заняться делом. Иисусе! Какой стыд, что оно еще не закончено, и это при том, что я совершила все, чего только требовал закон и мой собственный здравый смысл!


Три кареты катились по дороге в Фотерингей; в первой из них ехал Бил со смертным приговором, скрепленным Большой печатью. Он достиг Фотерингея в воскресенье вечером шестого февраля, через два дня после отъезда из Лондона и лишь спустя несколько часов после того, как Елизавета во второй раз отпустила Дэвисона. Он направился в замок и послал слугу за Паулетом.

Сразу же за ним ехала крытая карета, в которой сидел человек, с ног до головы одетый в черное, с длинной деревянной коробкой под скамьей. Это был профессиональный палач Саймон Булл; в Фотерингей в специальном футляре он вез свой топор. Его сопровождал Дигби, слуга Уолсингема. По прибытии в Фотерингей они расположились на постоялом дворе и стали ждать вызова. Ни один из местных дворян не пожелал принять их у себя.

Дальше ехала третья карета, где находились граф Шрусбери и граф Кентский. Их миссия была замаскирована другим поручением, требовавшим присутствия на судебных разбирательствах в Бедфордшире и Херфордшире. Королева пожелала, чтобы казнь совершилась быстро и втайне. Шрусбери уныло смотрел на проплывавшие мимо поля и всем своим существом желал не принимать участия в этом кровавом и трагическом деле.

«Королева Шотландии изменила мою жизнь, — думал он. — Ее пребывание под моей опекой в течение четырнадцати лет пагубно сказалось на моей карьере и стало тяжким испытанием для моей супружеской жизни. Лучше бы этого никогда не случилось… Но хотел бы я никогда не видеть ее? О, если бы я не знал ее, то да. Но теперь — никогда…»

Он почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы. Ему придется сообщить ей о том, что должно случиться, а потом быть свидетелем казни. Он не знал, сможет ли вынести это.

XXXIII

— Что это за вопли? — спросила Джейн Кеннеди. Возле башни раздавались громкие крики.

Мария попросила ее выглянуть из окна. Для нее самой это было настолько мучительным, что она старалась ограничиваться тем, что выполняла лишь самые необходимые вещи.

Джейн распахнула ставни и ахнула.

— …Яркий свет в небе! — воскликнула она. — Нет, это пламя! — Она вскрикнула и отшатнулась. — У самого окна!

Пока Мария смотрела, языки пламени как будто окружили оконную раму, и маленькие огненные стрелы проникли в комнату. Встревоженная, она встала с постели и подошла к окну.

Языки пламени исчезли, как будто втянувшись в пустоту. Снаружи стонали и протирали глаза стражники: свет ослепил их.

Затем языки пламени вдруг вспыхнули снова, поблекли, еще раз вспыхнули и, наконец, угасли.

Мария, прильнувшая к подоконнику, с трудом перевела дух.

— Оно здесь, — сказала она. — Это знамение.

Внизу толпились люди. Она слышала, как стражники говорят: «Больше нигде… только здесь, под ее окнами…» Они запрокидывали головы и со страхом глядели вверх.

— Это она!

Мария дрожащими руками закрыла ставни.


Она лежала в постели, окоченев, словно труп. Казалось, ее тело взбунтовалось: оно не хотело вставать и отвечало мучительной ноющей болью на каждое движение.

Когда наступило утро, она вызвала Бургойна:

— Вы помните травы, которые помогали от ломоты в коленях? Как думаете, можно будет достать их? Мне нужно поскорее встать на ноги. Я не хочу, чтобы меня унесли отсюда, когда настанет срок. Тогда они будут рассказывать, что я испугалась или не хотела идти на смерть. — Несмотря на боль, ее голос звучал твердо.

— Я спрошу Паулета, мадам, — ответил он. — Между тем пусть дамы помассируют вам ноги и наложат горячие влажные повязки.


После полуденной трапезы Бургойн отыскал Паулета и сообщил ему о бедственном состоянии своей госпожи.

— Она почти не может сгибать руки и ноги. Есть некоторые травы, которые могут помочь. Возможно ли… вы разрешите мне погулять в поле и собрать их?

Паулет явно испытывал неловкость и выглядел менее уверенным в себе, чем обычно.

— Напишите названия растений, которые вам нужны, и я пошлю кого-нибудь собрать их, — наконец предложил он.

— Я бы с радостью, но не знаю английских названий. — Увидев, как нахмурился Паулет, врач добавил: — Клянусь Господом, это правда. Мне не нужны никакие осложнения.

Паулет наморщил лоб и закусил губу:

— Я посоветуюсь с моим новым коллегой сэром Друри, и если он разрешит, то завтра вас отпустят вместе с аптекарем.

— За пределы замка? — Бургойн был удивлен.

— Да. Обратитесь ко мне завтра. Напомните, если я забуду.


Когда Бургойн сообщил Марии эту новость, она тоже удивилась.

— После нашего приезда никому не разрешалось покидать замок. И если подумать, что это не уловка… — Она слабо улыбнулась. — Возможно, это доказывает, что при любых обстоятельствах лучше говорить правду.

Во время вечерних молитв Уилл Дуглас нагнулся и прошептал на ухо Марии:

— Кто-то приехал в замок.

Мария продолжала молиться, но жестом показала, что он должен задержаться. Когда последние слуги ушли, она отвела его в сторону:

— Что ты видел, Уилли? Ты всегда был наблюдательным.

— Должно быть, это важная персона. Паулет и Друри встретили его во дворе и быстро проводили внутрь, постоянно оглядываясь по сторонам.

— Ты узнал его?

— Нет. Я раньше не видел его.


На следующий день Бургойн снова обратился к Паулету с просьбой собрать лечебные травы.

— Вы разрешите мне поискать их, сэр? — оживленно спросил он.

Паулет избегал его взгляда.

— Не сейчас, — ответил он. — Возможно, королеве они не понадобятся.


— …И мне не разрешили уйти, — с горечью закончил Бургойн.

— Значит, мне больше не понадобятся лекарства, — сказала Мария. — Вы можете прекратить поиски.

Был понедельник, шестое февраля. Если не считать короткого диалога между Паулетом и Бургойном, ничего необычного не происходило. «Может быть, приказ о казни уже получен? — гадала Мария. — И возможно, загадочный посетитель приехал по обычному делу». Как и любой замок, Фотерингей нуждался в постоянном обслуживании, особенно зимой. Здесь протекали крыши, были забиты каминные трубы, в стенах имелись трещины. «Все эти вещи не имеют никакого отношения ко мне», — говорила она себе.

«Кажется, я буду ждать целую вечность, — думала Мария, лежа в постели и притворяясь спящей. — Каждый день незаметно переходит в следующий; в конце концов замок зарастет сорняками и паутиной, и о нас забудут навсегда».

Иисус говорит ему: если Я хочу, чтобы он пребыл, пока не прииду, что тебе до того?[29]

«Если Ты хочешь, чтобы я ждала и ждала, то я буду послушна», — устало подумала она.


Следующий день выдался пасмурным, над землей и солнцем, едва проглядывавшим из-за низких серых облаков, виднелись клочья тумана. С огромным трудом Мария встала и позавтракала, а потом тихо читала до полуденной трапезы. Она была скудной, как обычно в это время года: вялая морковь, квашеная капуста и сушеная рыба. Но у нее все равно не было аппетита.

«Я должна прилечь, — подумала она. — Ненавижу себя за это, но мне нужно вытянуться».

Она медленно встала, ощупала нижнюю часть спины и нашла болезненное место. Отростки позвонков распухли и ныли.

— Мадам, к вам посетитель, — сказал Уилл, появившийся из прихожей. — Вы хорошо знаете его.

— Кто? — Она ощутила внезапный укол страха.

— Это граф Шрусбери. Он хочет поговорить с вами.

— Я собиралась отдохнуть. Боюсь, мне нужно лечь. Дайте мне устроиться в постели, а потом пригласите его.

Шрусбери? Что он здесь делает? Разумеется… Нет, Елизавета не могла потребовать такого от него… от них обоих!

Она накрыла одеялом распухшие ноги и пристроила под голову большую подушку.

— Пожалуйста, пригласи графа, — обратилась она к Джейн и стала ждать, когда откроется дверь.

Шрусбери неуверенно вошел в комнату. За его спиной маячили двое других людей, а также Паулет и Друри.

