# Золотые костры

Алексей Пехов

Суровую зиму предвещают ледяные ветра с гор. Она придет с метелью и холодом, скрывая в снежной круговерти смерть. Где-то там, за вьюгой, мимо уснувших лесов, опустевших полей и заброшенных погостов, идет по ночным трактам темный кузнец. Никто не знает, кто он, как выглядит и чего хочет.

Людвиг ван Нормайенн со спутниками Проповедником и Пугалом спешат по его остывающему следу.

## История первая. РАСПЯТЫЙ

Мальчишка торопился и нервничал. Это было видно по его напряженной спине, по тому, как он шмыгает носом, то и дело оборачивается, с затаенным страхом проверяя, не передумал ли я.

— Наверное, бедняга живет среди жестоких людей, — с печалью произнес Проповедник и уточнил: — Ребенок ждет, что ты рассмеешься ему в лицо и обманешь. А может, еще и тумака отвесишь, чтобы не был наивным и не верил обещаниям таких проходимцев, как ты.

Я ничего ему не ответил. В первую очередь для того, чтобы не волновать моего проводника. Он и так испуган тем, что рядом с ним страж.

На границе между Бробергером и Чергием, где дремучие леса соседствуют с Хрустальными горами, а в долинах ютятся забытые богом хутора, таких, как я, не пускают на порог. Здесь считается, что людей, способных общаться с невидимыми собеседниками, коснулось дыхание зла. Короче, Братство тут любят примерно так же, как пастухи волков, которые режут бесценных овец.

— А вдруг он тебе наврал? — пришло в голову Проповеднику, и он даже остановился, потрясенный такой мыслью.

— Не похоже, — сказал я и продолжил для недоуменно обернувшегося мальчишки: — Не похоже, что близко от деревни. Мы далеко ушли.

— Недалече осталось, господин. Во-он на том склоне он лежит.

Сын лесоруба, облаченный в рваные портки и длинную льняную рубаху, показал на поросший грабами холм.

Ребенку было около одиннадцати лет. Худое, загоревшее за лето лицо, выцветшие на солнце волосы, облупившийся нос, конопушки, яркие, немного настороженные, но смышленые глаза.

— Хорошо. Веди дальше. Если не соврал, получишь свой грош.

Он торопливо кивнул, радуясь, что я не передумал, и поспешил вперед. По широкой, вытоптанной коровами тропе, через большой скошенный луг, к быстрому извилистому ручью. Через него проложили дорожку — цепочку притопленных камешков, по которым мой провожатый ловко, ни на мгновение не останавливаясь, перескочил на противоположный берег. Остановился, дожидаясь меня, да еще и предупредил:

— Осторожнее, господин! Вон тот, пегий, шатается малость.

— Экий заботливый отрок. — Проповедник, хоть и не мог намокнуть, по старой привычке подобрал рясу и перешел ручей вброд, не потревожив воды. — Если честно, Людвиг, ты давно уже должен был ехать с дилижансом дальше, а не идти на поводу у своего любопытства. Мало ли кто что придумал. Теперь следующего ждать месяц.

Здесь он прав. В такую дыру кареты заезжают не часто. Но я не боялся задержек. Как только все решу — пойду напрямик, через предгорья. Там вполне хорошая дорога, она приведет меня к Вилочкам, где легко можно купить лошадь, чтобы продолжить путешествие.

— Я уже предвкушаю прогулку по глухомани, — между тем продолжал мой спутник. — Жизнь тебя ничему не учит. В последние два раза, когда ты оказывался в диких местах, столкнулся с визаганом, призрачными монахами и целой стаей голодных старг. Даже не знаю, кто из них был хуже.

Стража, как и оборотня-ругару, кормят ноги. Проповедник шляется со мной уже который год, но до сих пор не может привыкнуть к тому, что чаще всего мы оказываемся вот в такой вот дыре, на очередной дороге, далеко от больших городов.

Я поправил лямки рюкзака, впивающиеся в плечи, поморщился, когда левое на мгновение стрельнуло слабой болью. Один ловкий цыган, прежде чем умереть, ткнул в меня кинжалом, и, если бы Мириам не привела свою знакомую старгу, я бы так быстро не поправился.

Проповедник, который после кое-каких событий не любил кровопийц, обладающих сильнейшим даром целительства, тогда задумчиво сказал:

— Теперь я понимаю, почему церковь не истребила этих иных существ. Хорошо иметь при себе послушного вампира, способного вылечить чирей. То что нужно каждому уважающему себя клирику. Да и некоторым князькам тоже не помешает. Корми раз в месяц каким-нибудь еретиком или преступником и ходи без всякой срамной прогансунской болезни. Очень удобно.

Я перебрался через ручей, и мы стали взбираться на холм по тропе, сильно засыпанной опавшей листвой. Снизу подъем казался не таким уж и крутым, но холм возомнил себя чуть ли не Монте-Розой — самой высокой вершиной Хрустальных гор. Отвесный склон, да к тому же еще и довольно скользкий, стал настоящим испытанием, и я старался беречь дыхание, слушая, как кровь стучит в ушах.

Проповедник посмеивался и скакал вокруг меня едва ли не вприсядку. Это была его маленькая месть за то, что я не внял его слезным мольбам и вылез из дилижанса, услышав разговор местных мальчишек.

Сын лесоруба привел меня на каменистую площадку, с трех сторон окруженную старыми грабами. Отсюда открывался довольно неплохой вид на долину, лежащую в двух сотнях ярдов под нами, на ручей — голубой лентой вливающийся в широкий пруд, с другого края оканчивающийся самодельной плотиной, на которой сейчас удили рыбу мальчишки. На яблоневые сады, серо-желтые деревенские крыши и похожую на колокольчик маковку церкви.

На поляне нас ожидало Пугало, которое пропадало где-то целую неделю и наконец соизволило показаться на глаза. За время отсутствия оно нисколько не изменилось — все такое же угрюмое и несимпатичное, как и прежде. Старый, истрепанный военный мундир, одутловатая голова-мешок со злобными глазками и зловещей ухмылочкой, порядком поизносившаяся соломенная шляпа, ну и серп конечно же. В общем, темный одушевленный, который мог бы испугать своим внешним видом до почечных колик всех, кто бы его увидел. По счастью, обычные люди избавлены от лицезрения этой сущности, а я уже давно привык к своему спутнику.

Пугало с интересом посмотрело на ребенка и с некоторой долей задумчивости проверило остроту серпа большим пальцем левой руки. Затем покосилось на меня и сделало вид, что любуется окрестностями.

— Людвиг, а мальчишка-то не соврал. — Голос Проповедника в кои-то веки звучал без всякого ехидства.

— Господин, это здесь. — Мой провожатый показывал на то, что находилось рядом с узловатыми древесными корнями.

Скелет. Точнее, отдельные кости. Они были старыми и лежали здесь не год и не два. Череп торчал в выемке между корней, сильно засыпанный осенними листьями, и я видел лишь желтый краешек носовой кости и глазницу. Ребра растащены, часть разгрызена — лесные жители нашли себе хороший обед и ужин. Берцовая кость коричневой палкой торчала под углом из земли, бедренная обнаружилась у меня прямо под ногами, шагах в восьми от черепа. Плечевая была сломана пополам, опять же чьими-то зубами.

— Тут, — на всякий случай сказал мальчишка, внимательно следя за выражением моего лица.

— Я вижу мертвого. Таких костей много в лесах, на полях и в придорожных канавах. Они не делают мертвеца стражем, — проронил Проповедник и скривился, когда Пугало заглянуло мне через плечо. — А вот и наш падальщик подошел.

Одушевленный, как это бывало и раньше, слова старого пеликана пропустил мимо ушей, провел костлявой рукой над коричнево-желтым ковром листвы, ткнул в него длинным пальцем.

— Ты уверен, что мертвый был стражем, малец? — спросил я.

— Да, господин. Так старшие мальчишки говорили. Кинжал у него точно видели.

— Его забрали?

— Нет, господин. Кто же кинжал стража трогать будет, если он проклят и приносит несчастья? Сапоги взяли и… другое, а кинжал где-то здесь валяется.

— Деревня мародеров, — буркнул Проповедник. — Хорошо, что они верят во все эти приметы с кинжалами. Иначе бы как пить дать сперли и его.

Я подошел к тому месту, где крутилось Пугало, начал разрывать листву, отложив в сторону несколько спинных позвонков. Когда из земли появилась тазовая кость, я нашел то, что искал, — кинжал в очень простых кожаных ножнах с двумя заклепками и медной бляхой там, где они должны были крепиться к поясу.

Я узнал их сразу, даже не очистив грязь.

Эти ножны я купил в Лисецке много лет назад, когда меня еще учила Мириам.

Я сел на корень, рядом с Пугалом. Мальчишка переминался с ноги на ногу, и я протянул ему обещанное — золотую монету, огромную ценность для этих мест. Он, все еще не веря в то, что я сдержал слово, попробовал ее на зуб.

— Получишь еще одну такую. Прямо сейчас. Если ответишь на мои вопросы.

Его глаза стали круглыми. Он явно решил, что все стражи сумасшедшие.

— Конечно, добрый господин.

— Когда ты нашел кости?

— Старший брат нашел, не я. Я еще маленьким был.

— Страж приходил в вашу деревню?

— Нет. Он с гор шел. — Мальчик махнул рукой за холм. — С перевала Горрграт, наверное.

— Что говорили о том, как он умер?

— Человек давно лежал, уже нельзя было понять. Одни болтали, что у него здесь была рана, а другие, что здесь. — Он ткнул себя в грудь, затем в живот и поспешно сдул воображаемую болячку с руки в лес, чтобы она не пристала к нему.

— Почему же кости до сих пор брошены так? Не похороненными?

Мальчишке не понравился мой вопрос, было видно, что отвечать не хочет, но золотой грош был гораздо важнее.

— Так ведь он стра… — Он осекся. — Отец Гженек запретил. Сказал, что…

— Говори. Не бойся.

— Уши надерете, — шмыгнул носом тот.

— Не надеру.

Он подумал и выпалил:

— Сказал, что мерзкой твари не место лежать в святой земле, рядом с селянами. Гнить ему под небом, кормить воронье. И ходить сюда запретил, чтобы проклятие не подцепить.

— И не ходят?

— Только самые смелые.

Смелым, надо полагать, был он. Я дал ему еще одну монету, предпоследнюю из тех, что у меня оставались при себе, и отпустил. Мальчишка юркнул ловким горностаем, побежал вниз, довольный и счастливый.

— Мне стыдно, что есть такие священники, — проронил Проповедник.

— Здесь никогда не любили стражей, — ответил я, все еще держа кинжал в руках.

— Ты знал беднягу? По лицу вижу — знал.

Я дернул плечом, показывая ему, чтобы помолчал. Его трескотня сейчас совершенно не к месту. Посмотрел на краешек черепа, торчащий из-под листвы, и сказал:

— Ну, здравствуй, Ганс. Наконец-то я нашел тебя.


В последний раз я видел друга в Арденау, после того как старейшины предупредили его, что больше не станут терпеть неповиновение. Но Ганс плевать хотел на их предупреждения.

— В мире полно темных душ, дружище. По счастью, я не завишу от наших кислых политиканов и делаю то, что считаю нужным. Передавай привет Гертруде, — сказал он и умчался по пыльной дороге.

Он не вернулся через год. О нем ничего не было слышно и через два. Никто из наших не встречался с ним. Я и Львенок исследовали множество дорог, побывали в десятках мест, смогли проследить его путь до Фирвальдена, но так и не нашли ответа на вопрос — куда пропал Ганс?

Гертруда и Кристина, Иосиф, Шуко и Рози — многие из нас искали его. Все оказалось бесполезно.

— Мир велик. И опасен, Людвиг, — как-то сказал мне Иосиф, сидя на песчаном, окрашенном кровью прошедшего сражения речном берегу. — Стражи пропадали и прежде. И будут пропадать. Ничего удивительного. Наша работа слишком опасна. Смирись с тем, что случилось с твоим другом. Двигайся дальше.

Но меня не оставляла надежда, что он все-таки жив. Чудеса порой случаются. Иногда стражи исчезали и на более длительное время, а затем вновь появлялись в Арденау, рассказывая о далеких странах и своих приключениях.

Но на этот раз чуда так и не произошло.

Старина Ганс, мой самый лучший друг, тот, с кем во время обучения в школе мы были не разлей вода, нашел свое пристанище на холме, среди старых молчаливых деревьев, поблизости от людей, которые оставили его кости на милость дождя и ветра.


В деревне, как видно, уже знали, где я был и что нашел. Женщины отворачивались и уходили в дом, мужчины — большие и кряжистые, как медведи, сжимали кулаки и провожали взглядами. Никто ничего не спрашивал, никто не преграждал дорогу, но даже Проповедник сказал:

— Как бы не было грозы. Два пистолета тебя не спасут.

— Я уйду прежде, чем они наберутся смелости, — ответил я.

Дом я нашел без труда — он был самым большим и богатым на улице. Краснолицый мужик лет пятидесяти уже ждал меня на крыльце вместе с двумя сыновьями. Эти были точно такими же, как он, — широкоплечими и настороженными.

У того, что помладше, в глазах прятался страх, но он старался держаться решительно и, если я замыслил худое, не дать отца в обиду.

— Ты — староста?

Человек пожевал губами, неохотно выдавил:

— Ну?

— Мне нужна лопата.

Пугало, предвкушавшее славную драку, услышав мои слова, раздраженно пнуло подвернувшуюся под ноги свинью, и та с душераздирающим визгом понеслась по улице.

— Принеси, — сказал хозяин младшему сыну. — Там, в сарае. Быстрее.

В тяжелой тишине прошло несколько минут. Вернувшийся парень отдал мне лопату, избегая смотреть в глаза, сделал шаг назад.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я пришел в твою деревню снова?

Староста отвел глаза, с упрямством произнеся:

— У нас нет темных душ. Тебе нечего здесь делать.

— Но я вернусь, если кто-нибудь тронет могилу. И в следующий раз так просто никто не откупится.

Ответа дожидаться не стал. Пошел прочь по улице, обратно к холму.

Меня все так же провожали взглядами, но не лезли. Лишь когда я проходил мимо церкви, безумный священник с неухоженной бородой и вытаращенными глазами наскочил на меня с крестом:

— Отправляйся в ад, исчадие тьмы!

Он брызгал слюной, махал руками и не желал пропустить меня. Я не любил таких людей — их необразованность, помноженная на религиозное рвение, рождает страх. И этим страхом они заражают всех вокруг, точно блохи, разносящие чуму.

— Пошел вон! — с холодной яростью сказал я ему.