— Добро пожаловать, друг мой, — сказала Мария, удивляясь тому, как ей приятно видеть его; она скучала по нему, хотя и не осознавала этого.

Он выглядел крайне удрученным. Его веки набрякли, а под глазами залегли темные круги.

— Я глубоко огорчен, что мне приходится сообщить вам об этом, — наконец пробормотал он. — Хотя мне очень приятно снова видеть вас.

Роберт Бил выступил вперед.

— Как вам известно, я клерк Тайного совета ее величества, — негромко произнес он. — Я принес… — Он открыл бархатный кошель и достал квадратный лист пергамента с желтой восковой печатью, свисающей на бечевке.

Вот он. Смертный приговор. Мария не представляла, что она почувствует, когда увидит его. Он выглядел внушительным и зловещим. На какое-то мгновение мужество изменило ей. Это была реальность, а не выдумка.

— Приказ о моей казни, — слабым голосом сказала она. — Не бойтесь прочитать его мне. Душа недостойна небесных радостей, если тело не может выдержать удар палача.

Бил зачитал приговор от начала до конца. Мария внимательно слушала.

…Со всем смирением просит и убеждает нас привести в исполнение вышеупомянутый приговор над ее особой… повелеваем вам распорядиться о совершении ее казни… оная казнь должна совершиться в такое время и в таком месте, которое вы сочтете наиболее подходящим, и такими людьми, которых вы выберете по своему благоразумному усмотрению.

Она наклонила голову:

— Во имя Господа, это желанная весть, и я благодарна, что Он приблизил конец моих страданий.

Боль пульсировала в ее коленях. Теперь это не имело значения; скоро она прекратится навеки.

— Когда это случится? — спросила она.

— Завтра. В восемь часов утра, — дрожащим голосом ответил Шрусбери.

— В восемь утра? То есть завтра в это же время я уже четыре часа буду мертва? Мне не хватит времени подготовиться как следует!

— Мадам, прошло два месяца, как вам зачитали приговор суда, — сказал Паулет. — У вас было достаточно времени для подготовки.

— Я бессилен что-либо сделать, — извиняющимся тоном произнес Шрусбери. — Завтра в означенное время вы умрете.

— Мне нужно… я должна позаботиться о слугах, которые пожертвовали всем ради меня: потеряв меня, они потеряют все. Мне нужно составить завещание, а я не могла этого сделать до последней минуты, так как не знала, сколько денег и ценностей у меня осталось. Мне понадобятся мои документы и учетные книги.

— Это невозможно, — ответил Паулет. — Они находятся в Лондоне, куда их увезли из Чартли.

— Пожалуйста, верните моего дорогого исповедника отца Депре. Меня разлучили с ним несколько недель назад. Теперь он нужен мне, чтобы подготовить все, что церковь считает необходимым перед смертью.

— Нет, мы не можем этого допустить, — сказал Паулет. — Это противоречит нашим законам и вероучению. Однако мы можем прислать к вам протестантского священника.

— Нет, это мне ни к чему, — ответила Мария. — Я должна умереть в той вере, в которой меня крестили.

— Мадам, жизнь будет смертью для нашей веры, а ваша смерть сохранит ее! — не сдержавшись, выпалил граф Кентский.

Мария улыбнулась, как будто он преподнес ей ценный подарок.

— Я не льщу себе мыслью, будто достойна такой смерти, но смиренно принимаю ее как залог того, что в конце концов Бог избрал меня ради нее.

Ее лицо озарилось от радости, но мужчины явно собрались уходить.

— Королева дала ответ на мою просьбу? — спросила она. — Меня похоронят во Франции?

— Мы не знаем, — ответил Шрусбери. Его голос дрогнул, и Паулет покосился на него.

— О, сэр! — воскликнул Бургойн, не скрывая слез, струившихся по его щекам. — Даже самому ничтожному человеку — нет, даже величайшему преступнику дали бы больше времени, чтобы подготовиться к смерти! Если у вас нет жалости к нашей королеве, то хотя бы пожалейте нас, ее слуг, которые окажутся нищими, если она не позаботится о них!

— Я не властен отложить казнь, — отрезал Шрусбери и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась.

Джейн Кеннеди в слезах бросилась на кровать. Мария посмотрела на убитых горем слуг. Внезапно она снова почувствовала себя сильной: ей предстояло много работы. Она погладила Джейн по голове.

— Вставай, Джейн Кеннеди! — громко сказала она. — Перестань плакать и приступим к делу. У нас мало времени!

Она хлопнула в ладоши, чтобы привлечь внимание остальных.

— Дети мои, разве я не говорила, что все идет к этому? Слава Богу, время пришло, и все страхи и горести остались позади. Не плачьте и не горюйте, но радуйтесь, что близится конец моих долгих страданий!

Мария встала с постели и подошла к столу, где занялась сортировкой немногих оставшихся вещей и денег, и на маленьких листочках написала имя каждого получателя. Она старалась позаботиться обо всех, втайне желая оставить им нечто большее, чем эти безделушки.

— Пусть ужин подадут раньше, чем обычно, — обратилась она к Бургойну. — Я хочу разделить с вами последнюю трапезу, а потом заняться действительно важными вещами.

Ужин подали без всяких церемоний, так как ее скипетр и помост исчезли вместе со священником. Все молча плакали, тяжело глотая и не глядя на еду.

— Вы заметили, как они сказали, что я умираю за свою веру? — спросила Мария. — Как хорошо, что я оказалась избранной для такой смерти!

Она наполнила вином большой кубок и протянула его Бургойну:

— Теперь я хочу, чтобы каждый из вас выпил за меня и произнес последний тост.

Бургойн упал на колени перед ней, поднял кубок и прошептал:

— Пусть Господь дарует вам покой.

Джейн Кеннеди тоже опустилась на колени.

— Я последую за вами даже на плаху; я никогда не отрекусь от вас и не забуду вас, — произнесла она. В ее глазах блестели слезы, но голос не дрожал. Потом она передала кубок Элизабет Карл.

— Я клянусь хранить и славить ваше имя перед всеми людьми и защищать ваше дело до конца моих дней.

— Я помог вам бежать из Лохлевена, — начал Уилл Дуглас. — А теперь должен беспомощно стоять, пока вы обрекаете себя на худшую и недостойную вас участь.

— Ах, Уилли, ты мой верный слуга. Но помни: я ухожу от моих бедствий. Королева Англии оказывает мне большую услугу.

Старый Бальтазар преклонил колени.

— Платье готово, — сказал он. — Хотел бы я предложить вам другой подарок!

— Никакой другой подарок не будет мне так же приятен, как этот, — ответила она.

Когда все слуги прошли перед Марией, она сама взяла кубок и выпила за них.

— Прощайте, мои добрые друзья. Пожалуйста, простите меня, если я обидела кого-то из вас.

После ужина Мария заняла место на стуле в дальнем конце комнаты и попросила Джейн принести ей немногие оставшиеся драгоценности, чтобы разобраться с ними. Она брала одну вещь за другой и рассматривала их.

— Это остатки моей былой роскоши, — сказала она. — Они послужат моими гонцами отсюда.

Она сняла с пальца сапфировое кольцо с большим камнем квадратной формы.

— Это для моего храброго родственника лорда Клода Гамильтона.

Остальные драгоценности отправлялись королю и королеве Франции, Екатерине Медичи и Гизам. Бургойн получил ее музыкальный альбом в бархатной обложке.

— Вспоминайте наше пение зимними вечерами, — сказала она.

Осталось совсем немного вещей.

— Эти золотые четки я возьму с собой на казнь, — решила Мария. — Но на эшафоте я передам их тебе, Джейн. Я хочу, чтобы после моей смерти их вручили Анне Дакр, верной католичке и невестке герцога Норфолкского.

Она прикоснулась к алмазу, который по-прежнему носила на шее:

— Пора снять его. Я обещала ему носить этот алмаз до самой смерти; теперь время пришло. — Она протянула алмаз Джейн. — Я также возьму на плаху медальон Agnus Dei, но хочу, чтобы потом ты взяла его, Элизабет. Он не должен достаться палачу.

Элизабет снова расплакалась.


Было уже больше девяти вечера. Оставалось составить уже начатое завещание. Мария наклонилась над письменным столом и постаралась вспомнить все, чем она еще владела. Она назначила своими душеприказчиками герцога Гиза, архиепископа Битона, епископа Лесли и дю Руссо, распорядителя ее вдовьего наследства во Франции. Она оставила распоряжение о проведении заупокойной мессы, пожертвованиях для бедных детей и священников в Реймсе и вкладе на нужды католической семинарии. Своим фрейлинам она разрешила отвезти ее карету и лошадей в Лондон и продать их, чтобы оплатить расходы по возвращению в родные места.

Закончив работу, Мария свернула лист бумаги. У нее разболелась рука, но еще оставались другие письма. Поскольку она не могла лично исповедаться перед отцом Депре, приходилось делать это в письменном виде. Она устало взяла перо и постаралась сосредоточиться, представив себя стоящей перед ним на коленях. В глубоких тенях по углам комнаты она видела саму смерть, наблюдавшую за ней, скрестив на груди костлявые руки и зияя пустыми глазницами.


«Дорогой отец во Христе,

Прошу вас бодрствовать и молиться за меня в эту ночь, мою последнюю ночь на земле. Я искренне признаюсь в своих многочисленных грехах…»


Время приближалось к полуночи. Мария подождала в тишине, не раздастся ли звон колокола, возвещавший о наступлении нового дня, но ничего не услышала.

Она взяла другой лист бумаги и начала последнее письмо, адресованное Генриху III, королю Франции.


«Генриху III, христианнейшему королю Франции,

8 февраля 1587 года.

Дражайший царственный брат, по воле Божьей и за мои грехи я оказалась во власти моей кузины, королевы Англии, от чьих рук я претерпела многое в течение почти двадцати лет. Она и ее придворные в конце концов приговорили меня к смерти…

У меня нет времени дать Вам полный отчет обо всем, что произошло, но если Вы выслушаете моего врача и других моих несчастных слуг, то узнаете правду, как и то, что я, слава Богу, не боюсь смерти…»


Она подняла голову и напрягла зрение, вглядываясь в темные углы. Действительно ли она имеет в виду то, что написала? Лучше не упоминать об этом заранее…

Мария продолжала писать, поверяя ему заботу о своих слугах и собственных похоронах. Поможет ли он ей хотя бы в этом? Ей приходилось доверять ему. Наконец она пошарила в маленьком бархатном кошельке и достала два драгоценных камня без оправы: аметист и гелиотроп.


«Я осмелилась послать два драгоценных камня, талисманы против болезней, веруя в то, что Вы будете пребывать в добром здравии и проживете долгую и счастливую жизнь. Примите их от Вашей любящей невестки, которая в преддверии смерти выражает самые теплые чувства к Вам…

Среда, два часа утра.

Ваша любящая и преданная сестра,

Marie R.».


Два часа пополуночи! Ночь проходила очень быстро.

«Но что с того? — спросила она себя. — Нельзя было ожидать, что я спокойно засну. Скоро я упокоюсь вечным сном».

Не слишком ли поздно для обычного чтения вместе с ее фрейлинами? Разумеется, поздно. Мария с трудом встала и направилась к постели. Было уже слишком поздно даже для того, чтобы раздеться. Она не хотела будить помощниц, а ее собственные пальцы слишком распухли. Она легла полностью одетой и закрыла глаза. «О Боже, дай мне мужества! Пусть я не дрогну в смертный час! — молилась она. — Я не выдержала Твое последнее испытание, но Ты в Своей бесконечной милости даровал мне другое. Помоги мне сейчас!»

Вдруг рядом с собой Мария услышала шорох, она открыла глаза и увидела Джейн и Элизабет, стоявших у изголовья. Обе уже были одеты в траурные черные платья.

— Вы рано подготовились, — сказала Мария. Вид собственных фрейлин, носивших траур по ней, глубоко потряс ее. — Я же стала слишком медлительной. Но хотя уже поздно, мне хотелось бы завершить день на обычный манер. Джейн, ты можешь почитать мне из часослова?

— Конечно, — ответила та и раскрыла книгу.

— Выбери жизнь великого грешника, — попросила Мария.

Джейн просмотрела оглавление:

— Марии Магдалины?

Мария покачала головой.

— Святого Августина?

— Нет.

— Раскаявшегося разбойника на кресте?

— Да. — Мария вздохнула. — Он был великим грешником, но не таким великим, как я. Может быть, благословенный Спаситель в память о Своих страстях смилуется надо мной в час моей смерти, как Он смилостивился над ним.

Мария откинулась на подушку и закрыла глаза, слушая тихий голос Джейн.

— «Один из повешенных злодеев злословил Его и говорил: „Если ты Христос, спаси себя и нас“. Другой же, напротив, унимал его и говорил: „Или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? И мы были осуждены справедливо, потому что по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал“. И сказал Иисусу: „Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!“ И сказал ему Иисус: „Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю“»[30].

«Ныне… в раю… Где я буду через несколько часов? — подумала Мария. — Может ли это быть правдой?»

До нее донесся приглушенный стук. В большом зале на другой стороне двора уже сколачивали эшафот.

— «История этих злодеев вкратце пересказывает всю историю человеческого бытия, — продолжала Джейн, наклонившись ближе, чтобы Мария лучше слышала ее. — Она показывает нам самые основы жизни и смерти, когда больше не остается времени. Но эти люди имели неповторимый опыт, который никто более не имел и не может иметь. Они умерли рядом с Христом, Который тоже умирал на кресте».

«Но я умру в одиночестве, — подумала Мария. — У меня не будет товарищей на эшафоте».

— «Это неповторимая возможность и великое благословение — увидеть Бога, принимающего смертные муки, но уверовать в Него. Что же они сделали? Первый разбойник злословил Его и предлагал Ему спасти себя и товарищей по несчастью. Это обычная человеческая реакция; этому учит наш мир. Но такие взгляды достойны презрения».

«Да, все мы хотим получить доказательства, — подумала Мария. — Если я усомнилась хотя бы на мгновение, делает ли это меня великой грешницей?»

— «Второй разбойник сказал: „Помяни меня, Господи“, а не „Если ты Христос“. У него не было времени и способностей, чтобы разобраться в теологических тонкостях. Возможно, он даже не понимал, что такое рай. Но главное в том, что он увидел и поверил.

Что это значит для нас? Как ни коротка эта история о разбойниках и последних часах их жизни на кресте, по сути своей она говорит о нас с вами. Мы тоже принимаем смерть — возможно, не столь быструю, но такую же неотвратимую. Мы задаемся тем же вечным вопросом. Мы сталкиваемся с той же возможностью. Мы должны спросить себя: какой ответ я выберу?»

Джейн тихо закрыла книгу. На губах Марии застыла улыбка. Стук молотков снаружи теперь доносился непрерывно.

— Даже в смертный час можно обрести спасение, — сказала Мария. — Никогда не бывает слишком поздно.

За дверью внезапно раздался топот сапог. Охрану усилили на тот случай, если королева попытается совершить побег в последнюю минуту.

Тихое ночное время закончилось; все уже готовились к предстоящему событию.


В шесть утра Мария окончательно перестала делать вид, что отдыхает. Она встала с постели, и женщины моментально поднялись вместе с ней. Никто не спал.

— У меня осталось еще два часа жизни, — изумленно сказала она. — Как странно не иметь смертельной болезни и находиться в здравом уме, но точно знать, что конец близок. Я не обладаю даром провидения, но вижу, как это будет.

Она провела ладонью по своей руке, такой плотной и теплой. Бренность этой плоти и особенно ее близкая смерть казались чем-то неестественным.

— Идемте, мои дорогие. Оденьте меня как на праздник; попросите Бальтазара принести мое особое платье. Это будет праздничная церемония.

Пока они готовили ее наряд, Мария тихо стояла рядом, сосредоточившись на своем дыхании. Сам воздух казался густым, как сытная еда; акт дыхания становился чем-то осознанным. Дыхание жизни. Дышать — значит жить. И создал Господь Бог человека из праха земного, вдохнул в лице его дыхание жизни, и стал человек душой живою[31].

«О Господи, я должна верить, что останусь душой живою даже через два часа, когда издам последний вздох, — подумала она. — Я должна…»

— Вот, миледи, — сказала Элизабет, держа в руках алое платье. Оно было шелковое, с простой юбкой и низким корсажем, полностью открывавшим шею для удара топора. Подвернутый воротник спереди был обшит кружевом. Также имелись отдельные накладные рукава.

— Спасибо. — Мария стала надевать платье, когда ее посетила ужасная мысль. Что, если оно не подойдет? Она даже не пробовала примерить его.