— Слугу божьего гонят! — заверещал тот и замахнулся на меня крестом.

Я выставил вперед черенок, защищая голову, и клирик ударил по нему с такой силой, что не удержался на ногах и упал на землю. Когда я уходил из деревни — он что-то выл у меня за спиной и грозил карами своим прихожанам за то, что они не желают стать орудием божьего гнева.

Обратная дорога на холм показалась длиннее, чем в прошлый раз. Не отдохнув, я начал рыть могилу под деревьями, сперва разбросав в стороны осенние листья. Проповедник пришел, когда я уже выкопал яму глубиной по колено.

— Они сюда не идут, — сообщил он мне. — Решили не связываться.

— Хорошо. — Я продолжал работать.

— Но Пугало… — Он не стал продолжать.

— Что Пугало?

— Оно крутится вокруг церкви и не расстается с серпом.

— Оно никогда с ним не расстается.

— Людвиг, ты знаешь, о чем я!

— Знаю. И чего ты от меня хочешь, тоже знаю.

— Ты что, не собираешься его остановить?

Я посмотрел на него долгим взглядом.

— Да перестань! — всплеснул он руками. — Даже такой человек, как этот святоша, не заслуживает смерти!

— У меня такое чувство, что ее заслуживает каждый из нас, — возразил я ему.

— А если оно его убьет?

— Даже Пугало должно есть.

— Послушай меня, старого дурака! — взмолился тот. — Сейчас ты зол на то, что он запретил хоронить твоего друга. Но люди темны и невежественны. Не делай того, о чем потом будешь жалеть!

Я выругался сквозь зубы, отбросил лопату в сторону и начал спускаться. Пугало я встретил на середине пути. Оно, задрав голову, наблюдало за тем, как с дерева срываются желтые листья. Его серп блестел, и на нем не было ни капли крови.

— Ложная тревога, — сказал я Проповеднику.

Пугало посмотрело на нас, как на придурков. Мол, нашли причину для беспокойства.

— Ну проверить-то стоило, — промямлил старый пеликан, увидел мое злое лицо и замолчал.

Я закончил рыть могилу, когда наступил полдень. Последний этап работы оказался самым сложным — внизу были древесные корни, пришлось постараться, чтобы глубина ямы доходила мне до бедра.

С находкой костей помогало Пугало. Те, что скрывались в листве и я не мог видеть, оно обнаруживало без труда — тыкало пальцем в нужном направлении. Когда останки Ганса оказались в могиле, я засыпал их землей, вытащил из ножен свой кинжал, срубил ближайшее тонкое деревцо и из двух палок соорудил неказистый могильный крест.

— Он был хорошим человеком и стражем, — торжественно произнес Проповедник.

— Ты его не знал, как же можешь это утверждать? — удивился я.

— Ну… о мертвых обычно так говорят, — смутился он. — Гм… Лучше я произнесу молитву.

Он прочитал заупокойную, и я подумал, что в последнее время мой спутник уже не в первый раз так провожает стража.

Я посидел еще немного, не желая спешить и вспоминая, как во время Лисецкого бунта мы вылавливали в беснующемся городе тварей. Как Ганс подрался с Шуко из-за Рози, еще когда мы учились. Как мы сдавали свой последний экзамен на кладбище и как потом старейшины вручали нам наши кинжалы.

Я завернул его клинок в тряпицу, убрал на самое дно рюкзака. Когда окажусь в цивилизованных краях — сдам его на уничтожение.

Проповедник тихонько кашлянул, отвлекая меня от тяжелых мыслей.

— Пора выходить. Путь к Вилочкам не близкий. Чем раньше мы отправимся, тем быстрее сядем в дилижанс.

— Я не иду в Вилочки.

— Как это? — удивился он. — Ведь это ближайший город. Постой! О нет. Я знаю такой взгляд! Ты что задумал?!

— Мой друг умер, Проповедник. И я намереваюсь узнать, почему это произошло.

Пугало покрутило пальцем у виска, и старикан поддакнул:

— В кои-то веки я с ним согласен. Ганс умер много лет назад, и найти хоть какие-то следы невозможно. Кости не могут говорить.

— Если я отступлю, то буду думать об этом постоянно и в итоге все равно вернусь сюда. Лучше все сделать сразу.

— И куда мы пойдем?

— Мальчишка сказал, что Ганс пришел с гор.

Проповедник издал звук, словно пускал ветры:

— А мой отец говорил, что ангелы создали пиво. Но это не значит, что ему стоило верить. Особенно когда он напивался.

— Раньше ты никогда не говорил о своей семье.

— А нечего здесь говорить! Ты не думаешь, что мальчишка врет? Что твоего Ганса убили, к примеру, деревенские?

— Будь это так — они спрятали бы тело получше. И уж точно каждый ребенок не знал бы об этом и не болтал перед приезжими.

Пугало кивнуло, соглашаясь с моими словами.

— Могло бы и поддержать! — возмутился старый пеликан. Он жутко не хотел лезть в горы и желал убраться из глухомани как можно скорее. — Ты ничего там не найдешь, кроме приключений на свою шею. А! Делай что хочешь. А я иду в деревню. Мне надоело годами ходить за тобой!

И он ушел.

— Вернется, — сказал я Пугалу, которое, привстав на цыпочки, провожало взглядом сутулую спину Проповедника. — Подобное уже случалось несколько раз. Ну а ты? Остаешься или идешь со мной?

Одушевленный первым побрел по тропе, уводящей в лес, и я, подхватив рюкзак и арбалет, последовал за ним.


Хрустальные горы не такие протяженные, как те, что стоят вдоль Кантонских земель, но зато самые высокие. Зуб Холода и Монте-Роза — две вершины, подпирающие небо. О них многие слышали, но редко кто видел, поскольку пики находятся в нелюдимых местах, далеко от основных трактов. Из Бробергера в Чергий предпочитают добираться двумя низкими перевалами, по дорогам, которые приказал проложить еще император Константин. Здесь, на севере, единственный проходимый путь в Чергий — через перевал Горрграт, расположенный на западном плече Монте-Розы, на большой высоте, и преодолеть его можно только с середины лета, когда сходит снег.

Тот, кто идет туда, зависит от капризов погоды, и не каждый готов поставить на кон свою жизнь, чтобы перебраться через горы, когда в неделе пути отсюда есть куда более безопасная и торная дорога.

До основного горного хребта есть лишь одна тропа — она ведет к монастырю каликвецев, построенному среди снежных вершин. Зачем туда ходил Ганс? Шел ли он с перевала? Или не смог преодолеть его и решил поискать более легкий путь, вернувшись обратно?

У меня не было ответов.

С тех пор как я оставил деревню, прошло четыре дня. Сначала мой путь пролегал вдоль холмов, незаметно превратившихся в невысокие, поросшие ельником горы. И чем дальше я уходил на восток, тем выше они становились. Лес, взбиравшийся на них, оставлял открытыми вершины, похожие на тонзуру монаха. Могучие ели останавливались на невидимой черте, уступая место высокогорным лугам — зеленым проплешинам на телах каменных гигантов.

Широкие долины, залитые пока еще теплым осенним солнцем, незаметно сжимались под натиском надвигающихся друг на друга гор до тех пор, пока не превратились в ущелье с отвесными склонами. На дне его неслась ненасытная река, неистово скачущая по перекатам. Ее грохот не смолкал ни на секунду, и я так привык к нему, что перестал замечать. Бирюзовая ледниковая вода была обжигающе-холодной.

Небо сузилось до маленького ярко-голубого лоскута, солнце появлялось на недолгие часы, затем ущелье погружалось в густую тень, незаметно переходящую в сумерки. Я останавливался на ночевку заранее, до темноты, стараясь найти удобное место не слишком далеко от реки. Котелка у меня не было, так что воду нагреть я не мог, зато собирал достаточно хвороста, чтобы его хватало до утра. У огня ночью не так холодно.

Я клал рюкзак под голову, сняв с него свернутое в валик тонкое походное одеяло из овечьей шерсти. Это была необходимая вещь в осенних горах — спать на нем куда приятнее, чем на голой земле.

Несмотря на все предосторожности, порох, который я хранил в роге, отсырел после того, как я попал под сильный ливень, и оба моих пистолета стали бесполезны. Они стоили кучу денег, но я без всякого сожаления бросил их — оружие было тяжелым, а во время подъема это только помешает. Так что при мне остался лишь охотничий арбалет да восемь болтов к нему.

Он пригодился уже на следующий день. Когда я проходил через буковую рощу, то спугнул улара — упитанную, похожую на крупную курицу пеструю птицу, водившуюся в этих горах. Я снял его первым же болтом, радуясь своему везению: с наступлением осени улары иногда спускаются низко, а летом, чтобы встретить их, мне пришлось бы влезть на тысячу ярдов по отвесному камню.

Вечером я нанизал мясо на несколько прутиков, решив вопрос с едой на следующую пару дней. Как раз в это время вернулся Проповедник.

Он появился из мрака и сел напротив, совсем рядом с огнем, который не мог причинить ему никакого вреда.

— Долго тебя не было, — поприветствовал я его.

— Нам надо было отдохнуть друг от друга. Нашел что-нибудь интересное?

— Если не считать нескольких стоянок, оставшихся от охотников или пастухов, — ничего. Никаких следов Ганса.

— Но ты продолжаешь упорствовать.

— И надеяться.

— Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взора Его?[1]

— Цитата не к месту.

— Очень даже к месту. Надежды — нет. Упасть здесь как нечего делать. А горы создал Господь. Пора возвращаться, Людвиг.

Плечи Пугала затряслись — ему понравилось, как старый мошенник коверкает святое писание.

— До монастыря отсюда шесть дней пути. До Горрграта семь с половиной. Если перевал открыт — я перейду в Чергий. Если нет — пройду сколько смогу, загляну к каликвецам. Быть может, Ганса кто-нибудь из них видел.

Он раздраженно всплеснул руками:

— У тебя пустая голова! Ты не думал, что если твой друг умер от ран, то вряд ли он прошел все это расстояние до деревни? С раной он нипочем бы не преодолел такой путь. Если на него кто-то и напал, то это место мы уже миновали.

— Даже с ранениями люди могут жить долго. К тому же нельзя исключать яд. Или волшебство.

— Или он просто споткнулся и сломал шею.

— И эту вероятность тоже нельзя исключать, друг Проповедник. Быть может, он подхватил простуду и умер от соплей.

— Вы, стражи, не болеете.

— Именно об этом я и говорю. Он не мог умереть без причины. И я намереваюсь ее узнать.

— В безлюдных горах? Когда на десятки лиг вокруг никаких следов человека?

— Горы велики, но дорог в них мало. Все эти дни я шел по одной тропе. Если Ганс был на ней, рано или поздно я об этом узнаю. Или, в конце концов, спрошу у кого-нибудь.

— Святая Дева Мария! — взмолился Проповедник. — Я ведь только что сказал, что горы безлюдны!

— Ты не прав. Выше должны быть пастухи. Они спустятся с отарами в долины лишь к концу месяца. А еще выше Дорч-ган-Тойн, один из двух монастырей ордена каликвецев. Ну а в местах, где нет людей, всегда есть иные существа.

Проповедник скривился, точно от зубной боли:

— Дьявольское племя. Ничего хорошего от них не жди. Я бы на твоем месте не лез с ними общаться. Это не Темнолесье, и Софии, чтобы тебя защитить, поблизости нет.

Старый пеликан частенько вспоминал сереброволосую колдунью. Она поразила его воображение, но в этом он не был готов признаться даже себе.

— Буду осторожен, — пообещал я ему.

— Не понимаю тебя. Ведь ты, точно ищейка, последние недели рыл носом землю и внезапно все бросил.

— Ты не прав. — Я снял готовое мясо с огня. — Мне в любом случае надо в Чергий. Просто я иду туда по новой дороге.

Пугало с иронией подняло вверх большой палец. Оно оценило то, как я выкрутился. Но не Проповедник:

— Угу. Если не околеешь на Горрграте. Он и в сентябре может быть завален снегом по уши. Что тогда?

— Лето было жарким, и дождей мало. Большого снега нет, в этом я абсолютно уверен. У меня хватит сил, чтобы преодолеть перевал. Особенно если помогут монахи.

— Больно им надо тебе помогать.

Я начал ужинать, запивая мясо холодной водой, а Проповедник, помолчав, вкрадчиво сказал:

— Цыганский табор уж точно не проходил здесь.

— Тут ты прав, — не стал спорить я. — Но мы с Мириам проследили его путь в Шоссию. Табор пришел из Чергия, перед тем как в стране началась война. И мы оба считаем, что цыган получил темный кинжал там.

— Вот только она со своей уверенностью уже, наверное, в Арденау, а ты залез в глухомань, и эта тропа нисколько не приближает тебя к цели — узнать, откуда у цыгана взялась та богомерзкая железка.

— Но и не отдаляет. В Чергии смута. Обе дороги Константина забиты беженцами, и творится на них дьявол знает что. Здесь же я пройду без проблем, которые мне могут доставить дезертиры, наемники, разбойники и армия. А когда окажусь на той стороне хребта — найду следы табора. Он был слишком большим, чтобы о нем никто не слышал.

Пугало встало, посмотрело во мрак, а затем, шагнув, вышло из круга света и растворилось в ночи.

— В таборе были сотни людей. И этот цыган-колдун… ты даже имени его не знаешь. Как ты проследишь путь мертвеца? Он каждый день мог говорить с сотней человек. Какой из них тот, кто тебе нужен?

— Однажды Гертруда сказала, что зло притягивает зло, друг Проповедник. И не исчезает без следа.

— Только на слова своей ведьмы ты и надеешься.

— Обычно она слов на ветер не бросает, — усмехнулся я.

Проповедник хотел сказать какую-то скабрезность, это было видно по ехидному выражению на его лице, но осекся, так как на свет вышли четверо.

Иные существа. Маленькие, ростом мне по колено, лохматые, в одежде из беличьих шкурок. У них были зеленые глаза с вертикальными кошачьими зрачками и мордочки, очень похожие на ежиные. Двое казались постарше и подошли ближе, когда еще пара неуверенно переминалась на босых ногах возле самой границы света.

Таких я никогда не видел, но они выглядели безобидными, и я сказал:

— У меня есть мясо и немного хлеба.

— Не надо еды людей. Мы просто хотим посидеть у огня.

— Присаживайтесь.

Старшие подошли, сели и, не мигая, стали смотреть на пламя. Другие потоптались в отдалении еще с минуту и присоединились к своим товарищам.

— Не опасны ли они? — спросил Проповедник.

Я покачал головой.

Неспешно покончив с ужином, я сходил к реке, вымыл руки, а когда вернулся, то ничего не изменилось. Четверка продолжала следить за тем, как горят дрова. Мы сидели в глубокой ночи в тишине, пока угли не начали мерцать, и я подбросил пламени новую пищу. А затем, расстелив одеяло, стал готовиться ко сну.

— Ты что? Собираешься спать? — изумился Проповедник.

— А что? — спросил я, и ни один из гостей даже ухом не повел. Для них я словно и не существовал.

— А если, когда ты уснешь, они перережут тебе глотку?

— Я не собираюсь из-за твоих страхов провести ночь без сна. Дорога тяжелая, мне надо быть в форме.

— Дева Мария! Ты такой же кретин, как и все остальные стражи. Половина из вас мрет из-за излишней доверчивости и наивности!

— Нельзя бояться всего, что тебе непонятно. — Меня утомил этот разговор. — Оставь свою панику для более подходящего случая. В конце концов, если тебя так заботит мое здоровье — у тебя есть повод наконец-то побыть не только моей ходячей надоедливой совестью. Если возникнет опасность, просто разбуди меня.

Проповедник возмущенно вскинулся, хотел начать спорить, увещевать и кидаться цитатами из библии, но я враз пресек его атаку, улегшись на расстеленное одеяло и закрыв глаза.


Разбудил меня отнюдь не Проповедник. А молчаливый ночной гость. Только-только начинало светать, угли покрылись серыми лепестками пепла, тепла от костра больше не было, от реки тянуло холодом, и я сильно замерз.

Иной остался один, трое его товарищей ушли, решив не прощаться.

— Огонь — хорошо, — сказал он мне. — Теперь плата за него, кровь Темнолесья. Дальше, там, где уже не растут деревья и по земле ползет ледяной язык, — опасно.

— Опасно? — переспросил я, все еще приходя в себя от тяжелого сна, в котором Гертруда сражалась с Кристиной. — Чего мне ждать?

— Дитя кустов. — Он увидел, что я не понимаю, смешно скривил ежиную мордочку. — Ругару. Троих хозяев овец убил за лето.

Какое счастье, что здесь нет Проповедника. Старый пеликан, наверное, назло мне ушел куда-то и не мог слышать эту новость. Оборотень, убивший трех пастухов. Мой спутник точно бы запилил меня еще до полудня.

— Спасибо. Я ищу своего друга. У него был такой же кинжал, как вот этот. Он должен был проходить здесь давно.

— Тут ходят только пастухи, и они не пускают к огню. Я не видел его.

Сказав это, он ушел. А я, приподнявшись на локте, встретился взглядом с Пугалом:

— Когда-нибудь видел ругару?

Оно покачало головой.

— Оборотни в диких местах не такая уж и редкость. В городах их встретить гораздо сложнее. Обычно с ними можно договориться, если они не голодны, нет полной луны и люди не причиняли им вреда.

— Ругару? — спросил Проповедник, подходя от реки. — Почему это ты о них заговорил?

— Это так-то ты охраняешь мой сон! — сказал я вместо ответа.

— Ты был прав, Людвиг. Тебе действительно ничего не грозило. Эти существа всю ночь пялились на огонь, и на третьем часу мне стало скучно, и я пошел погулять. Так что там о ругару?

— Рассказывал о них Пугалу. — Я скатал одеяло.

— Нечего о них рассказывать. Жестокие, мстительные, да к тому же еще и людоеды. И помнят, что делали, когда превращаются обратно в человека. Таких надо стрелять сразу, как увидишь.

— У старины Проповедника порой радикальные способы борьбы с теми, кто не соответствует его идеалам, — обратился я к Пугалу, и то кивнуло, соглашаясь с моими словами.

— Ага, — обиделся Проповедник. — Не ты ли мне рассказывал, как драпал от того, «кто не соответствует моему идеалу», по лавандовому полю, и только заступничество святых позволило тебе спастись.

— Это старая история. В Темнолесье ругару меня не тронули.

— Потому что ты был гостем Гуэрво и Софии. Иначе бы твои обглоданные кости уже скрыла опавшая листва.

— Смотрю, с утра ты еще более пессимистичен, чем обычно.

— Я планирую оставаться в таком настроении до тех пор, пока ты не переберешься через этот чертов перевал и не окажешься в цивилизации.

— Ну если под цивилизацией ты понимаешь войну, которая с цепом носится по стране, шарахая по всем, кто не успел от него увернуться, то я тебя не разочарую. Скоро мы будем в этой цивилизации по самые уши.

— Ты лишь обещаешь, — вздохнул Проповедник, вытирая щеку от крови. — Путь неблизкий.

— Тогда не будем задерживаться. — Я закинул собранный рюкзак на плечи и зашагал по тропе.

Через несколько часов зарядил дождь, и угрюмое узкое ущелье стало еще более недружелюбным, чем обычно. Черные ели, влажные, вздымающиеся вверх скалы, низкие облака, клочьями застревающие в мрачном лесу и спускающиеся мне под ноги, закрывая обзор бледным саваном туманной дымки. Дождь сонно шелестел по желтой листве кустарника, по деревьям, по капюшону моей куртки, и Пугало, которое ненавидело это явление природы, злобно косилось на небо, не в силах что-либо сделать.

Река все так же грохотала на перекатах, то появляясь, то вновь исчезая за мшистыми камнями, стоило тропе в очередной раз вильнуть в сторону. Я видел бирюзовую ледниковую воду, и этот цвет помогал мне не падать духом. Он говорил, что там, наверху, дождя нет, иначе бы вода давно стала грязно-бурой.

Начался крутой подъем по скользкой почве, и довольно скоро я и думать забыл о чем-либо, кроме как о том, чтобы не грохнуться вниз и не переломать себе кости. Я порядком перепачкался в грязи, хватался руками за выступающие из тропы камни, подтягивался, переводил дух и лез дальше, пока не забрался в туман, ползающий по густому ельнику. Все вокруг стало не только мрачным и унылым, но и призрачным. Наша дружная троица выглядела в этой бело-серой дымке как привидения, причем Пугало благодаря своей драной шляпе и алому мундиру казалось самым величественным, а я, слишком уставший и продрогший, самым жалким.

Проповедник, да благословят его все те святые, которых он поминает по сто раз на дню, на этот раз удержался от комментариев и не стал меня доставать тем, что я полез в горы и теперь расплачиваюсь за свое решение. Подъем, в другую погоду не такой уж и трудный, занял у меня гораздо больше времени, чем я рассчитывал, — почти всю светлую часть суток.

Наконец я выбрался на широкую площадку и сел на камень отдохнуть.

— Высоко мы поднялись? — поинтересовался старый пеликан.

Горы скрывались в низких облаках, и у него не было возможности определить, насколько к нам приблизились вершины.

— Не очень, — ответил я ему. — Видишь, вокруг растут буки. Это значит, что мы не преодолели черту леса. Когда он кончится, начнутся кустарники и камни. Луга. Потом снег. Здесь нет даже половины пути. Это была всего лишь самая легкая часть подъема.

Проповедник произнес богохульство, затем покумекал и буркнул:

— Ганс, если он проходил здесь, должен был иметь очень вескую причину для того, чтобы забраться в такие дебри. Но его я могу понять. Вы, стражи, как сумасшедшие собаки, носитесь где придется, и желательно, чтобы было как можно более уныло и опасно. Но клирики! Не понимаю, зачем каликвецам жить в такой дыре! Построить монастырь почти под самым перевалом! Святая Матерь Божья! Здесь же никого, кроме них, нет. Ни паломников, ни нормальных дорог.

— Насколько я знаю, от Дорч-ган-Тойна есть прямая тропа вниз, мимо Зуба Холода, к Вилочкам. Путь занимает неделю, если идти быстро. Монахи ходят там, а не здесь. А паломники им не нужны — каликвецы закрытый орден. Воины церкви. Им ни к чему зеваки и прочие праздношатающиеся. В монастыре изучают церковную магию. Боевую, между прочим. — Я вспомнил, как брат Курвус зацепил меня своим волшебством, когда я убегал от страг.

— И ты считаешь, что тебя-то там примут с распростертыми объятиями.

— Братство никогда не ссорилось с ними. У них нет причин отказывать стражу, идущему к перевалу.

— Ну-ну. Не все каликвецы могут быть такими, как брат Курвус. Как не все инквизиторы такие, как отец Март.

— Мне ли этого не знать, приятель. — Я вновь встал на ноги. — Сегодня не собираюсь ночевать у реки, я и так достаточно продрог. Пойдем поглядим на эти чудесные буки. Быть может, нам удастся развести костер, и Пугало расскажет какую-нибудь занимательную историю. А то только мы с тобой разговариваем.

Проповедник радостно осклабился, словно услышал какую-то великолепную шутку. А Пугало равнодушно показало нам кукиш. Оно совершенно не собиралось изменять своим привычкам.


Утром все стало иным. Было ясно, тепло, насколько это можно сказать про осень, облака разошлись, открыв вершины.

В буковом лесу властвовала тишина, множество ручьев оказались забиты опавшей листвой и разлились, подтопив небольшие низинки, деревья были зелеными из-за лишайника, который рос на их искореженных, ветвистых стволах. Тропа петляла между ними, все время поднимаясь вверх по склону.

Когда я наконец завершил подъем, на фоне пронзительно-ясного голубого неба появились снежные пики, главным из которых был Зуб Холода.

— Святые угодники! — всплеснул руками Проповедник. — Какая дьявольская красота!

Одна из высочайших вершин горного хребта стояла обособленно. Больше всего она напоминала четырехгранную пирамиду с отвесными стенами, на которых с трудом задерживался снег. Серо-красная, выщербленная, с острыми гранями, она довлела над долиной.

— Пойдем, — сказал я.

— Погоди! Дай полюбоваться!

— Сто раз успеешь. Ты будешь видеть ее все следующие дни. И с каждым разом она будет казаться все выше.

— А Монте-Роза?

— Мы пока еще слишком низко. Ее закрывает вон та похожая на трезубец гора. Нам придется залезть на ее гребень, туда, где кончается лес. Оттуда ты увидишь Монте-Розу, а если повезет, то и монастырь.

Проповедник прикинул на глаз расстояние и застонал.


Путника мы увидели, когда поднимались параллельно слетающей вниз горной речке, гораздо более узкой, чем прежняя, но не менее громкой. Человек в бело-коричневом плаще паломника отдыхал на большом плоском камне. Под ногами у него лежала котомка, у ног — прямой дорожный посох. Крепкий и надежный. С таким легко можно идти в гору и отбиться от разбойника, если умеешь, конечно.

Мужчина был цыганом — смуглое лицо, темные глаза, густые брови и усы, курчавые волосы с большим количеством седины, крестообразный шрам на правой скуле. Яркий, белый, заметный издалека. Такие отметины я знал — подобным образом клеймили цыган в Ольском королевстве, считая людьми второго сорта. Обычно за этим следовала смерть, и чаще всего она оказывалась нелегкой. Шуко рассказывал, что у его отца был точно такой же шрам, и смерти он избежал только чудом, вовремя успев покинуть страну, где через несколько дней после его бегства началась кровавая резня, в которой перебили почти двадцать тысяч из его народа.

— Цыган! — проворчал Проповедник. — В последнее время тебе везет на их племя. Тот, с которым ты встречался в прошлый раз, ткнул тебя кинжалом. Этот, возможно, огреет посохом. Гляди в оба.

Паломник чистил куриное яйцо и, даже заметив меня, не оставил своего занятия. Его узловатые пальцы продолжали снимать скорлупу, тогда как карие глаза неотрывно следили за мной.

— Доброго дня, — сказал я, не доходя до него. — Не ожидал встретить здесь путника.

— Я тоже, — негромко ответил он. — Голоден? У меня есть еще несколько куриных яиц и грудинка с хлебом.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Меня зовут Людвиг.

— И ты, судя по сапфиру на кинжале, страж, — кивнул он. — Я Роман.

— Как ты здесь оказался?

— Иду в монастырь от Вилочек. В тумане перепутал тропу. Потерял два дня, пока понял, в чем дело. Теперь возвращаюсь напрямик.

Он достал еду, положил на камень, правой рукой, на безымянном пальце которой я увидел полоску золотого кольца, показал, чтобы я присоединялся.

— Я тоже направляюсь к монастырю.

— Ну, значит, дальше пойдем вместе. Если ты не возражаешь.

Я переглянулся с Пугалом и кивнул:

— Не возражаю. Вдвоем веселее. Видел ли ты еще людей поблизости?

— Вчера. Пастуха с отарой, на соседнем склоне. Было далеко, и я не услышал, что он мне кричал через ущелье. Что ты забыл у каликвецев?

Этот паломник, как видно, привык брать быка за рога.

— Ищу своего друга, который пропал в горах.

— Он тоже страж? — Вопрос прозвучал, но в карих глазах не возникло ни капли интереса.

— Да. А зачем тебе монахи?

— Не мне. Это меня пригласили. Я знаю древние языки, а в библиотеке Дорч-ган-Тойна есть несколько книг, которые никак не поддаются переводу.

— Паломник-переводчик. Необычно.

— Для цыгана, ты хочешь сказать? — усмехнулся он. — Я был достаточно умен, чтобы учиться. А плащ паломника купил у старьевщика. Он теплый.

Его история была вполне убедительной. Особенно если не думать о случайности встречи, о том, что он далековато зашел, прежде чем понял, что заблудился, и о том, что его глаза мне не очень нравились. Взгляд у этого человека был слишком бесстрастный и равнодушный.

Не стоило забывать, что где-то в горах бродит ругару, который может быть не только чудовищем, но и человеком…

Мой спутник оказался немногословен. Он пошел первым, двигаясь широкими шагами, переставляя посох и сгорбив плечи. До следующего привала мы не разговаривали.

— Скоро самая сложная часть пути, — сказал Роман, положив свой посох поперек колен. — Река падает с отвесной скалы почти на сто ярдов. А подъем в виде каменных ступеней. Так что выбрось все, что может тебе помешать, страж.

— Что, например? — спросил я, уже зная ответ.

— Арбалет. Он тяжелый, а толку от него чуть. Здесь нет ни медведей, ни волков, ни барсов, ни людей. Не от кого защищаться.

— Зато встречается птица, которая может стать неплохим ужином. Так что не думаю, что это мудро — оставлять оружие.

Он пожал плечами:

— Как хочешь.

— Я все больше и больше не люблю цыган, — заявил Проповедник. — Шуко сумасшедший, а этот еще и странный какой-то. Не поймешь его.