Но платье оказалось впору. Оно сидело превосходно.

Потом Джейн принесла ей верхнее платье траурно-черного цвета, атласное, с бархатной оторочкой и гагатовыми пуговицами. Со слезами на глазах она закрепила это платье над алым. Элизабет подала Марии ее лучший парик и аккуратно расправила его, прежде чем надеть головной убор: белый чепец с остроконечным верхом, с которого ниспадала длинная белая вуаль, окаймленная кружевом. Она доходила до пола, как и ее подвенечная вуаль на первой свадебной церемонии.

Женщины отступили и посмотрели на нее. Мария уже чувствовала, как отдаляется от них, обряженная для дальнего путешествия в иные земли. Одежда преобразила ее.

Она взяла четки и прикрепила их к талии вместе с крестом. На ее шее на золотой цепочке висел медальон Agnus Dei. Ее движения стали плавными и изящными.

— Благодарю, — сказала она. — Я хочу попросить вас… еще об одной услуге. После казни на эшафоте я уже не смогу позаботиться об этом теле, как требуют приличия. Пожалуйста, прикройте меня; не выставляйте мое тело на всеобщее обозрение.

Женщины молча кивнули.

— А теперь давайте присоединимся к остальным слугам. Я хочу в последний раз обратиться к ним.

Когда они собрались вместе, Мария обняла женщин и подала мужчинам руку для поцелуя. Она собиралась рассказать им о завещании и о том, что им предстоит сделать впоследствии, но обнаружила, что слова излишни; сейчас они прозвучали бы неуместно. Вместо этого она положила завещание вместе с прощальными письмами в открытую шкатулку и просто указала на нее.

За окнами уже рассвело. В воздухе ощущалось легкое дыхание весны; возможно, по берегам реки Нэн уже расцветали подснежники.

«Восьмое февраля, — подумала она. — В конце этого дня исполнится двадцать лет с тех пор, как я в последний раз видела Дарнли, а на следующий день его не стало. В моем конце — мое начало. В тот день начались мои настоящие злоключения, а сегодня они закончатся».

Потом, приняв немного хлеба, который принес Бургойн, чтобы подкрепиться, она отвернулась от слуг и ушла в альков помолиться.

Она думала, что ей предстоит сказать о многом, но на самом деле слов осталось очень мало. Укрепи меня. Благодарю Тебя за эту жизнь. Геддон, чье время на земле тоже приближалось к концу, но упорно цеплявшийся за жизнь, стучал по полу лысеющим хвостом. От этого знакомого звука, подводившего итог всем повседневным вещам, с которыми она расставалась, к глазам Марии подступили слезы.

— О каких странных вещах я больше всего скорблю… — тихо прошептала она.

В половине восьмого утра шериф графства постучался в дверь, и его пропустили в комнату.

— Мадам, лорды прислали меня за вами, — сказал он.

Мария встала и повернулась к нему:

— Да. Пора идти.

Бургойн внезапно сорвался с места, побежал в комнату, где висело старое распятие из слоновой кости, и снял его со стены.

— Несите его перед ней, — обратился он к одному из слуг. Мария улыбнулась: как она могла забыть о нем?

Вместе они покинули ее покои и спустились по большой дубовой лестнице, а потом миновали калитку, обозначавшую границу маленького мира Марии, за которую ей не разрешалось выходить. Теперь она оказалась снаружи, поддерживаемая двумя людьми Паулета.

У подножия лестницы на другой стороне двора стоял граф Кентский, остановивший ее слуг.

— Ни шагу дальше! Вам запрещено входить в большой зал. — Он сверкнул глазами. — По приказу королевы вы должны умереть в одиночестве.

Ее слуги начали громко протестовать. Джейн бросилась на пол и уцепилась за ее платье.

Пальцы, цепляющиеся за мое платье… Риччио! Она освободилась от хватки Джейн и повернулась к графу Кентскому:

— Пожалуйста, сэр, пусть они будут свидетелями моей кончины. Я хочу, чтобы они видели, как я выдержу это.

— Нет! Они, несомненно, будут плакать, причитать и отвлекать палача. Хуже того, они начнут окунать носовые платки в вашу кровь, чтобы обзавестись священными реликвиями. Мы знаем, что ваши единоверцы делают с подобными безделушками!

Марию передернуло от гнева.

— Милорд, — сказала она, стараясь сохранять спокойствие. — Хотя я скоро и умру, но даю слово, что они не станут делать ничего из вышеперечисленного. — Она повернулась к графу Шрусбери, прятавшемуся позади. — Я знаю, что королева Елизавета не давала вам таких указаний. Будучи женщиной и королевой, она, безусловно, уважает мое достоинство настолько, чтобы разрешить моим фрейлинам присутствовать при моей казни.

Шрусбери, Кент, Паулет и Друри посовещались и наконец решили, что она может выбрать шестерых сопровождающих.

— Тогда я выбираю Джейн и Элизабет, моего главного эконома Эндрю Мелвилла, моего врача, аптекаря и хирурга. Если… мне не позволят иметь священника.

— Никаких священников! — прорычал граф Кентский.

— Хорошо, — согласилась Мария.

Прежде чем они двинулись дальше, Мелвилл бросился на колени и воскликнул:

— Горе мне! Что за злой жребий — привезти в Шотландию скорбную весть, что мою королеву обезглавили в Англии!

— Не плачь, Эндрю, мой добрый и верный слуга. Я католичка, а ты протестант, но есть лишь один Христос, и я велю тебе от Его имени быть свидетелем, что я умру в своей вере, как истинная шотландка и настоящая француженка. Расскажи моему дорогому сыну о моих последних минутах. Я даю ему свое благословение.

Мария начертила в воздухе крест.

— Время не ждет! — рявкнул граф Кентский. — Идемте!

Процессия во главе с шерифом и его помощниками в сопровождении Паулета, Друри, Шрусбери, графа Кентского и Била направилась в большой зал. Мария следовала за ними, решившись идти без посторонней помощи. Она выпрямила спину и высоко держала голову одним лишь усилием воли.

Зал оказался очень просторным, но Мария могла видеть лишь помост для казни. Она слышала, как его сколачивали; теперь она увидела его.

Он имел форму квадрата двадцать на двадцать футов и был снабжен перилами. Поскольку он находился на высоте одного ярда над полом, к нему пристроили короткую лестницу. Помост со всех сторон затянули черной тканью. На нем находилось несколько предметов: стул, стол, подушка, два табурета… и плаха.

Мария пыталась совладать с сильно бьющимся сердцем, но она не могла быть готова к этому. Во всем остальном имелись какие-то аналогии с обычной жизнью. Но здесь не было никакой возможности уклониться от самого эшафота, никакой замены, чтобы привыкнуть к нему.

Собравшиеся смотрели на нее, судя по всему, ожидая увидеть признаки страха или физической немощи.

«Другая толпа, глазевшая на меня, когда я вернулась в Эдинбург в сопровождении лорда Рутвена и Линдсея, сопровождавших меня так же, как Паулет и Друри сегодня…»

Сжечь шлюху!

Казнить изменницу!

Мария смотрела только вперед и сосредоточилась на черных покрывалах вокруг эшафота. У подножия лестницы она помедлила; Паулет подошел к ней и предложил руку.

— Благодарю вас, сэр, — сказала она. — Это последнее затруднение, которое я вам доставлю.

Шрусбери, Кент и Бил поднялись следом и дали понять, что она должна сесть на стул. Мария подчинилась.

Теперь она осознала присутствие еще двух человек, полностью одетых в черное. Потом она увидела топор, лежавший на полу. Это был такой же топор, каким рубят дерево! У них не нашлось меча для королевы! Она ухватилась за ручки стула.

Бил в очередной раз стал зачитывать смертный приговор. Лишь тогда она посмотрела на зрителей. Всего в зале собралось более ста человек, и они окружали эшафот с трех сторон.

— Итак, мадам, — нетвердым голосом произнес граф Шрусбери. — Вы знаете, что должны сделать.

— Выполняйте свой долг, — сказала Мария. На нее снизошло великое спокойствие, и она снова улыбалась.

В следующий момент дородный священнослужитель в парадном облачении протолкался к помосту.

— Я настоятель собора Питерборо, — звенящим голосом произнес он. — Еще не поздно обратиться к истинной вере! О да, к реформатской вере, которая…

Только не это! Мария оказалась застигнутой врасплох; сейчас она меньше всего ожидала этого.