Я старался беречь дыхание, но все равно подъем оказался не из легких. Цыган был точно двужильный, он даже не вспотел. Шагал вперед, словно одержимый демоном, и не выказывал никаких признаков усталости. К водопаду мы пришли через час после разговора об арбалете. Река срывалась с широкого карниза и падала вниз с ревом обезумевшей от крови толпы.

— Нам туда, — сказал Роман, указав наверх. — Там начинается плато и луга. По ступеням.

«Ступенями» он назвал каменные выемки, каскадами поднимавшиеся по базальтовой скале. Они были мокрыми, скользкими и совершенно не обнадеживали. У Проповедника эта дорога и вовсе вызвала сомнения:

— А нет ли другого пути?

Я не стал ему отвечать, посмотрел, как Пугало вошло в водопад и скрылось за ним, подтянул лямки рюкзака, чтобы он как можно меньше болтался на спине и не смещал мой центр тяжести.

Чем выше мы поднимались, тем сложнее становилось. Я перестал доверять только ногам и начал ползти вверх на четвереньках, цепляясь пальцами за мокрые, холодные камни. Роман двигался прямо надо мной, тем же самым способом, что и я. Посох он забросил себе за спину, соорудив из ремня петлю и надежно зафиксировав его рядом с котомкой. Иногда он оборачивался, проверяя, не отстал ли я, ловил мой взгляд, одобрительно кивал и вновь продолжал подъем.

Потом мы спугнули двух топлян. Они сидели на сильно выдающейся вперед ступени и наслаждались водными брызгами, падающими на них сверху. Заметив нас, речные жители зло сверкнули ярко-голубыми глазами, скользнули ужами, блеснув тусклой серебристой чешуей, и спрыгнули в поток.

Быть может, оттого что мы их рассердили, а может, из-за досадной случайности и моей неосторожности за десять ярдов до конца подъема моя левая нога скользнула по камню, и я потерял равновесие.

Впечатление было такое, словно кто-то невидимый изо всех сил дернул меня за рюкзак. Я опасно отклонился назад, замахал руками, стараясь восстановить хрупкий баланс между собой и скалой.

Испугаться не успел. Лишь отметил краем сознания, что у Проповедника лицо перекошено от ужаса, а падать мне никак не меньше девяноста ярдов.

И в этот момент смуглые пальцы цепко схватили меня за правое запястье, дернули вперед, вырывая из распахнутой, голодной пасти бездны.

— Спасибо, — отдышавшись, сказал я.

Роман прочитал слово по моим губам и наклонился к уху, прокричав:

— Говорил же я! Брось арбалет!

И полез вверх. Когда я закончил подъем и оказался на пологом гребне, цыган ждал меня, а рядом с ним сидело Пугало, безучастно швыряя вниз камешки.

— Тебе надо отдохнуть или идем дальше? — спросил мой спутник.

— Мне нужна минута, — ответил я. — Еще раз спасибо за помощь.

— Не за что, страж.

— Я ненароком рассмотрел твое кольцо, когда ты протянул руку.

Он только усмехнулся.

— Три пятиконечных звезды по ободу. Уполномоченный церковный легат.

— Сложно поверить, что такой, как я, служит церкви? — спросил он.

— Мой друг — страж. И он тоже цыган. И той же веры, что ты и я. Так что поверить легко. Значит, ты не разбираешься в древних языках?

— Я не врал тебе, Людвиг ван Нормайенн. В языках я разбираюсь прекрасно. И иду в монастырь ради его библиотеки.

— Не помню, чтобы называл тебе свое полное имя, Роман.

— В этом нет нужды. Я помню тебя. Видел в Вионе с отцом Мартом, когда на кардинала Урбана устроили покушение. Я служу его высокопреосвященству, так что в курсе того дела.

— Личный легат кардинала Урбана? — удивился я.

— Мир тесен, страж. А люди, которые занимаются похожим ремеслом, имеют такую особенность — пересекаться даже в глуши. Ну, что? Теперь идем?


Деревья остались внизу. Здесь рос только чахлый кустарник и короткая трава. Куда ни кинь взгляд, вокруг на склонах расположились луга, то и дело перемежающиеся каменными скоплениями. Мы шагали по хребту, по удобной прямой тропе, во сто крат легче той, которой я шел в прошлые дни.

Мы были в самом сердце Хрустальных гор. И центральный хребет — белая стена — протянулся с севера на юг. Справа от нас небо пронзал Зуб Холода, слева огромным сахарным холмом, к вечеру укрывающимся алыми облаками, точно периной, вздымалась Монте-Роза.

— Мы где-то в трех тысячах ярдов над морем, — сказал Роман, хватая ртом воздух. — А эта красавица поднимается на все семь. Если не больше. Туда пока не залез ни один человек.

— Там нечего делать, — ответил я ему. — Лишь снег, лед да духи мороза. Они не любят людей.

У меня немного болела голова, и при быстрой ходьбе начиналась одышка, но в целом я чувствовал себя не так уж и плохо. Горрграт на полторы тысячи ярдов выше, я видел его уже отсюда, хотя идти до него еще около трех с половиной лиг. Он располагался на западном отроге Монте-Розы, сжатый с одной стороны ее снежной величественной вершиной, а с другой — более низкой горой, отсюда напоминающей поседевшую улитку.

Сейчас было раннее утро, и из-за восходящего солнца снежный хребет походил на хагжитский шербет — был нежно-розового оттенка. Внизу, в долинах, лежали облака. Это было нереальное зрелище. Мы словно парили над миром, и дорога, по которой шли, все больше и больше приближала нас к ледникам. Я уже видел их сползающие с гор бело-голубые языки, мерцавшие на солнце, точно холодное пламя.

Ветер пах яркой свежестью и в то же время терпким левкоем, то успокаивался, то вновь начинал носиться по лугам и склонам с игривой беспечностью щенка. Я зарядил арбалет под удивленным взглядом цыгана.

— Решил заняться охотой, страж?

— Несколько дней назад я встретил иных существ. Они сказали, что где-то здесь живет ругару.

— Ты им веришь?

— Им незачем было врать.

— Ругару?! — возопил Проповедник. — Чертов оборотень, прости Господи! И ты говоришь об этом только сейчас?!

Мне пришлось проигнорировать его.

— Ты не спешил поделиться со мной этой информацией, — сказал Роман.

— Ругару мог оказаться и ты. Пока я не увидел кольцо, не был уверен в том, что передо мной не оборотень.

— Людвиг, я оскорблен! Мне-то ты мог сказать сразу! Пугало же ведь знало! По роже его вижу, что знало! Какое преступное наплевательство! — между тем продолжал распаляться Проповедник. — А еще друг называется!

— Вполне разумно, — рассмеялся легат кардинала. — Вот только ты не подумал, что кольцо я мог снять с какого-нибудь путника, а потом сочинить всю эту историю?

— Бесстыдство! — Проповедник, взмахивая руками, удалялся. — Какому-то цыгану заблудшему рассказал, а мне — нет!

Я проводил его сутулую фигуру взглядом, затем повернулся к Роману:

— Кольцо и одежда — возможно. Но история с Вионом — сомнительно. К тому же сейчас полнолуние, и ночью я не заметил, чтобы ты обрастал шерстью.

Он вновь рассмеялся и сказал:

— Ну, надеюсь, что тебя все-таки обманули. Встречаться с тварями ночи не входит в мои планы.

К вечеру мы подошли к плато, заросшему замшелыми каменными грибами. Здесь выл пронзительный холодный ветер. На склоны опустился туман, вязкий и влажный, застилающий глаза, лезущий в рот, пахнущий едкой пряной травой и заманивающий к пропастям, которых вокруг тропы было великое множество. Вернувшийся Проповедник, все еще обиженный, ворчал, что темнеет и пора делать привал.

— Надо остановиться, — согласился я. — Или костей не соберем.

Роман подул на ладонь, и вокруг нас закружились какие-то насекомые, излучавшие ярко-желтый огонь, свет которого разогнал туман, отразился от шершавых поверхностей каменных грибов.

— Мать-заступница! Святой Коломан и все его мучители! Это не церковная магия! — подпрыгнул Проповедник.

Пугало остановилось да пригляделось к моему спутнику получше.

— Церковный легат, знающий древние языки, да еще и колдун к тому же. На службе у кардинала Урбана. Ты полон сюрпризов, Роман.

— Как и ты, Людвиг, — вернул он мне комплимент. — Его высокопреосвященство несколько раз говорил о тебе и твоих друзьях.

Мне это не слишком понравилось, но я сказал:

— Надеюсь, только хорошее.

— Кардинал помнит, кому он обязан жизнью, когда был еще епископом. А это, — небрежный кивок в сторону летающих насекомых, — всего лишь детские шалости. Уверен, что другие колдуны, которых ты, вне всякого сомнения, знаешь, способны на гораздо большее.

— Людвиг, спроси, есть ли у него патент? — подал «идею» Проповедник и тут же смутился, поняв, что сморозил несусветную чушь.

Разумеется, у легата кардинала должен быть патент Церкви, разрешающий заниматься волшебством.

— Не буду спорить, — ответил я цыгану. — Но люди твоей профессии обычно пользуются церковной магией, а не той, что считается темной.

— Только истинно верующий, свято отдающий себя всего Господу, способен на чистое, не запятнанное пороком волшебство. Я слишком слаб духом и полон сомнений, для того чтобы Господь проявил ко мне милость и наградил таким даром. Но и тот, что есть у меня, верно служит Церкви и Господу. Тебя это смущает?

— Меня давно уже ничто не смущает.

Он усмехнулся:

— Да, стражи порой не гнушаются пользоваться услугами тех, кого иные считают запятнанными. Ваши цели оправдывают те средства, которые вы используете для сражений с темными душами. Я готов это понять.

Он пошел вперед, освещая мрачную дорогу, и я поспешил за ним, не желая оставаться в тумане, который охотящейся кошкой следовал за нами, держась границы круга света.

— Ты собираешься не останавливаться всю ночь? — Я не убирал рук с арбалета.

— Ниже есть землянка, где летом иногда живут пастухи. Заночуем под крышей и с комфортом.

— Как далеко?

— Пока мы, точно святые, шествуем среди облаков, ничего конкретного сказать не могу. Часа полтора ходу.

Эти полтора часа были удивительно длинными, и я вздохнул с облегчением, когда мы начали спуск с плато.

Черная проворная тень спрыгнула с вершины каменного гриба. Я, будучи настороже, крикнул, предупреждая Романа. Вскинул арбалет.

Косматая туша с длинной зубастой мордой в один прыжок оказалась передо мной. Колючей голодной злобой сверкнули золотистые глаза. Но он не бросился на меня — внезапно извернувшись всем телом, взмыл в воздух и прыгнул на цыгана.

Клацнули страшные челюсти, тут же облако сияющих насекомых взорвалось, их прозрачные крылышки разлетелись в стороны, упав на землю точно снежинки, а ругару проехал по земле добрый десяток ярдов, сильно ударившись боком о камень. Проповедник верещал, чтобы я немедленно бежал и спасался, но я даже не подумал об этом.

Цыган стоял на коленях, оборотень, отброшенный магией, вставал на четвереньки, оглушенный атакой. Я прицелился, выстрелил и попал, судя по тому, как взвыл нападавший. Он встал на задние ноги, повернул ко мне оскаленную морду, но цыган швырнул с открытой ладони нечто чернильно-черное, и ругару снова прыгнул, но теперь уже не на нас, а во мрак, подальше от колдовства.

— Господи спаси! Господи спаси! Господи спаси! — молился Проповедник.

Пугало молитвы не жаловало, поэтому просто наблюдало за всем происходящим со стороны и, судя по его виду, было крайне довольно случившейся скоротечной схваткой.

Первым делом я перезарядил арбалет, а затем уже бросился к цыгану. Тот больше не стоял на коленях, а лежал на спине. Его грудь тяжело вздымалась.

— Ты цел?

Крылышки, лежавшие на земле, гасли, вокруг разлилась тьма, со всех сторон подступил туман, и разглядеть хоть что-то, когда сердце стучит у самого горла, а разгоряченная кровь шумит в ушах, было не так уж и просто.

— Сейчас, — сказал Роман, и в воздухе закружился всего лишь один волшебный светлячок. На этот раз горел он гораздо более тускло, чем прежде. Бледного света едва хватило для того, чтобы рассмотреть все хорошенько.

— Казни хагжитские! — за всех нас произнес Проповедник.

Пугало подошло поближе, чтобы лучше разглядеть окровавленное плечо цыгана. Оно было все изодрано зубами, текла кровь.

— Плохи мои дела, страж, — сказал легат кардинала.

Я достал из рюкзака чистую тряпку, залил рану бальзамом, который оставался у меня еще с тех пор, когда лечили Карла, и взялся за перевязку как раз в тот момент, когда Роман потерял сознание.

— Зачем ты это делаешь? — удивился Проповедник. — Не милосерднее ли убить его?

— Что-то не совмещаются у меня в сознании эти два слова — милосердие и убийство. Будь добр, оставь дурные советы при себе, — не прекращая своих действий, отозвался я.

— Приглуши жалость и включи рассудок, Людвиг. Его цапнул ругару. Это все равно что укус ядовитой гадины. Он не переживет ночи и умрет в мучениях. Господь…

— Не давал мне указания убивать человека. Если ему надо, то он сделает это сам. Не сомневайся. У окулла тоже был смертельный яд, но я до сих пор жив.

— Тебя лечила София. И ты тогда умер, если помнишь.

Я бросил рюкзак и котомку цыгана, также оставил арбалет и с трудом взвалил раненого себе на плечи. Он был гораздо легче меня, но все равно тащить его на высоте оказалось не просто.

— Что ты задумал? — поинтересовался старый пеликан.

— Дойти до пастушьей землянки. Она где-то близко.

— А если ругару вернется, пока ты прешь цыгана на закорках?

— Значит, будет не один мертвец, а два.

Я сделал шаг, и, по счастью, светлячок послушно полетел рядом, освещая путь. Пастушья землянка — торчащая над травой крыша из хвороста и низенькая дверь — появилась справа от тропы спустя триста непростых шагов. Низкий потолок, одно оконце, одна лавка, старый очаг и сильный запах сухих трав — чабреца, душицы и зверобоя.

Неизвестный пастух оставил в углу какое-то количество дров, которые поднял снизу, оттуда, где росли деревья. Я разжег огонь, осмотрел повязку. Она намокла от крови, так что я заменил ее, вновь залив разорванные мышцы бальзамом.

Я потрогал лоб Романа, он был ледяной. Поднял веко, но зрачок не реагировал на свет, был большим и неестественно-черным.

— Плохо дело, Людвиг. Быть может, мне помолиться за него?

— Молитва не помешает. Сиди с ним, читай молитву и, если хватит сил, попробуй бросить еще дров в огонь, когда тот начнет гаснуть.

— А ты куда?

— А я собираюсь принести противоядие и дать ему пожить еще немного.

— Противоядие от укуса оборотня?! Откуда ты о нем знаешь?

— Мне рассказывала Гертруда.

— Она ведьма.

— Скажи что-то новое.

— Где-то там, во мраке, тебя поджидает чудовище.

— Нет времени пререкаться с тобой, дружище.

Я вышел на улицу, и светящееся насекомое полетело за мной, словно чувствуя, что я пытаюсь помочь его хозяину. Пугало увязалось следом. Я не возражал. Пускай в большинстве своем оно не помощник и предпочитало быть наблюдателем, но порой его компания оказывалась не лишней.

Если честно, я боялся, что ругару вернется. Что он прячется где-то за камнями и ждет меня. Но страх — дурное чувство. Я приглушил его и довольно быстро оказался там, где на нас напали. Рюкзак закинул на плечи, котомку решил забрать на обратном пути. Арбалет валялся на земле. Осмотревшись, я нашел следы больших лап, пошел по ним и через пять шагов увидел темную кровь на лишайнике. А еще несколько минут спустя, в цирке, образованном несколькими горными склонами, наткнулся на ругару.

Он лежал за камнями, его бок тяжело вздымался, и, когда я подошел достаточно близко, страшная морда повернулась в мою сторону.

— Я думал, что ты с нами, кровь Темнолесья, — просипел он.

Я посмотрел в тускнеющие золотые глаза и ответил:

— С вами. Пока вы не трогаете людей.

Теперь было понятно, почему он не напал на меня — почувствовал магию Софии. Иные существа, тот же визаган, ненавидящий людей, не желают убивать то волшебство, которое невольно живет во мне. Это вновь спасло меня сегодня.

И убило оборотня. А возможно, и Романа.

Насмешка судьбы. Не иначе.

Его лапы конвульсивно дернулись, корябая страшными когтями камни, и через две неполные минуты он умер. Огромное лохматое тело стало истончаться, таять, словно лед, оказавшийся на жарком солнце. Шерсть превращалась в серую дымку, лапы укорачивались, морда становилась плоской. Кости хрустели, двигались, меняли свое положение, и вот среди холодных камней, в тумане, уже был не страшный оборотень, а исхудавший немолодой мужчина с черными как ночь волосами и искаженным от боли уродливым лицом. Арбалетный болт, под углом торчавший у него над правой ключицей, не оставлял сомнений в причине смерти.

Пугало подошло к телу, ткнуло носком дырявого ботинка, пожало плечами. Мол, ничего интересного. Вопросительно посмотрело на меня.

Я взял мертвеца за плечо, перевернул на спину, достал кинжал. Сомнений у меня не было. Я знал, для чего это делаю.

Разрез от горла вниз, до самого живота. Затем два поперечных. Кровь, потекшая из ран, дымилась на холоде, вокруг запахло железом и плотью. Я не останавливался, пока не обнажил ребра и грудину.

Пугало дышало мне в затылок, и его едва не потряхивало от восторга из-за того, что я устроил тут мясную лавку.

— Мне нужен твой серп, — сказал я ему. — Он режет кость лучше, чем мой клинок.

Кажется, в этот момент мой авторитет у Пугала возрос до небес. Оно едва не пустилось в пляс и протянуло мне свое страшное оружие.

Я впервые держал его серп в руке. С виду очень простой предмет — истертая деревянная рукоятка, полоса изогнутого металла, оточенного до бритвенной остроты. Но стоило присмотреться, заглянуть чуть глубже, за призрачную основу, чтобы увидеть, какая сила и мощь заключена в оружии.

Я провел острым лезвием у грудины, и ребра, точно бумага, не выдерживали этих прикосновений — срезались без всякого усилия. Мне не составило труда вскрыть грудную клетку и извлечь сердце.

Пугало было зачаровано действием, словно морской разбойник, на глазах у которого из пучины подняли затонувшие сокровища.

Как и кровь, сердце на холоде дымилось. Я вернул одушевленному серп. Тот благоговейно принял его, не спеша убирать за пояс, наблюдая, как тягучие капли медленно стекают по лезвию и падают в лишайник.

Дорога обратно, как мне показалось, заняла довольно много времени. Пугало не отставало ни на шаг, бежало за мной едва ли не вприпрыжку. Оно чувствовало, что это еще не конец.

Когда я ввалился в пастушью землянку, ничего не изменилось. Костер еще не прогорел, Проповедник читал молитву, Роман метался в горячке.

— О, Боже мой! — воскликнул старый пеликан, увидев мои руки. — Ты ранен?! Господь Всемогущий! Что это?!

Я положил человеческое сердце на пол, сказав:

— Ругару мертв. Так что это ему больше ни к чему.

Пока Проповедник потрясенно разевал рот, переводя взгляд с моего трофея на меня, я быстро обшарил землянку, ища какую-нибудь крупную емкость, но нашел лишь глиняную кружку.

— Ладно. И это сойдет. — Я направился к протекавшему поблизости ручью, набрал воды, поднял с земли первый попавшийся камень. Вернулся, взялся за кочергу и сгреб угли.

— Что ты собираешься делать?

— Сварить противоядие от слюны оборотня. Чтобы цыган выжил.

— И для этого тебе нужно сердце?

— Сердце ругару, который укусил. Кровь человека, которого укусили. Кровь человека, которого не кусали. Еще вот булыжник.

— Ты извлек органы из мертвеца! Это некромантия!

— Скорее старые крестьянские обряды. Ругару кусали людей и прежде. И те нашли способ, как выжить.

— Инквизиция…

— Инквизиция далеко. Церковь разрешает врачам вскрывать трупы, если это на пользу. Считай меня врачом, а его больным, которому срочно требуется помощь. — Я полоснул кинжалом по большому пальцу на руке цыгана, выдавил в воду несколько капель крови. Затем капнул своей, поставил кружку на угли и начал резать сердце.

Пугало наблюдало и облизывалось. У Проповедника был такой вид, словно его в любой момент могло стошнить.

— Я знал, что твоя ведьма научит тебя дурному, — простонал он.

— Если ты будешь досаждать мне, я попрошу Пугало выбросить тебя вон, — прорычал я, продолжая заниматься этой отвратительной готовкой. — Если я ошибусь, то второго сердца ругару у меня поблизости нет. Не мешай.

— Все не влезет в кружку.

— Все мне и не нужно.

Я закончил нарезать куски, проверил воду, она как раз начинала закипать. Нужных слов, которые обычно произносят колдуны, готовя зелья, я не знал, так что понадеялся на то, что слова менее важны, чем ингредиенты.

Когда вода закипела, я положил в кружку несколько частей сердца, остальное бросил на угли. Запахло жареным мясом, по комнате пополз дым, и Пугало ловило этот аромат человечины, словно грешник, внезапно дорвавшийся до цветов, растущих в райском саду.

Я вышел на улицу, оставив дверь открытой, сходил к ручью и хорошенько вымыл руки ледяной водой. Проповедник подошел ко мне, откашлялся и сухо произнес:

— Даже если он будет спасен от яда, то его душа…

— Слушай, не говори ерунду. Это болезнь. С его душой ничего не будет, уж можешь поверить специалисту по темным душам.

— Все равно. Если ты спасешь его, то в нем будет жить зверь.

— Я в курсе.

— И ты откроешь дорогу в мир для оборотня?! Иного существа?!

Я вздохнул:

— Иные существа не всегда зло. Одно я знаю — у меня есть возможность спасти жизнь. И я не дам ей пропасть.

— Буду надеяться, что сейчас тобой руководит Господь, а не кто-то другой, — сдался он. — Пугало-то точно надолго запомнит эту ночь. Еще немного, и оно заговорит от восторга.

Мы вместе вернулись обратно. Цыган был очень плох, но кровь из раны сочиться перестала. Зелье я продержал на огне довольно долго, то и дело снимая его, как только оно начинало закипать, остужал и ставил на угли снова. Затем, когда оно было готово, что подтверждала бледно-голубая пена, кинул в кружку камень.

— Все, — наконец сказал я.

— И что теперь? — откликнулся Проповедник, неодобрительно следя за всеми манипуляциями.

— Теперь, как только отвар остынет, я напою цыгана.

— А булыжник для чего?

— Его следует положить на рану, чтобы он вытягивал и впитывал в себя яд.

— Ты действительно веришь, что это спасет его?

— Ответ ты узнаешь через несколько часов.

Я оказался прав. Когда ночь подходила к концу, Роман перестал метаться в горячке и его дыхание стало ровным.

Я перевернул лежащий на его ране камень, который с одной стороны потрескался и начал крошиться. Затем бесцеремонно залез в котомку цыгана, без всякого аппетита съел сухарь и кусок грудинки. Только потому, что надо было поесть.

— Судя по всему, он выживет. Поздравляю, Людвиг. Твоя ведьма знает свое дело, а в мире появился еще один оборотень. Вот только разве это жизнь? Быть оборотнем?

— Дышать, мыслить, чувствовать? Думаю, что да. Это жизнь. У каждого из нас свои изъяны, но лучше существовать с ними, чем лежать в могиле.

На это ему возразить было нечего.


Утром Роман так и не проснулся. Я подхватил арбалет и ушел на охоту. Повезло мне лишь через несколько часов, когда я заметил стадо горных коз, лазающих по скалистому склону. Я подстрелил ближайшую ко мне, еще не старую, с буро-рыжей шерстью, но всего лишь ранил. Она скакнула в сторону, не удержалась на карнизе и рухнула с обрыва вниз, тогда как все остальное стадо резвыми прыжками унеслось вверх, на недоступную человеку вершину.

Мне потребовался еще час, чтобы найти спуск, добраться до козы и освежевать ее. Когда я вернулся с тушей домой, Роман сидел, укрывшись моим одеялом, и жадно пил воду, которую я для него оставил. Его колотил озноб, а глаза были ярко-золотистые и совсем не человеческие.

— Он уже час такой, — сообщил Проповедник, забившийся в противоположный угол, словно цыган мог причинить ему какое-то зло.

— И кто из нас полон сюрпризов, ван Нормайенн? — спросил Роман, ставя опустевшую кружку на пол. — Уж чего я не ожидал, так это что страж способен сварить «Волчью сладость».

— У меня были хорошие учителя, — ответил я, сбрасывая с плеча добычу.

— Передавай им мою благодарность. Какие слова ты произнес над зельем?

— Никаких.

— То-то мне так хреново. Но это лучше, чем если бы ты превратил варево в молоко или случайно вызвал какого-нибудь демона. С последствиями я справлюсь.

— Еще воды?

Он облизал языком потрескавшиеся губы:

— Да. И мяса. Сырого. Пока я не захлебнулся слюной.

Я отрезал для него козлиное бедро, взял кружку, наполнил в ручье. Когда вернулся, Роман рвал зубами мясо, стараясь пережевывать его не торопясь и не глотать кусками. Вид у него был немного страшноватый и безумный, особенно с окровавленным ртом, но меня смутить этим было сложно. Я успел повидать куда более страшные вещи.

— Трансформация требует много сил. Мой организм перестраивается. Извини, если со стороны это выглядит очень уж отвратительно, — сказал он, когда в его руках осталась лишь кость.

— Я предполагал, что ты проснешься голодным. Как твое плечо? Мышцы были сильно разорваны.

— На мне заживает как… на собаке. Видно, Господь не зря пересек наши дороги. — Он поплотнее закутался в одеяло, вытянул ноги в стоптанных сапогах. — Я хотел попросить тебя убить меня, но потерял сознание. Хорошо, что не успел.

— Ну, по крайней мере, ты не держишь на меня зла за то, что я тебя вылечил.

— И за то, что я теперь не совсем человек? — Он сверкнул усмешкой, и мне показалось, что его зубы несколько острее, чем были день назад. — Жизнь слишком дорога, чтобы отказываться от такого подарка. Моя… болезнь займет дней пять, может быть, неделю. Затем я буду таким же, как всегда. Человеком. Потому что меня не прельщает бегать по пустошам в чем мать родила, воровать овец и выть на луну.

— Тебя не пугает звериная сущность?

— Нет. С любым зверем можно справиться. Пожалуй, следующую порцию мяса я бы съел зажаренную. Если это не сложно для тебя.

Я стал разводить костер, а он между тем продолжил, глядя сквозь Пугало:

— Зверя можно подчинить и воспитать. Я не страшусь этого и смогу жить с новым «я».

— Предпочитаешь смотреть на жизнь положительно?

— Обычно нет. Но готов получить несколько плюсов из той неприятности, что со мной случилась. В моей работе они пригодятся.

— В работе знатока древних книг или легата кардинала?

Он хмыкнул, следя за тем, как я вожусь с мясом:

— Церковь принимает в свое лоно всех, кто готов уверовать и быть с Христом. Даже таких чудовищ, как теперь я.

— Спешу тебя разочаровать, — сказал я. — Тебя вряд ли можно назвать чудовищем, Роман. Я хорошо знаком с ними. И некоторые из них когда-то были людьми.

— Ты о темных душах?

Я посмотрел на Пугало, на Проповедника:

— И о тех, кто еще не стал ими. Больше всего чудовищ не среди ругару, старг или боздуханов, а среди нашего племени. Хуже людей я пока никого не встречал.

— Я обдумаю твои слова на досуге, страж, — серьезно сказал он.

Он еще раз поел, а затем вновь заснул на несколько часов.

Пугалу стало скучно, оно вытащило из кармана кость ругару, взятую в качестве сувенира, и стало серпом что-то вырезать.

Я принес еще воды, затем зажарил все мясо, чтобы оно не пропало.

— Когда ты собираешься уходить, Людвиг? — Проповедник, все это время гулявший по склонам и любовавшийся Монте-Розой, сверкающей снежной шапкой на фоне яркого неба, вернулся и заглянул в землянку.

— Уйду, как только ему станет лучше и его можно будет оставить.

— С кем ты разговариваешь? — Цыган уже не спал и смотрел на меня золотистыми глазами.

— Со светлой душой.

— Хм. Забавно смотреть, как человек общается с невидимым собеседником. Если эта душа предлагает тебе уйти, то я, пожалуй, встану на ее сторону.

— Почему?

— Ты и так достаточно со мной повозился. Мне уже гораздо лучше, силы очень быстро возвращаются. Через два дня луна пойдет на убыль, а пока находиться рядом со мной не слишком разумно. Я буду занят войной со зверем и не хотел бы, чтобы ты пострадал ненароком. Так что, если тебя ничто не держит, лучше уходи. До Дорч-ган-Тойна отсюда полтора — два дня пути. Вверх, где на нас напал ругару, и по хребту в сторону Монте-Розы.