— Дорогой сэр, вам не стоит утруждать себя, — сказала она. — Я выросла и воспитана в старинной католической и римской вере, за которую собираюсь пролить кровь.

— Позаботьтесь о вашей душе, которая скоро расстанется с телом! Одумайтесь и покайтесь в былых прегрешениях!

— Дорогой сэр, — повторила она. — Я уже просила вас не утруждаться без надобности. Я родилась в этой вере, жила в ней и намерена умереть с ней.

— Даже сейчас, мадам, Господь Всемогущий открывает вам дверь; не запирайте ее своим жестокосердием…

Его голос затих и сменился голосом Джона Нокса:

— Вера требует знания, но боюсь, у вас нет его…

Шрусбери перебил настоятеля:

— Мадам, мы оба будем молиться за вас.

Мария улыбнулась ему:

— Я буду благодарна за ваши молитвы. Но я не присоединюсь к вам, так как мы не принадлежим к одной вере.

Шрусбери пытался утихомирить настоятеля, но граф Кентский, наоборот, понукал его. Каноник вскинул руки и зычным голосом произнес:

— Молю, обрати Свой милосердный взор на нас и узри сию обреченную на смерть грешницу, чья душа не в силах обрести свет истинного понимания…

Он произносил проклятие! Мария заткнула уши и стала молиться на латыни, позволив старинным словам заглушить его жестокие декларации. Она соскользнула со стула и опустилась на колени.

Conserva me, Domine, quoniam speravi in Te…

«Сохрани меня, Господи, ибо в Тебя верую…»

Она молилась все громче, пока ее слова не вытеснили завывания настоятеля. Она больше не слышала его голоса и снова купалась в лучистом сиянии, где ей нечего было терять.

Она встала, сжимая распятие, подняла его над головой и воскликнула:

— Как Твои руки, Иисусе, были раскинуты на кресте, так прими меня и смой все мои грехи Твоей бесценной кровью!

Распятие как будто сияло, и она могла различить за ним стены комнаты в аббатстве Сен-Пьер. Все стало одним целым, и время растворилось.

— Уберите эту мишуру! — Граф Кентский попытался отобрать распятие, но Мария прижала его к груди.

Каноник отступил от эшафота; двое палачей выступили вперед и преклонили перед ней колени.

— Простите нас, — сказали они.

Она посмотрела на их мощные предплечья.

— Я от души прощаю вас и весь мир, — ответила она. — Надеюсь, эта смерть положит конец моим печалям.

Палачи встали.

— Помочь вам подготовиться? — вежливо спросили они.

— Нет, я не привыкла к таким помощникам, — с улыбкой ответила она. Потом она повернулась и посмотрела на толпу: — Как не привыкла и раздеваться перед таким многочисленным обществом. — Она жестом подозвала Джейн и Элизабет, стоявших на коленях возле эшафота: — Мне нужна ваша помощь.

Женщины встали и поднялись на помост, но когда они приблизились к ней, то разрыдались.

— Не плачьте, — сказала она. — Я рада покинуть этот мир, и вы должны радоваться вместе со мной. Как вам не стыдно плакать? Нет, если вы не прекратите эти сетования, мне придется отослать вас. Я обещала, что вы воздержитесь от этого.

Пока она говорила, то отдала Джейн свои четки и крест. Палач попытался забрать их, но Мария укорила его.

Аккуратно, дрожащими руками, Джейн и Элизабет расстегнули черное платье и открыли алое платье внизу. Зрители затаили дыхание. Фрейлины принесли накладные рукава, и она прикрепила их, так что теперь алое сияние окутывало ее до самых пальцев. Джейн сняла с нее вуаль и головной убор и положила на маленький табурет.

На прощание Мария поцеловала свое старое распятие и положила его на табурет вместе с другими вещами, добавив свой часослов. Потом она взяла шарф с золотой каймой, который нужно было повязать на голову, и молча протянула Джейн.

За толпой людей она видела пляшущие языки пламени в камине, который не мог обогреть холодный зал.

«Последнее, что я вижу. Желтые языки пламени и черные одежды. Это не более достойное зрелище, чем любое другое. Ничто не может полностью удовлетворить желание человека видеть этот мир хотя бы еще несколько минут».

Слезы застилали Джейн глаза, и она никак не могла завязать шарф.

«Скорее, я не хочу, чтобы это продолжалось!»

Но трясущиеся руки продолжали маячить у нее перед глазами.

— Успокойся, — сказала Мария. — Я дала обещание. Не плачь, а молись за меня.

Марии пришлось помочь ей закрепить шарф; он частично закрыл ее волосы, наподобие тюрбана.

Теперь Мария ничего не видела. Она слышала дыхание женщин рядом с собой, а потому услышала, как их уводят.

Кто-то помог ей опуститься на колени на мягкую подушку, уложенную рядом с плахой. Она устроилась поудобнее, а потом вытянула руки, ощупывая плаху. Она ощущала ее твердые края под черной тканью. Потом она наклонилась вперед и поместила подбородок в ложбинку, специально предназначенную для этой цели.

Почему все было таким реальным, таким трудным? Предполагалось, что все окажется призрачным и невесомым, как в сновидении, и закончится вспышкой экстаза. Вместо этого она ощущала грубую ткань и ноющие колени, а узел шарфа врезался ей в затылок. Она сглотнула и стала ждать, стараясь не шевелиться.

— In Te Domino confido, non confudar in aeternum… — прошептала она. «Тебе, Господи, вверяю свою душу, да не смутится она вовеки…»

Кто-то прикоснулся к ней. Широкая сильная ладонь выровняла ее положение, надавив на спину. Она чувствовала, как пот просачивается через одежду и проступает под давлением.

— In manus tuas… — «В Твои руки, Господи, вверяю дух мой…»

Она слышала собственный голос. Восприятие было мучительно обостренным.

«Все оказалось совсем не так, как я ожидала… Глубже, тяжелее, необузданнее, слаще, грандиознее… Но я все равно иду к Тебе, Господи… Помоги мне!»


Шрусбери, назначенный распорядителем казни, опустил свой жезл, подавая сигнал. Палач высоко занес топор и сразу же опустил его. Он с ужасом увидел, что промахнулся из-за нервозности и лишь пробил ей череп с одной стороны. Она застонала и тишайшим шепотом произнесла: «Иисусе…» Зрители закричали. Палач быстро поднял топор и ударил со всей силы. На этот раз лезвие прошло через шею, почти отделив голову от тела. Сердитый и пристыженный, он воспользовался лезвием топора как пилой, чтобы рассечь последние связки. Голова упала и откатилась в сторону. Тело опрокинулось на спину с плечами, забрызганными кровью, толчками вытекавшей из шеи.

— Боже, храни королеву Елизавету! — воскликнул палач и наклонился, чтобы взять голову. Он ухватил ее за шарф и поднял в воздух. Внезапно она разделилась; сама голова упала на эшафот, а палач остался стоять с париком и шарфом в руке. Люди ахнули, увидев седые волосы Марии. Лежавшая голова смотрела на них, ее губы шевелились.

— Так сгинут все враги королевы! — закричал граф Кентский, расставив ноги над упавшей головой.

— Да! Так сгинут все враги Священного Писания! — завопил настоятель.

Шрусбери отвернулся и заплакал.

Палач попытался поднять юбки Марии и забрать ее подвязки, что было его привилегией, освященной временем. Пока он рылся в юбках, раздалось приглушенное тявканье, и из складок ткани появился маленький пес. Это был Геддон, который последовал за хозяйкой из ее покоев и спрятался в объемистых юбках.

— Что?.. — вскричал Булл, отдернув руку.

Геддон подбежал к обезглавленному телу и недоуменно обежал вокруг него. Потом он сел рядом с ним и испустил громкий протяжный вой, словно донесшийся из потустороннего мира. Он покатался в крови и встал на страже возле тела.

Джейн и Элизабет бросились к лестнице. Они забыли свою клятву перед госпожой, и ее тело осквернили. Но им преградили путь.

— Нет! Вы не подниметесь туда!

— Мы должны позаботиться о ее теле! Мы обещали…

— Теперь ваши обещания ничего не значат для нее.

Настоятель вскочил на эшафот и схватил Геддона. Он ткнул пса носом в лужу крови и попытался заставить его пить ее.

— Джон Нокс предсказал, что псы будут пить ее кровь! — закричал он. — Пей, дворняга!