— Хорошо, — к огромному облегчению Проповедника сказал я. — Если ты уверен, что справишься в одиночку, я отправлюсь своей дорогой.

— Уверен.

Он следил за тем, как я собираю вещи. Одеяло я оставил ему, как и всю еду. Затянул тесемки рюкзака, закинул его на плечи.

— Пора прощаться.

Мы пожали друг другу руки.

— Теперь я понимаю, что в тебе есть такого, чего нет во мне, страж. — В его золотистых глазах бесновалось пламя. — Почему оборотень бросился на меня, а не на тебя. Чувствую это в твоей крови, но не знаю его названия…

Кровь Темнолесья. Изначальная магия всех иных существ. Я ничего не сказал ему на это, и он спросил:

— Знаешь, как с волкодлаками поступают в моем народе? Их давят лошадьми или закапывают живьем. Не важно, что ты не хотел становиться зверем. Ты проклят навеки и бесчестишь семью. Любой из твоих родственников считает правильным прикончить тебя. То, что ты сделал для меня, — не сделал бы никто из моей семьи. И я этого не забуду.

— Ты уже можешь помочь. — Мне пришла в голову мысль, которая должна была появиться гораздо раньше. — Что мне следует сделать, если я хочу узнать, с кем общался человек из табора в определенном месте?

Он ничем не показал своего удивления:

— Поговорить с кем-нибудь из табора. Там все на виду, и нет никаких тайн.

— А если ни табора, ни этого человека больше нет в живых?

— Даже так? — Он задумчиво потянул себя за указательный палец правой руки. — Тогда я бы поговорил с кем-нибудь из осведомителей инквизиции.

— Со стукачами?

Цыган поморщился:

— Стукачи, страж, это те, кто во время исповеди рассказывают своему духовному отцу что-нибудь о соседях. Осведомители не мелют сказки из зависти или для того, чтобы очернить знакомого. Это профессионалы, собирающие ценную информацию и следящие за неблагожелательными для веры лицами, которым требуется надзор, но им пока еще рано предстать перед инквизицией. Например, есть те, кто всегда наблюдают за цыганским табором. Попробуй найти такого и задать ему вопрос. Быть может, тебе повезет.

Он подал интересную идею, а когда я уже брался за дверную ручку, цыган окликнул меня:

— Твой друг. Давно он пропал?

— Очень давно. Ты что-то знаешь об этом?

— Вчера бы я сказал, что нет. Но сегодня обстоятельства изменились. — Смех у него был безрадостным. — Быть может, это никак не связано… Лет девять, а может, и все двенадцать назад, точно не помню, монахи нашли недалеко от монастыря два тела. Оба мертвеца, по слухам, из Ордена Праведности. Вы, стражи, не слишком их любите. Быть может, твой друг что-то не поделил с ними.

— Быть может… — задумчиво протянул я. — Что-то еще?

— Всего лишь один совет. Расспрашивай каликвецев с осторожностью. Мало ли куда заведут тебя вопросы. Порой они могут быть опаснее зубов ругару.


— Зачем ворошить далекое прошлое? Я не понимаю. Ты думаешь, если с тобой что-то случится, Гертруда этому обрадуется?

— Ты изумляешь меня, Проповедник. В кои-то веки назвать Геру не ведьмой и использовать ее имя в качестве аргумента. Несвойственный для тебя ход.

— Просто я исчерпал другие свои козыри. — Он хмуро поправил врезавшийся в шею белый воротничок. — Я чую, что ничего хорошего в Дорч-ган-Тойне ты не найдешь. Монастыри ничуть не лучше тюрем. И в тех и в других без следа исчезло достаточно большое количество людей. Я соглашусь с цыганом — не те вопросы не тем людям могут привести к очень печальным последствиям.

— Я в курсе. Спасибо.

— Ты только обещаешь. А сам лезешь то к маркграфу Валентину, то еще к какой-нибудь, прости Господи, дряни. Все только и ждут, когда тебя можно будет прикончить.

— Твоя забота и беспокойство за мою жизнь очень меня трогают. Но не сгущай краски. Лучше подумай о том, что здесь забыли законники?

— Какую-нибудь мерзость.

Пугало серьезно кивнуло, одобряя эту версию. Орден Праведности находился у него на первом месте среди личных врагов.

— И дорога этих двоих привела их в монастырь каликвецев.

— Троих, Людвиг. Троих. Ты забыл о Гансе. Он тоже пришел туда в то же время, что и они.

— Роман не сказал, когда точно нашли тела. Так что это всего лишь теория, — покачал я головой.

— Даже мой проломленный висок чует, что она верна. Это похоже на тупой анекдот: собрались как-то вместе страж, законник и клирик…

— Умоляю, избавь меня от кабацких шуточек!

— Как хочешь. Но я буду ее придерживаться. Что Ганс не поделил с Орденом? Остается понять причину ссоры.

Я приложил ладонь козырьком, рассматривая открывающуюся впереди дорогу:

— Тысячи причин. И ни одной.

Я шел вдоль Юрденмейда, лежащего на двести ярдов ниже тропы. Он спускался со склона Монте-Розы и огромной серо-белой тушей полз по ложбине, которую пропахал своим телом в базальте — в долинах превращаясь в бирюзовые речные потоки.

Ледник был ребристый, с множеством трещин, в некоторых мерцала синяя талая вода. Стоило облакам закрыть солнце, как лед становился серым и казался грязным, шершавым и очень неприветливым. Но едва яркие лучи касались его, оживал, вспыхивал ярко-голубым и блестел ослепительно-белым. Порой он стонал, и раздавался приглушенный расстоянием звук, словно ломается сухая ветка, — это появлялись новые трещины. Кое-где лед провалился, и из темной бездны торчали лишь сине-голубые неровные колонны, каждая высотой в тридцать ярдов.

Пугало косилось на ледник с интересом, а затем спрыгнуло со склона вниз.

— Что оно там забыло? — спросил Проповедник, впрочем не ожидая от меня ответа. — Провалится в трещину, не выберется. Они небось достают до самого ада.

— Не думаю, иначе здесь бы все растаяло, — усмехнулся я. — Но пропасть в них можно с легкостью. Иногда в расселинах находят замерзших людей, живших задолго до Христа. А в Кантонских землях, как я слышал, два года назад ледник выплюнул нескольких воинов императора Константина со штандартом их легиона.

— Дьявольская шутка все это. Кому охота лежать тысячу лет во льду, чтобы его потом отыскал какой-нибудь кретин вроде Пугала и ткнул палкой? — Он покрутил плешивой головой. — А где монастырь?

— На четыреста ярдов выше. Вон за тем уступом, где ледник делает поворот и спускается в долину.

— А Горрграт?

— Прямо перед тобой. — Я указал в нужном направлении.

Он минуту мрачно молчал, затем умоляюще произнес:

— Скажи, что ты пошутил.

— Увы. Это не шутка.

Отсюда сжатый двумя горами перевал был как на ладони. Серповидная вырезка, буква V, по краям которой спускалось два ледовых поля. Он находился на тысячу ярдов выше нас и казался таким же неприступным, как и тень Монте-Розы, укрывающая его.

— И как ты намерен туда взобраться? Отрастишь крылья? — Проповедник даже посмотрел мне за спину, на тот случай если я вдруг прячу их под курткой.

— Это старая дорога. Она начиналась от монастыря.

— Старая дорога? Часть пути придется преодолеть по леднику.

— Да. Надо будет пересечь долину по Юрденмейду. А дальше во-о-он по той каменистой тропинке. Видишь ее?

— Прекрасно вижу, — ядовито сказал он мне. — Как и ледяную шапку, нависающую над дорогой. Она размером с деревню, и если рухнет на голову, то от тебя не останется даже костей.

Я пожал плечами:

— Когда-нибудь она, конечно, упадет. Но необязательно это должно произойти в тот момент, когда рядом окажется моя голова. Меня гораздо больше беспокоит поход по леднику и скрытые трещины. Он все время движется, и дорога постоянно меняется. Я поговорю с монахами, у них должен быть на примете надежный путь.

Старый пеликан откашлялся:

— Одно радует в твоем безумном предприятии. Я не смогу умереть второй раз. Так и быть, скажу твоей ведьме, где ты помер.

Я рассмеялся:

— Очень любезно с твоей стороны, Проповедник, но не надо торопить события.

Была середина дня, солнце пекло, я даже снял куртку, несмотря на высоту, и совсем было пригрелся, как ветер сменился и подул с ледника. Разом пропали все иллюзии о том, где я нахожусь, — холодное дыхание вершин пробирало до костей. Оставалось лишь порадоваться, что к ночи я уже доберусь до монастыря.

Начался подъем, и я сосредоточился на нем, останавливаясь через каждые двадцать шагов. Ломило виски, немного немели пальцы — первые признаки того, что к этой высоте я пока не привык. По правую руку от меня, величественный в своей неприступности, высился Зуб Холода, слева лежали зеленые долины. А прямо передо мной тянулся клыкастый центральный хребет Хрустальных гор, жемчужиной которого была Монте-Роза. У ее подножия, рождаясь из ползущего со склона ледопада,[2] начинался Юрденмейд.

Монастырь каликвецев, сложенный из серого камня, выглядел несокрушимой крепостью, которая стояла возле самого ледника.

— Теперь остался лишь небольшой спуск, затем по берегу вон того озера, поворот за эту гряду, и мы на месте.

— И слава богу, — откликнулся Проповедник.

В приподнятом расположении духа мы дошли до идеально круглого озера. Сквозь прозрачную воду было видно множество длинных пожелтевших водорослей, колышущихся на мелководье. На берегу сидела компания скирров — одноглазых подземных жителей в мешковатых одеждах из козлиных шкур.

Увидев меня, они перестали громко браниться и плевать в воду. Один пихнул другого локтем, шепнул что-то на ухо.

— Эй, гладкокожий! — крикнул тот. — Порох есть? Продай!

Он встал на ноги, оказавшись на три головы ниже меня, протянул руку с четырьмя длинными пятисуставчатыми пальцами, и я увидел, что у него на ладони тускло поблескивает слиток золота приличного размера.

— У меня нет пороха.

— Тьфу ты! — сплюнул крайний скирр. — Говорил же вам, что не помощник он!

— Ну, тогда арбалет продай. — Предводитель убрал слиток за пазуху и выудил другой, поменьше.

— Вам зачем?

— Тебе-то какое дело, гладкокожий?! — подскочил тот, что плевался, но его сосед отвесил влезшему в разговор такой подзатыльник, что Плевун едва не рухнул в воду.

— Мальца у нас топлун утянул, — между тем продолжил Переговорщик. — На самое дно. Сетей нет, а камнями что кидай, что не кидай… Не прикончим. Продай арбалет, гладкокожий. Хорошую цену даю. Монахи-то иным существам не помогут, они ж важные слишком, хотя враз бы могли осушить озерцо своим волшебством.

— Эта тварь уже третьего нашего ребятенка укокошила! — поддержал собрата Подзатыльник. — Хватит уже жрать. Ну хочешь, мы тебе еще золота дадим? Или камней каких? Продай арбалет, Христом Богом прошу.

Услышав последние слова, Проповедник поперхнулся, закашлялся и перекрестился.

А я протянул арбалет и оставшиеся болты:

— Ну, раз просите… Надо мне говорить, что будет, если на людей станете охотиться?

— Не надо. — Переговорщик сцапал оружие, боясь, что я передумаю. — Монахи такого не потерпят. Враз из-под земли достанут. От них ни в какой норе не спрячешься. Не боись, нам топлуна порешить.

— Золото не нужно. — Я отказался от самородка, который они мне протянули. — Ответьте на вопросы, и будем считать, что квиты.

Они с подозрением переглянулись, и Плевун предупредил:

— Про земные сокровища не спрашивай. Гладкокожим все равно не расскажем. И про тайные тропы, чтобы тут войти, а через минуту выйти где-нибудь в Литавии, тоже.

Подзатыльник отвесил Плевуну очередную затрещину:

— Заткнись! Какие же они теперь тайные, если ты каждому проходящему о них трепать будешь!

— В глаз дам! — завопил тот. — Хватит меня по голове бить!

Но в драку не полез, так как противник был в два раза тяжелее его.

— Ладно, гладкокожий. У нашего народа правило — отвечаем только на три вопроса. Устраивает?

— Вполне. Один страж пропал в этих горах. Он мог проходить здесь. Очень давно. Больше десяти лет назад. Вы не встречались?

— Страж? А! С синим гарвиром на кинжале, как у тебя? Не, звиняй, гладкокожий. Но ваше племя тут порой шастает. Монахи, паломники, еще какие-то уроды. У них тоже бывают гарвиры. Как отличить вас друг от друга? Мы больше под землей живем, твоего гладкокожего не видали.

Все остальные кивнули, подтверждая его слова. Жаль, что они ничего не знают. Но попытаться стоило.

— Хорошо, тогда второй вопрос. Я иду к перевалу, и мне нужна надежная дорога через ледник.

— Таких нет. Трещины все время появляются в новых местах. Но если ты пойдешь не напрямик, а возьмешь за монастырем левее, когда спустишься со склона, то за водопадом, который льется у красной скалы, есть тропа. Только держись крепче. Выйдешь по ней на каменистый язык, он сократит твой путь по льду наполовину.

— Спасибо.

— Давай третий вопрос.

Больше меня ничего не интересовало, так что я сказал:

— Приберегу на потом.

— Ну как знаешь.

Я направился своей дорогой, а скирры начали новый спор, смысл которого заключался в том, каким образом им лучшего всего устроить засаду.

— Отдал арбалет за ничто. Лучше бы взял золото, Людвиг. Эта нечисть почитает за подвиг надуть человека. Они могли и соврать.

— Я склонен верить в лучшее. От куска золота толку на леднике будет немного. Информация важнее.

— Угу. — Он пнул камешек, подвернувшийся ему под ногу, но тот даже не покачнулся. — Лишь в том случае, если она правдива.

К воротам монастыря я пришел порядком уставший и оглядел высокие, покрытые зеленью бронзовые створки. Издали они казались рельефными — пока я шел, мне чудился какой-то пейзаж, но, когда оказался рядом, понял, что ошибся. Неизвестный чеканщик нанес на металл несколько сцен из библии, каждая из которых была размером в человеческий рост.

Пока Проповедник глазел на них, я взялся за висящий возле калитки молоток и постучал. Вне всякого сомнения, пока я шел, меня должны были видеть со стены, но никто не спешил распахивать передо мной двери.

Наконец загремели засовы, и маленький монах в черном одеянии, подслеповато щурясь, вышел наружу. Веревка, заменявшая ему пояс, была белой, а не алой, из чего я заключил, что он не владеет магией.