Но Геддон с рычанием извернулся и вонзил зубы в его запястье.

— Дьявольское отродье! — взвизгнул каноник и отпустил его.

Паулет положил голову Марии на бархатную подушку и поднес к открытому окну, чтобы показать ее людям, собравшимся снаружи.

Но ничто не было таким, как должно быть. Эта голова принадлежала не Марии, а какой-то незнакомой пожилой женщине. Граф Шрусбери плакал. Мария не испугалась и не выглядела сломленной на эшафоте — нет, она была счастлива и безмятежна. Внезапно его обязанность рассказать королеве Елизавете о том, как сгинула ее великая соперница, показалась далеко не завидной.

Ничто не было таким, как ожидалось.


Они забрали ее распятие и дневник, ее окровавленную одежду, саму плаху и все остальное, к чему она прикасалась. Все это превратилось в пепел на большом костре, разведенном во дворе замка. Не должно было остаться никаких реликвий, никаких памятных вещей. Любые следы земного присутствия королевы Шотландии подлежали уничтожению.

Ничто не было таким, как ожидалось.

Но оставалось тело королевы, которое не могло исчезнуть, свидетели казни, которые будут рассказывать об этом событии и описывать все, что они видели, памятные вещи, которые она уже раздала. Остались места, где она жила, люди, которых знала, ребенок, которого она родила, — и все это было возвышено и вписано в историю той смертью, которую она приняла. Чем тщательнее оттирали эшафот и старались избавиться от ее вещей, тем более ценными становились оставшиеся реликвии.

Когда пламя охватило ее алое платье, где-то в замке зашевелилось и обрело новую жизнь плесневеющее полотно с ее девизом «В моем конце — мое начало».

XXXIV

Adoro, imploro, / Ut liberes me.

Молю на коленях, / Даруй мне свободу.

Когда она обрела свободу, многочисленные Марии Стюарт, заключенные в одном теле, разлетелись по своим владениям, разделяясь на несоединимые элементы.

Молодой и прекрасный дух вернулся во Францию. Он прилетел в Реймс и наконец увидел могилу своей матери, любимой тети и безутешной подруги Мэри Сетон. Он с любовью задержался у стены, где когда-то висело распятие из слоновой кости. Потом чистый дух, не знающий телесных ограничений, полетел в Нотр-Дам, где выслушал надгробную речь о самом себе.

Там, в сумраке огромного собора, где она сочеталась браком в блеске земной славы, ее дух услышал пожилого священника — тогда молодого человека, — рассказывавшего о ней и о былых днях.

— В том месте, где мы сейчас собрались, многие из нас видели королеву Марию в день ее бракосочетания, облаченную в царственный наряд, так густо усыпанный самоцветами, что она сияла наравне с солнцем, прекраснейшая и очаровательная, как ни одна другая женщина на земле. Эти стены украшали золотая парча и бесценные гобелены. Повсюду стояли троны и престолы, занятые принцами и принцессами, которые съехались отовсюду, чтобы принять участие в торжествах. Величественный дворец был наполнен до отказа, с роскошными пирами, пышными балами и маскарадами; на улицах и площадях устраивали рыцарские турниры и поединки. Иными словами, можно сказать, что в те дни наша эпоха превзошла своим блеском величие всех предыдущих столетий.

Прошло немного времени, и все это развеялось, как дым. Кто мог поверить, что такая перемена могла постигнуть ее, которая тогда казалась неуязвимой и победоносной? Кто мог поверить, что мы увидим в заключении ту, которая даровала свободу заключенным, увидим в бедности ту, которая привыкла щедро давать другим, увидим глумление и злобу тех, кого она осыпала почестями, и наконец, как низменный топор палача лишает жизни ту, которая была королевой дважды? Ту, которая делила супружеское ложе с французским монархом, обесчестили на эшафоте, и ее красота, которая слыла одним из чудес света, поблекла в мрачной темнице и была погублена смертью.

Он обвел взглядом собор:

— Это место, которое она окружила великолепием, теперь затянуто черной тканью в знак траура по ней. Вместо свадебных факелов мы видим похоронные свечи, вместо радостных песен слышим вздохи и стенания, вместо рожков и валторн — звон погребального колокола.

Бог как будто решил возвеличить ее добродетели бедствиями и лишениями, которые она претерпела. Другие оставляют своим потомкам заботу о строительстве роскошных монументов, чтобы избежать забвения. Но смерть этой королевы избавляет вас от этой заботы, ибо она запечатлела в сердцах и умах людей образ постоянства, который не принадлежит только нашей эпохе, но пребудет навеки.

Юный дух был тронут и полетел дальше.


Та, которую называли «чудовищным драконом» и «угрозой протестантизму», прилетела в Лондон и наконец увидела Елизавету во плоти. Она видела ее горе и потрясение, когда ей сообщили о казни, и теперь поняла, что министры и советники королевы привели приговор в исполнение по своей воле. Но это не имело значения. Она увидела празднества и поняла меру человеческой ненависти, но ее это не тронуло.


Мать отправилась в Шотландию и увидела Якова, взрослого мужчину, облаченного в черное. Она увидела и придворных, новых людей, которых не было во время ее правления. Старые же — те, кто властвовал над умами и сеял ужас в ее время, — теперь почти исчезли. Но Холируд и Эдинбургский замок остались такими же, как прежде.

Она увидела графа Синклера, идущего в доспехах, и услышала, как Яков сварливо спрашивает, почему тот не выполняет приказ носить траур по королеве Шотландии. Она увидела, как граф ударяет по своим доспехам, восклицая: «Вот настоящий траур по королеве Шотландии!» — и потрясает мечом.

Шотландия… не изменилась. Но теперь она могла любить ее.


Мария, дочь римско-католической церкви и мученица за веру, увидела обилие памфлетов, историй о ее благочестии, портретов и стихотворений, размножившихся сразу же после того, как ее слуги покинули Англию и отправились на континент, где рассказали о ее последних днях. Ее дух был тронут почтением и преданностью католиков, ее единоверцев. Но она не признала образ суровой и целомудренной пленницы, который они создали.


Состоялись две похоронные церемонии и два погребения. Первая прошла через полгода после ее смерти в соседнем соборе Питерборо. Это была англиканская служба, и ее провел настоятель собора. Ее дух не раздражило это обстоятельство; она испытывала лишь сострадание. Отец Депре с крестом на груди шел следом за ними. Елизавета была главной плакальщицей, но, разумеется, не присутствовала там лично. Она отправила на похоронную церемонию свою представительницу графиню Бедфордскую. День выдался очень жарким. Дух знал, что они заключили ее тело в тысячу фунтов свинца, как будто боялись, что она сбежит, поэтому гроб оказался необыкновенно тяжелым.


Прошло время, и состоялись вторые похороны. Гроб медленно ввезли в Лондон по приказу Якова, который теперь был королем Англии и Шотландии. Он хотел оказать честь своей матери и уложить ее на покой в соборе, где покоились останки ее прадеда Генриха VII[32]. В том же соборе под надгробием и статуей, изготовленными тем же скульптором, лежала Елизавета.

Дух увидел собственный гроб, проплывавший лишь в нескольких ярдах от монумента Елизаветы. Их разделяли неф собора, стены и резные скамьи, так что одно надгробие не могло «видеть» другое.

Величественный монумент Марии с черно-белым мраморным балдахином украшала ее статуя белого мрамора, возлежавшая на темной плите. Она была прекрасна, как только могут быть прекрасны земные вещи.

Поэтому дух любил посещать это место и задерживался здесь. Некоторые посетители ощущали ее присутствие, и вскоре пошли разговоры о чудесах и святости.

Они не понимали.

Ее дух печалило осознание того, как мало они понимают. Они не знали, что присутствие духа не являлось чем-то необычным, поэтому со временем мало-помалу дух утратил желание покидать свою обитель.

Он обрел покой в Боге, Который всегда понимал, что все образы Марии Стюарт были единым целым, созданным для вечности.


Изгнание завершилось. Она вернулась домой.

В моем конце — мое начало.

## Послесловие автора

Утверждалось, что за «веком королей»: Генриха VIII, Франциска I и императора Карла V — наступил «век королев»: Елизаветы I в Англии, Екатерины Медичи во Франции и Марии, королевы Шотландии. Безусловно, во второй половине XVI века существовало необычно много женщин-монархов, если вспомнить, что перед Елизаветой правила Мария I (Мария Кровавая), а перед Марией Шотландской ее мать Мария де Гиз занимала пост регента. Джон Нокс в своем «Первом трубном гласе против чудовищного правления женщин» утверждал, что неестественно, когда во главе королевства стоит женщина. Он был заклятым врагом Марии Стюарт, королевы его собственной страны, и испытывал к ней личную, а не только принципиальную неприязнь.

Из всех этих правительниц только Мария, королева Шотландии, кажется самой трудной для понимания. При ее жизни мнения о ней сильно разнились, и четыреста лет мало способствовали примирению противоположных взглядов. Была ли она «порочной Иезавелью», созданной воображением Нокса, погрязшей в невежестве и разврате, или же самой терпимой королевой и страдалицей, обожествляемой ее сторонниками?

В попытке ответить на эти вопросы мне пришлось создать составной образ Марии как личности, во многом так же, как современные исследователи пользуются компьютерным моделированием и взаимно перекрывающимися фотографиями для картирования поверхностей, недоступных обычному наблюдению. Я не считала необходимым исключать любые материалы, так как некоторые из них взаимоисключали друг друга. Постепенно начал возникать связный образ женщины, которая была отзывчивой, преданной, храброй, щедрой и одухотворенной, но также не умевшей разбираться в человеческих характерах, непостоянной, импульсивной и склонной к решительным действиям, а не к обдуманной стратегии. Она была умной, но ее интеллект нельзя было назвать блестящим, она обладала художественным и поэтическим талантом, а также немалым обаянием и способностью легко вписываться в любую обстановку, будь то роскошь французского замка или простой купеческий дом в Сент-Эндрюсе. Она не особенно любила изысканную моду и драгоценности, а в ее характере проглядывали мальчишеские и даже воинственные черты. На более позднем этапе ее жизни появился мистический аспект.

Ни одна книга о Марии Стюарт не может обойти стороной спорные вопросы, связанные с ее жизнью.


Действительно ли она любила Джеймса Хепберна, графа Босуэлла и своего третьего мужа?

Кто написал «Письма из ларца»?

Кто организовал смерть Дарнли?

Хотела ли Мария убить Елизавету?


От ответов на эти четыре вопроса во многом зависит вердикт о ее характере.

Я считаю, что она действительно любила графа Босуэлла и добровольно вышла за него замуж. Она слишком решительно стремилась к этому, и я склонна верить ее легендарному заявлению о том, что она «готова отправиться с ним хоть на край света в белой нижней юбке». Почти невозможно поверить, что их роман начался только после смерти Дарнли, но, быть может, я просто хотела дать ей немного счастья, пусть и ненадолго.

Что касается «Писем из ларца», то после многократного анализа текстов знаменитое «второе письмо» выглядит именно так, как могла бы написать расстроенная женщина, страстно влюбленная, но мучающаяся двусмысленностью своего положения, поэтому я принимаю авторство Марии. Это не исключает возможности того, что другие письма, написанные другими женщинами (известно, что Босуэлл имел богатую романтическую историю), были добавлены к письмам Марии. Могла иметь место даже прямая фальсификация. Тон писем сильно варьируется, и некоторые из них действительно не похожи на то, что нам известно о Марии. Даже в любви Мария никогда не была мелочной (хотя могла быть ревнивой или сердитой), а определенные письма выглядят язвительными и злонамеренными, что совершенно не согласуется с ее характером. Ни один оригинал не сохранился, поэтому мы никогда не узнаем о возможных махинациях.

Что касается смерти Дарнли, то я пришла к выводу, что, хотя Мария стремилась освободиться от него, она не давала добро на его убийство. Существуют разные уровни знания, и на самом глубоком уровне она должна была каким-то образом быть в курсе происходящего, но она не была хладнокровной убийцей.

Вопрос о Елизавете — более щекотливая тема. Мы знаем, что во время своего заключения в Англии Мария участвовала в четырех крупных заговорах, и, хотя лишь последний из них конкретно предусматривал убийство Елизаветы, это условие негласно присутствовало во всех остальных. Как еще Мария могла бы стать королевой, если бы Елизавета не умерла? Но вопрос о том, имеет ли несправедливо заключенный человек моральное право на попытку побега любыми средствами, лучше оставить теологам и специалистам по этике и юриспруденции. В реальной жизни гордый и порывистый человек вроде Марии изменил бы собственной натуре, если бы не попытался обрести свободу. В ее истории имелись удачные побеги: из Холирудского дворца после убийства Риччио, из Бортвикского замка и из Лохлевена. Старые привычки умирают тяжело. Возможно, именно эта история придавала ей надежду и мешала понять, что ее положение в Англии коренным образом отличалось от предыдущего жизненного опыта. Ей так и не удалось сделать кого-либо из тюремщиков своими сообщниками и единомышленниками, как удавалось в Шотландии. Все они были верны Елизавете. Я считаю, что Мария сосредоточилась тогда на «аспекте побега», а не на судьбе Елизаветы, поскольку ей было свойственно стремиться к физическим действиям, а не обдумывать долгосрочные последствия. Ко времени «заговора Бабингтона» она, вероятно, оказалась слишком деморализована и не могла ясно мыслить.

Несколько завершающих штрихов: я взяла на себя вольность совместить некоторых персонажей, чтобы избежать путаницы. На самом деле в ее окружении было два французских врача: мсье Люсерж и мсье Бургойн. Но поскольку Бургойн присутствовал при ее казни и написал об этом, я с самого начала сделала его врачом Марии. Были два секретаря с фамилией Нау, братья Жак и Клод, служившие ей в разное время. Было также два брата Мелвилла, Джеймс и Роберт, которые служили послами Марии.

Я воспользовалась различием между шотландскими Стюартами (Stewarts) и французской ветвью этой семьи (Stuarts), проведенным Антонией Фрэзер. Поэтому, когда она вышла замуж за Генри Стюарта, лорда Дарнли, написание фамилии Марии изменилось. Кроме того, когда она жила в Шотландии, ее фамилию произносили как Stuart.

В этом романе присутствуют более двухсот персонажей, упомянутых по имени, и все они являются историческими лицами, за исключением двух второстепенных героев, лучников шотландской гвардии при французском дворе, Патрика Скотта и Роба Макдональда. Также существует более шестидесяти песен, писем и стихотворений, процитированных в романе. Все они подлинные, за исключением «Гимна луне» Ронсара, стихотворения Дарнли о стене Адриана, писем Марии и Босуэлла друг другу из заключения (хотя известно, что они писали друг другу, тем не менее никаких писем не сохранилось), письма Марии от умирающей леди Босуэлл и записок от французского посла о Гиффорде, от сэра Кристофера Хаттона для Елизаветы и от Томаса Моргана для Марии. (Опять-таки известно, что эти записки существовали на самом деле.)

Я не могла удержаться от нескольких хвалебных комментариев в адрес моих предков из клана Скоттов. (Первое имя моего отца происходит от девичьей фамилии его матери.) Я с радостью убедилась, что они до конца оставались с Марией, поэтому я лишь храню верность семейной традиции.

Если вам хочется больше узнать об этом и нарисовать собственный образ Марии, могу рекомендовать следующие биографии. Во-первых, это восьмитомный труд Агнес Стрикленд «Жизнеописания шотландских королев и английских принцесс» (Agnes Strickland. The Lives of the Queens of Scotland and English Princesses, Edinburgh and London: Wm. Blackwood and Sons, 1858), бесценный из-за подробного описания повседневных мелочей жизни Марии. В этом викторианском жизнеописании Мария предстает невинной и почти безупречной. В двухтомнике Т. Ф. Хендерсона «Мария, королева Шотландии: ее окружение и трагедия» (T. F. Henderson. Mary Queen of Scots, Her Environment and Tragedy, New York, Haskell House: 1969 (reprint of 1905 edition)) представлен более взвешенный и критичный взгляд. Однако период ее пребывания в Англии здесь описан лишь в общих чертах. Главная современная биография «Мария, королева Шотландии», написанная Антонией Фрэзер (Antonia Fraser. Mary Queen of Scots, New York: Delacorte, 1969), — бесценный источник информации, где рассматриваются все аспекты жизни королевы.