— Доброго дня тебе, путник, — скрипучим голосом поприветствовал он меня. — Долгую же дорогу ты проделал, чтобы сюда добраться. Может ли мой орден чем-то помочь тебе?

— Доброго дня, брат. Я иду к Горрграту и хочу попросить о ночлеге. А также о встрече с отцом настоятелем.

Он шмыгнул носом, разом став похожим на большую мышь:

— Мы не прогоним усталого путника и найдем для тебя лежанку и еду. Но отец настоятель не встречается со всеми, кто этого хочет. Боюсь, я не смогу осуществить эту твою просьбу.

Монах отошел в сторону, приглашая меня войти. Я так и сделал, оказавшись в просторном, мощенном камнем дворе, за которым начиналась огромная территория. Я видел дома, церковь, часовню, огороды на дальнем склоне, блестящие стеклом оранжереи и теплицы. Две величественные башни поднимались высоко над Дорч-ган-Тойном. И в них, как я слышал, каликвецы наблюдали за звездами и небесными телами.

Возле ворот несколько монахов возились с овцами, загоняя их на вечер в овчарню. А один, такой же тщедушный, как и тот, что меня встречал, но с алой веревкой на поясе, шел мимо нас, держа под мышкой несколько книг.

На бочке из-под яблок восседало Пугало. Увидев Проповедника, оно весело помахало рукой.

— Он уже тут как тут! — воскликнул старый пеликан. — Как у него это получается?!

— У меня есть причина искать встречи с отцом настоятелем, брат.

— У всех они есть. Но, прости, я и вправду не смогу помо…

Монах наконец-то увидел мой кинжал и на мгновение потерял дар речи. А затем бухнулся на колени и стал молиться.

Проповедник вытаращился на него, округлив глаза. А Пугало слезло с бочки и подошло поближе, дивясь случившемуся.

— Людвиг, с каких это пор ты стал святым Каликвием? — хихикнул старый пеликан. — Или он просто не в себе?

— Скорее всего, именно последнее, — пробормотал я.

Каликвец с книгами подошел ко мне:

— Ты из Братства?

— Да.

— Брат Инчик, оставь свою молитву на потом. Устрой стража в гостевых комнатах монастыря. А я пока сообщу брату-управителю о том, кто к нам пришел.


Брат Инчик, смешно перебирая ногами, вел меня по лестницам и коридорам. Пугало и Проповедник двумя невидимыми тенями скользили следом. Пройдя здание насквозь, мы вышли во внутренний двор рядом с одной из двух башен-обсерваторий и повернули на дальнюю тропинку, выложенную плохо отшлифованными широкими плитками, — она тянулась вдоль монастырской стены. Здесь лежал серый снег, не попадающий под солнечные лучи. Справа от нас каскадами по склону были установлены теплицы и оранжереи, в которых, несмотря на высоту и холодную погоду, зрели овощи и фрукты.

Мы стали подниматься в гору, обходя стороной жилые и хозяйственные постройки. Местная церковь была создана словно совсем иными строителями — куда более аккуратными, опытными, любящими свое дело и понимающими, что такое красота.

— Прости, что веду тебя здесь, страж, — сказал брат Инчик. — Но гостям запрещено проходить через сердце монастыря. Особенно когда старшие братья обучаются искусству.

Он говорил о магии каликвецев, той самой, что могла справиться с колдунами и демонами.

Встречавшиеся нам монахи, молчаливые, но державшиеся с большим достоинством, провожали нас взглядами. Как видно, гости сюда приходили не часто.

Брат Инчик привел меня на самую верхнюю площадку монастыря, ко второй башне-обсерватории. Здесь стоял приземистый дом с широкими окнами, деревянной крышей и красивой резной лестницей. Чуть дальше был обрыв, на его краю я увидел маленькую часовню с распахнутыми дверьми.

Я подошел к краю пропасти, посмотрел вниз, на ледник, затем прямо, на Монте-Розу. Отсюда я видел тот водопад, о котором мне рассказали скирры. Он находился в четверти лиги от монастыря, падая из-под огромной ледяной глыбы в пробитый в Юрденмейде бассейн. Тайной каменистой тропки отсюда видно не было.

Монах откашлялся, нетерпеливо дожидаясь на деревянных ступеньках приземистого дома.

— Давай посмотрим, как нас устроят, — поторопил меня Проповедник.

— «Нас»?

— Не цепляйся к словам, Людвиг, — нахмурился тот. — Это Божьи люди, они заботятся не только о путниках, но и о душах, даже если их и не видят.

Пугало скептически посмотрело на него, мол, «ну и силен же ты заливать, старина», и направилось к часовне.

Оно догнало нас в коридоре, неся в руках почти три десятка украденных свечей.

— Опять мародерствуешь, — недовольно сказал ему Проповедник.

Пугало пожало плечами. Оно считало, что от монастыря не убудет.

Комнату, которую мне предоставили, даже с натяжкой нельзя было назвать монастырской кельей. Совсем не похоже на узкий крысиный лаз с голыми стенами и холодным воздухом, куда так любят запирать себя некоторые монахи.

Просторное светлое помещение с двумя большими окнами и видом на Монте-Розу, на которой отсюда можно было пересчитать каждый камушек. Все стены были сложены из отшлифованных буковых бревен, пол каменный, стол перед окном накрыт белой кружевной скатертью, основательный камин, на большую кровать наброшена оленья шкура.

Над кроватью висело распятие.

— Это ваша комната, страж. Как только у брата-управителя появится время, он примет вас. Не ходите по монастырю в одиночку, кроме тех мест, где мы с вами были. Гостям запрещено.

— Почему вы стали молиться, когда увидели меня, брат Инчик?

— Я… я был взволнован… — Он с опаской оглянулся на дверь. — Просто взволнован.

Тщедушный монах облизал губы, наклонился ко мне и шепнул дрожащим голосом:

— Несколько лет… я молюсь о милости. Ведь его прислал Господь. В наказание за наши грехи. Мы виноваты…

Он не закончил, быстро отступил назад, опустив голову, а дверь распахнулась, и в комнату вошли несколько монахов. Один принес шерстяные одеяла, другой начал растапливать камин, остальные быстро накрыли ужин, ставя на стол тарелки и кувшины.

Брат Инчик больше не разговаривал со мной, бросился помогать сутулому товарищу возле камина, а затем вышел вместе со всеми, взглянув на меня со страхом и мольбою.

— Ты понимаешь, что происходит, Людвиг? — Проповедник хмурился.

— Нет, кроме того, что он напуган. — Я смотрел на закрывшуюся дверь.

— А другие не так уж и дрожат от страха.

— Или же просто лучше это скрывают. — Я сел за стол, тогда как Проповедник плюхнулся на мою кровать, закинул руки за голову и счастливо вздохнул:

— Спустя долгие дни пути наконец-то приличное ложе! Только твоей ведьмы тут не хватает.

— В последнее время ты что-то часто вспоминаешь Гертруду.

— Еще бы ее не вспомнить! — фыркнул он. — Стоит тебе начать совершать рискованные глупости, как мне сразу же на ум приходит твоя беловолосая подружка. Она взяла с меня слово, что я позабочусь о тебе и остановлю, если ты будешь лезть в безумные предприятия. Но, как видишь, у меня не слишком хорошо это получается.

— Я чересчур голоден, чтобы почувствовать свою вину, — сказал я и занялся ужином.

«Скромный» монашеский ужин состоял из ржаного хлеба с тыквенными семенами и изюмом, гречневой каши с ливерной колбасой, пареной моркови, свеклы и капусты, зажаренной половинки курицы, вареного картофеля с укропом, миски творога и четырех кувшинов — с молоком, медовым напитком, травяным напитком и вином.

— Кормят здесь на убой. — Проповедник приподнялся на локте, изучив угощение. — Наверное, у них есть причины так расщедриться.

— Скоро узнаем. — Я налил себе молока.

Пугало село напротив, равнодушно оглядывая еду. Людская пища никогда его не привлекала. Оно предпочитало кровь.

— Людвиг, тебе не кажется, что каликвецы несколько трусоваты для тех, кто борется с адскими порождениями? Ну если сравнивать брата Инчика с братом Курвусом, да будет он в Небесном Царстве.

Я отрезал хлеба, затем положил в тарелку каши и только после этого сказал:

— Не знаю, как сейчас, но несколько лет назад здесь жили пятьсот человек. Их намного меньше, чем в Дорч-ган-Тойне, который находится в пустошах Ньюгорта. Этот монастырь у Горрграта в основном знаменит своей библиотекой, второй по количеству редких книг после библиотеки Риапано. И из пяти сотен монахов где-то двести занимаются исключительно книгами. Переписывают, переплетают, составляют каталоги и читают те мрачные секреты, что скрыты на страницах древних фолиантов.

— А много ли тут секретов? — оживился Проповедник, обожающий всякие тайны.

— Помнишь ту книгу в белой обложке, что была у велефа?

— Прекрасно помню, как ты ее сжег.

— Говорят, раньше здесь таких было несколько. А есть книги, о которых не говорят, потому что даже не догадываются, что скрывается в монастырской библиотеке. Так вот. Двести монахов, а может, и больше, занимаются фолиантами, остальные — служители. Церковь, хор, уход за животными, пекарня, кузня, оранжереи и теплицы, ремонт зданий и водостоков, уборка. Они не сражаются с демонами, не снимают порчу, не нейтрализуют колдунов и не запечатывают адские врата. В большинстве своем они такие же люди, как ты и я.

Проповедник закудахтал, махнув рукой:

— Я не человек, а мечущаяся со скуки светлая душа. Да и ты, страж, совсем не обычный уборщик или садовник. А как же боевые монахи? Воины Церкви?

— Их и в прежние-то времена было немного. Магия — редкий дар. Он есть не у всех монахов. Думаю, таких в монастыре сейчас человек пятнадцать.

— Пятнадцать?! — Проповедник аж подпрыгнул на кровати. — Всего?!

— А что ты хотел? Все как и у нас в Братстве. Десяток, ну, может, два, опытных учителей и ученики, которые еще не достойны носить алую веревку. Их я не считаю. Все остальные в служении. Кто-то в Риапано, кто-то в разных странах. Выезжают по заданию инквизиции, сражаются с чертовщиной. Или ты думал, они просиживают задницы в монастыре?

— То есть никакой магии и чудес я не увижу?

— Ты — увидишь. Если найдешь, где учителя занимаются с учениками. А вот меня туда точно не пропустят.

Я начал ужинать, Проповедник тихонько начал напевать «Adeste fideles»,[3] а Пугало выставлять на стол свои трофеи — свечи. Я не слишком понимал, зачем они ему, но спрашивать не спешил, зная, что рано или поздно оно само все покажет.

— Людвиг, ты не хочешь ему что-нибудь сказать? — Старый пеликан прервал песню на половине.

— В смысле? — Я обгладывал куриное крыло и желал сказать лишь одно — чтобы Проповедник от меня отстал на какое-то время.

— Чтобы он перестал красть у Божьих людей.

— Читать мораль Пугалу из-за каких-то свечек? По мне, так пусть оно их хоть все украдет, лишь бы людей не трогало.

Мой ответ так понравился Пугалу, что оно протянуло мне свою костяную поделку. Это оказалось кольцо. Работа была очень изящной. Тончайшая резьба по ободку, мелкая сеточка, на которой изображены звезды и цветы. Казалось, стоит чуть нажать, и оно сломается у меня под пальцами, а быть может, растает. Словно это не кость ругару, а океанская пена, туманная дымка, нечто воздушное, невесомое и бесконечно прекрасное.

— Очень красивое. — Я уже знал, что одушевленный никогда не создает предметы без причины. — Мне оставить его у себя?

Последовал утвердительный кивок. Я пожал плечами и убрал подарок в поясную сумку.

— По его виду понятно, что оно задумало какую-то каверзу. Я бы и близко не подошел к такому подарку. Помнишь, что оно тогда смастерило из тыквы? А птичка из страницы Библии? Выбрось, пока не приключилось ничего худого.

Но я не стал его слушать, и Проповедник, поняв, что ничего не добьется, вновь запел, на этот раз громче прежнего. Я неторопливо закончил с ужином, поглядывая на Монте-Розу, вершина которой больше не тускнела в лучах заходящего солнца, а начала наливаться кроваво-красным светом.

За мной не спешили приходить. Я подбросил дров в камин, зажег имевшиеся в комнате свечи, не став трогать те, что принадлежали Пугалу.

Когда гора стала серо-синей, а на небе появились первые звезды, в комнату вошли двое монахов из числа тех, что накрывали на стол.

— Брат-управитель знает о твоем приходе, страж, — сказал один из них, когда второй собирал грязную посуду. — Он просит простить его за задержку, но сегодня вам поговорить не удастся. У него ночное бдение в церкви перед мощами святого Каликвия вместе с другими отмеченными дланью Господа братьями. Вы поговорите утром, сразу после терции[4] тебя к нему проводят.

Мне была не нужна эта задержка, уже завтра я планировал идти к перевалу, но менять устав в монастыре и что-то требовать тоже не мог. Придется ждать.

— Я планировал встретиться с отцом настоятелем, а не с братом-управителем.

— Мы все понимаем это, — смиренно склонил голову монах. — Но отец настоятель очень плох, и мы все ждем, что со дня надень Господь призовет его в райские кущи. Пока главный здесь брат-управитель. Лучше, чем он, никого у нас нет.

— Хорошо. Значит, я поговорю с ним утром. Поблагодари его за гостеприимство.

Монах взял оставшуюся часть посуды, сказав на прощанье:

— Если тебе что-то понадобится, просто выгляни в коридор и позови. Один из братьев поможет тебе в мере отпущенных ему Господом сил. Если ты захочешь помолиться, то часовня открыта для тебя.

— Благодарю. Я непременно помолюсь перед сном.

— Ха! — тут же отреагировал Проповедник. — Когда ты наконец это сделаешь, я попрошу отправить меня прямиком в рай!

— Пожалуйста, не ходи по монастырю ночью дальше часовни и заднего двора. Ты можешь потревожить братьев.

— И подглядеть их страшные секреты. — Старый пеликан был очень доволен собою.

— Обещаю, что никого не побеспокою.

Монах благодарно склонил голову и вышел, притворив за собой дверь.

— Не слишком-то они спешат тебя видеть и рассказать о страшном зле. — Проповедник демонстративно зевнул. — Возможно, это зло живет лишь в голове брата Инчика. Ну и слава богу.

— Брата Инчика, который больше не пришел, — задумчиво ответил я.

— Может, у него дела.

— Может быть. — Я надел куртку. — Пойду посмотрю на часовню.