Кроме того, новые биографии, составленные к четырехсотлетию ее смерти, такие, как «Королева Шотландии» Розалинды К. Маршалл (Rosalind K. Marshall, Queen of Scots, London: HMSO, 1987) и «Мария Стюарт, королева трех царств» под редакцией Майкла Линча (Mary Stewart. Queen in Three Kingdoms, edited by Michael Lynch, Oxford: Basil Blackwell Ltd., 1988), включают подробные научные эссе по таким предметам, как библиотека Марии и доходы от ее вдовьих поместий во Франции. Широко известна «психологическая биография» Стефана Цвейга «Мария Стюарт». Мартин Юм написал книгу «Любовные романы Марии, королевы Шотландии» (Martin Hume. The Love Affairs of Mary Queen of Scots, London: Eveleigh Nash & Grayson, Ltd.). Анализ различных взглядов на характер Марии можно найти в книге Алистера Черри «Принцы, поэты и покровители: шотландские Стюарты» (Alastair Cherry.Princes, Poets and Patrons: The Stuarts of Scotland (Edinburgh: HMSO, 1987).

Если вы хотите знать, как выглядела Мария, то в Национальной портретной галерее Шотландии есть экспозиция аутентичных портретов и гравюр, а также более поздние исторические полотна. Они воспроизведены и проанализированы в каталоге «Образ королевы» Элен Смайлс и Дункана Томпсона (The Queen’s Image, by Helen Smailes and Duncan Thomson (Edinburgh: Scottish National Portrait Gallery, 1987)).

В другой книге, выпущенной к четырехсотлетию смерти Марии, «Путь королевы» Дэвида Дж. Бриза (David J. Breeze. The Queen’s Progress, (London: HMSO, 1987), изображены все здания, связанные с ее жизнью. В книге Дэвида Бриза и Джуди Стил «Шотландия Марии Стюарт» (Mary Stuart’s Scotland (New York: Harmony Books, 1987)) представлены ландшафты и люди из окружения Марии.

Также имеется множество книг о «Письмах из ларца» и убийстве Дарнли. В самой ранней из них, «Исследование писем, якобы написанных Марией, королевой Шотландии, Джеймсу, графу Босуэллу, а также расследование убийства короля Генриха» Уолтера Гудолла (Walter Goodall, An Examination of the Letters said to be written by Mary Queen of Scots to James Earl of Bothwell, also, an Inquiry into the Murder of King Henry, Edinburgh: T.&W. Ruddimans, 1754), предпринята кропотливая попытка аргументированного оправдания Марии. Т.Ф. Хендерсон в книге «Письма из ларца и Мария, королева Шотландии» (T.F. Henderson. The Casket Letters and Mary Queen of Scots, Edinburgh: Adam and Charles Black, 1890) дает более взвешенный подход. Р.Г. Мэхон соорудил модель Кирк-о-Филд в попытке точно установить, что там произошло. Он первым выдвинул теорию о том, что Дарнли сам привез туда порох. Для всех, кто хочет знать подробности этого события, его книга «Трагедия Кирк-о-Филда» (R.H. Mahon. The Tragedy of Kirk O’Field, Cambridge, England: Cambridge University Press, 1930) окажется весьма полезной.

Вот другие книги, важные для понимания тех лет, которые она провела в Шотландии: Robert Gore-Brown. Lord Bothwell (London: Collins, 1937); Frank A. Mumby. The Fall of Mary Stuart(London: Constable and Co., 1921); Jasper Ridley, John Knox (Oxford, England: Oxford University Press, 1968); John Knox. History of the Reformation in Scotland (New York: Philosophical Library, Inc., 1950); Martin A. Breslow. The Political Writings of John Knox (Washington, D.C.: Folger Books, 1985); Gordon Donaldson. All the Queen’s Men: Power and Politics in Mary Stewart’s Scotland(London: Batsford Academic and Educational Ltd., 1983); George MacDonald Fraser, The Steel Bonnets (London: Collins Harvill, 1989).

После прибытия Марии в Англию список персонажей изменяется. См. работы: Conyers Read, Mr. Secretary Cecil and Queen Elizabeth (London: Jonathan Cape, 1955); Lord Burghley and Queen Elizabeth (Jonathan Cape, 1960); Mr. Secretary Walsingham, 3 volumes (Cambridge, Massachusetts: Archon Books, 1967 (reprint of 1925 edition)) — для осмысления позиции политических недругов Марии. Прочитайте труды Alison Plowden. Danger to Elizabeth (London: Macmillan, 1973) и Elizabeth Tudor and Mary Stewart, Two Queens in One Isle (Barnes & Noble, 1984) для понимания сцены, на которой судьба свела Марию и Елизавету. В книге Гордона Дональдсона «Первый суд над Марией, королевой Шотландии» (Gordon Donaldson.The First Trial of Mary Queen of Scots, London: B. T. Batsford Ltd., 1969) рассматривается предтеча финального суда, состоявшегося восемнадцать лет спустя. Краткая и элегантная биография Дж. Э. Нила «Королева Елизавета I» (J. E. Neale. Queen Elizabeth I (London: Jonathan Cape, 1934) по-прежнему считается академическим жизнеописанием «девственной королевы».

# Примечания

1

Лк., 22, 52; Ин., 18, 30.

2

Ин., 16, 32.

3

Распорядитель «пира дураков», обычно во время рождественских увеселений в Англии и Шотландии. Традиция восходит к средневековым балаганным представлениям (примеч. пер.).

4

Роберт Брюс — король Шотландии с 1306 по 1329 год, один из величайших шотландских монархов, организатор обороны страны в начальный период войны за независимость против Англии, основатель королевской династии Брюсов (примеч. ред.).

5

«За королеву Шотландии» и (ниже) «Против королевы Шотландии» (лат.) (примеч. пер.).

6

«Благодатное паломничество» — крупное восстание против Генриха VIII в Северной Англии из-за его разрыва с католической церковью и секуляризации католических монастырей и земель (примеч. пер.).

7

Джон Гонт (1340–1399), первый герцог Ланкастерский, сын короля Эдуарда III. Видный полководец, государственный деятель и фактический правитель Англии до совершеннолетия Ричарда II (примеч. пер.).

8

Ин., 17, 12–13 (примеч. пер.).

9

2 Кор. 4, 8–9, 17 (примеч. пер.).

10

Старинный испанский и французский танец (примеч. пер.).

11

Николас Хиллард (1547–1619) — английский иллюстратор, ювелир и придворный художник, мастер портретной миниатюры (примеч. пер.).

12

Персонаж «Кентерберийских рассказов» (примеч. пер.).

13

Игра слов: Шрусбери воспользовался определением, которое чаще используется для богохульства (примеч. пер.).

14

На самом деле. Пс. 34, 7–8 (примеч. пер.).

15

Исх. 1, 8 (примеч. пер.).

16

Savage — дикарь, варвар (примеч. пер.).

17

Звездная палата — высший административный трибунал в Англии, учрежденный Генрихом VII в 1488 году. Один из комитетов королевского Тайного совета, получивший название от украшенного звездами потолка зала, где проходили заседания. Закрыта в 1641 году (примеч. пер.).

18

По преданию, Чидиок Тичборн сочинил «Элегию» в ночь перед казнью вместе с первой группой заговорщиков и приложил стихотворение к прощальному письму жене (примеч. пер.).

19

Эпидемия чумы, уничтожившая треть населения Англии в середине XIV века (примеч. пер.).

20

Это подлинные стихи Марии Стюарт, написанные по-французски. По некоторым источникам, она написала их позднее, в замке Фотерингей (примеч. пер.).

21

Исх. 6, 5–6 (примеч. пер.).

22

Исх. 10, 27 (примеч. пер).

23

Исх. 11, 9 (примеч. пер.).

24

Этой фразы или близких слов нет ни в одном из Евангелий (примеч. пер.).

25

Кардинал Томас Уолси (1473–1530) — канцлер Англии в 1515–1529 годах; архиепископ Йоркский с 1514 года; кардинал с 1515 года (примеч. пер.).

26

В отсутствие (обвиняемого) (лат.) (примеч. пер.).

27

Иоанн Креста, более известный как Сан-Хуан де ла Крус (1542–1591) — христианский мистик, католический святой, прозаик и поэт. Маловероятно, что Мария Стюарт могла цитировать его, так как большинство его поэтических сочинений было опубликовано после смерти (примеч. пер.).

28

Полномочие, подписанное главой государства (примеч. пер.).

29

Ин. 21, 22 (примеч. пер.).

30

Лк. 23, 39–43 (примеч. пер.).

31

Быт. 2, 7 (примеч. пер.).

32

Имеется в виду Вестминстерское аббатство (примеч. пер.).