— Эй! Эй! — всполошился Проповедник. — Мои слова о том, что после твоей вечерней молитвы я попрошусь в рай, не более чем шутка! Ты ведь не всерьез их принял, а?

— Не беспокойся об этом. Я уже давно свыкся с мыслью, что избавлюсь от тебя только после своей смерти. Ты пойдешь?

— Боюсь, твоя молитва будет слишком неуклюжа для моих ушей. Да и не хочу тебя стеснять. Иди сам.

Ни меня, ни себя, ни Пугало он не обманул. Всем было ясно, что старый пеликан всего лишь хочет поваляться на кровати еще немного, прежде чем я сгоню его оттуда…

Уже наступила ночь, и на улице был легкий морозец. Он покалывал кожу на лице и студил пальцы. Я спрятал руки в карманы, глубоко вдохнув свежий горный воздух. По небу ползли облака, набегали на монастырь туманной стеной, делая огни фонарей, висящих на углах зданий, тусклыми и бледными.

Когда облака на несколько мгновений открывали обзор, я видел центральный хребет Хрустальных гор, снега которых мерцали жемчужным светом, льющимся с начинающей убывать луны.

Со стороны церкви ветер донес до меня молитву. Множество мужских голосов, с каждым мгновением набирая силу, славили своего святого, и я почувствовал, как волосы у меня на голове шевелятся и в них потрескивают искры. Пожалуй, просьба монахов о том, чтобы я не бродил где не следует, не лишена смысла. Церковь расположена в нижней части выросшего на склоне горы монастыря, но даже с такого расстояния меня задевала магия молитвы каликвецев.

Я поднял воротник, выдохнув облачко пара. Двери часовни были распахнуты, и казалось, что внутри нее пульсирует множество волшебных огоньков, которые мне довелось повидать в Темнолесье. Такой эффект создавали туман и сотни свечей, горевших внутри. Проповедник зря беспокоился. Пугало забрало лишь малую часть.

Удивительно, но здесь, на высоте, этот огонь перестал казаться мне теплым и привлекательным. От часовни, площадки, где она стояла, и обрыва, который начинался за ней, веяло жутью.

Как говорит Иосиф — страх убивает стража. А уж он-то, всякое повидавший за время своих странствий по свету, многое знал об этом.

Я шагнул к часовне, не собираясь поддаваться возникшему ощущению опасности, и наваждение разом развеялось. Переступив через порог, посмотрел в открытое лицо Спасителя, лоб которого был изранен терновым венцом. В его взгляде был легкий укор. Как у Кристины, когда мы виделись с ней в последний раз.

Совсем небольшое помещение, всего-то на пять-шесть человек. Лавка, чаша со святой водой, алтарь, распятие и закрытый решеткой люк в полу, ведущий, скорее всего, в крипты. Свечи тихо потрескивали, медленно тая, в воздухе витал теплый солнечный запах пчелиного воска. Я постоял еще несколько минут, сам не зная зачем, а затем вышел.

За то время, что меня не было, на улице все изменилось. Ветер прогнал облака, обнажил бездонное небо и открыл моему взору столько же звезд, сколько я видел, летя на спине Файрварда.

Мне сразу же вспомнилась Гертруда, любившая созвездия и способная рассказывать мне о них часами, показывая на мерцающую точку и открывая прятавшуюся за ней очередную легенду. Гера заворожена красотой звезд точно так же, как Проповедник океаном.

Я подошел к самому краю обрыва. Перегнувшись, посмотрел на серебристый ледник, ползущий в долине. Он дышал холодом и был похож на живое существо — на спящее чудовище, разбудив которое целым не уйдешь. Послезавтра мне предстояло пересечь его и добраться до склона Монте-Розы, где начиналась тропа к Горрграту.

Внезапно в толще льда замерцало ярко-зеленое пламя, словно северное сияние. Оно разгоралось все сильнее и сильнее, а затем погасло. Почти так же мгновенно, как и вспыхнуло.

Я не спускал глаз с Юрденмейда и стоял, пока не замерз, но больше не увидел странного огня.


Снилась мне всякая дрянь.

Свечи в часовне, тающий воск которых походил на кровь. Темные кинжалы, крутящиеся в воздухе. Ганс, сидящий на подоконнике. Гертруда с заплаканным лицом. Кристина, показывающая мне свои руки. Обессиленная Мириам, скрученная ознобом. Маркграф Валентин, вылетающий из собственной катапульты. Безумная пляска колдуна Вальтера над телом Рансэ. Шуко, рыдающий над мертвой Рози. Пугало, не дающее мне разглядеть лицо матери. Золотой огонь, растекшийся по земле. И тяжелые, мерные удары молота неизвестного кузнеца, создающего кинжалы стражей.

Я проснулся от этого грома железа и минуту лежал, глядя в потолок и мало что понимая. Потому что стук молота о наковальню никуда не делся.

— Вот черт! — сказал я, наконец-то поняв, что слышу работу, которая идет в монастырской кузне. Слышу благодаря тому, что Пугало ночью распахнуло окно, и теперь в комнате самое свежее и морозное утро из всех, какие только возможны.

— Вот спасибо, приятель. Вот удружило, — произнес я, но меня никто не услышал.

Ни Пугала, ни Проповедника в комнате не было. Как только рассвело, они отправились бродить по Дорч-ган-Тойну, оставив меня мерзнуть в одиночку. Монастырский колокол созывал на терцию, а я умылся ледяной водой и стал ждать.

За мной пришел вчерашний каликвец с книгами. Он был в жилете из собачьей шерсти, накинутом на темное монашеское платье.

— Брат-управитель готов встретиться с вами, страж.

— Значит, не будем медлить.

Мы вышли на улицу, где было так свежо, что я поднял воротник куртки. Надо бы не забыть попросить у монахов шапку, иначе, прежде чем я дойду до перевала, у меня отвалятся уши.

На дорожках все еще лежала тонкая пленка инея, который пока не растопило выглянувшее из-за хребта солнце. За сараями залаяла собака, чуть дальше, там, где располагалась библиотека, я увидел группу столпившихся монахов. Вид у них был встревоженный, они что-то обсуждали, склонив непокрытые головы.

— Что-то случилось? — спросил я у своего провожатого.

Тот не стал скрывать:

— Да. Сегодня в келье повесился один из наших братьев.

— Сожалею.

— Мы тоже. Самоубийств не было в монастыре больше пятидесяти лет. Братья ошеломлены произошедшим. — Каликвец с грустью покачал головой. — Когда человек самостоятельно лишает себя жизни, которую даровал ему Господь, это страшный грех.

— Почему это случилось?

— Не знаю.

— Я бы хотел взглянуть на тело.

Тот посмотрел на меня бесстрастно:

— Зачем?

— Мне кажется, что вы не станете хоронить его на освященной земле. Самоубийца — человек, которого не будут отпевать. Это риск появления темной души. Я мог бы помочь. Сделать так, чтобы ничего плохого не случилось.

Монах, имени которого я так и не узнал, задумчиво потер подбородок:

— Я скажу о вашем предложении брату-управителю, страж. Простите меня, но я сам не могу решать такие вопросы.

— Тогда не хороните тело, пока брат-управитель не примет решение.

— Это возможно.

Дойдя до массивного дома рядом с церковью, он поднялся на крыльцо, и мы направились сквозь череду гулких полутемных залов, затем через монастырскую трапезную, на стене которой была изображена Тайная вечеря. Краски ее потускнели, выцвели, на заднем плане было множество трещин, а лицо апостола Филиппа и вовсе отсутствовало.

Каликвец привел меня в зал, где не было никакой мебели, а серая штукатурка на стенах казалась грубой и отсыревшей. Четыре колонны подпирали широкий карниз, дальняя часть помещения оказалась закрыта широкой тяжелой бархатной занавесью.

— Я предупрежу брата-управителя, что вы ждете, — сказал каликвец и, толкнув дверь, вышел.

Сквозь большие окна в зал проникал свет утреннего солнца, но он нисколько не оживлял мрачную атмосферу этого места — холодного, неуютного и словно бы заброшенного. Это было особенно заметно, если смотреть на солнечные лучи, в которых, точно облако моли, витали сотни потревоженных пылинок.

Осторожной мышью вошло Пугало. Огляделось и, ссутулившись, отправилось к занавеси. Нырнуло за нее и затихло. Я хмыкнул, направился туда же, решив вытащить его прежде, чем на стене появится очередное похабное словечко, которое оно порой любит оставлять в самых неожиданных местах, но дойти не успел. Меня окликнул монах.

Помещение, в которое мы прошли теперь, оказалось совсем небольшим. Стены остались такими же серыми и неуютными, но зато тут было куда теплее — в очаге горело яркое пламя. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами. Несколько томов тремя стопками высились на письменном столе, заваленном бумагами, гусиными перьями и свитками.

Уже немолодой монах с красной веревкой на поясе, высоченный, светловолосый и голубоглазый, встретил меня у двери. Узнать в нем соотечественника не составляло никакого труда. Проницательные глаза задержались на моем лице чуть дольше, чем этого требует вежливость. Хотел бы я знать, что он подумал в этот момент, так как в углах его губ на мгновение залегли глубокие складки, точно он не слишком рад встрече.

— Я брат Квинтен, — хрипло произнес он по-альбаландски.

— Меня зовут Людвиг ван Нормайенн, — представился я. — Мне жаль, что отец настоятель плохо себя чувствует.

— Представьте, мне тоже. Я никогда не тешил себя мыслью, что буду управлять монастырем, пускай и временно. Мое дело — сражаться со злом, а не командовать братией. — Каликвец жестом руки отпустил приведшего меня монаха. — Но Господь счел иначе, раз поставил меня сюда. Не откажите мне в разделении скромной трапезы, господин ван Нормайенн.

Возле окна, застеленный серой скатертью, стоял угловатый стол.

Монах помолился, прежде чем приступить к еде, налил мне в глиняную кружку травяной напиток, от которого поднимался пар. Я осторожно попробовал, удивленно хмыкнул:

— Интересно.

— Братья делают летние сборы трав, — улыбнулся монах. — Черника, клюква, брусника, чабрец, зверобой, мелисса и сушеные яблоки. Для тех из нас, кто использует магию, это полезнее монастырского вина. Я знаю, что стражи предпочитают пить молоко.

— Верно, — кивнул я, беря с тарелки толстый ломоть ржаного хлеба и подвинув к себе блюдце с медом, судя по его шоколадному цвету — каштановым. — Молоко позволяет нам восстановить силы и нейтрализует влияние темных душ.

Брат Квинтен приподнял белесые брови:

— А вот этого я не знал. Не думал, что темная аура порочных созданий вредит стражам.

— Мы такие же люди, как и все. Быть может, чуть устойчивее, но и только. Молоко — наше лучшее лекарство.

Он кивнул, посмотрел на распятие, которое висело за моей спиной:

— Жаль, что с обычными недугами нельзя справиться столь же легко. Болезнь съедает отца настоятеля изнутри с начала лета. Вся братия ждет, когда его заберет к себе Господь.

— Но не вы, брат-управитель?

— Отец Григорий хороший настоятель. Он управлял Дорч-ган-Тойном без малого пятьдесят лет и достоин рая как никто другой, но я тешу себя тщетной надеждой, что он сможет побороть болезнь.

— От нее есть лекарство?

Монах вздохнул:

— К сожалению, нет. Старость не могут излечить даже старги. Особенно когда человеку уже больше ста лет. Остается полагаться лишь на милость Господню, молиться и ждать.

Брат Квинтен прекрасно владел своим лицом, на нем практически не отражалось эмоций, которых он не желал никому показывать. Но его глаза не могли меня обмануть.

Брат-управитель не желал смерти отца настоятеля, но ждал ее как избавления. Он был похож на медведя, запертого в тесной клетке, но уже понявшего, что одна из стенок непрочная. Возможно, он догадался, о чем я думаю, а быть может, прочел мысли и с обезоруживающей улыбкой сказал:

— Меня, как и стражей, гонит вперед работа. Господь сделал так, что она стала моим настоящим призванием. В Его воле было дать мне испытание — взять на себя обязанности по управлению монастырем. Но я жду, когда в Дорч-ган-Тойне появится новый настоятель и мне будет позволено отправиться в дорогу, чтобы уничтожать тех, кто вредит верующим. Брат Яцзек рассказал мне о вашем предложении, господин ван Нормайенн. От всего монастыря я благодарю вас за него. Если ваша помощь поможет избежать появления темной души, то Господь не зря направил ваши стопы в столь нелюдимое место.

— Значит, я могу осмотреть тело и провести нужные приготовления?

Он благосклонно кивнул:

— Можете. Я уже дал нужные распоряжения. Сразу после нашей встречи брат Яцзек отведет вас к мертвому.

— Вы знаете, почему он лишил себя жизни?

Монах нахмурился, посмотрел на меня с сомнением:

— Разве это так важно, господин ван Нормайенн?

Я перестал намазывать мед на хлеб:

— Настолько же важно, как вам знать, что молоко скисает, а пламя горит голубым — ведь это признаки того, что демоническая сущность где-то рядом. Если человек наложил на себя руки из-за чего-то, например, издевательств… — Я увидел, как его брови сошлись на переносице, но продолжил тем же ровным тоном: — То появившаяся темная душа, вне всякого сомнения, придет за своим мучителем. Это один из вариантов. А их, как вы понимаете, множество. От причины смерти зависит, какие фигуры я наложу на могилу и, разумеется, их эффективность.

— С утра, когда самоубийца не пришел на лаудесу,[5] посланный за ним брат нашел несчастного в петле. Он не оставил никакой записки. Хочу спросить вас, господин ван Нормайенн. Зачем вы здесь? Последний страж приходил к нам больше двадцати лет назад.

Эти «двадцать лет» меня порядком разочаровали. Исходя из слов брата-управителя получалось, что Ганса не было в Дорч-ган-Тойне и я не найду здесь его следов.

— У меня две причины прийти сюда, брат Квинтен. Первая из них — Горрграт. Мне нужно как можно быстрее попасть в Чергий.

— Недавно один путник преодолел его, но он шел со стороны Чергия. Подъем с той стороны хребта гораздо легче, чем с этой. В прошлом году братья поднимались туда, установили крест в честь Богородицы. Один из них погиб на спуске, провалившись в трещину, и еще двое получили обморожения. Это сложная, если не сказать опасная, дорога.

— Я знаю о рисках, — кивнул я.

— За трактом не следят уже несколько веков. Он сильно разрушен. Осталась лишь тонкая тропа, но ее видно, только когда нет снега. А как вы можете заметить, наверху он лежит.

— Вы считаете, что перевал сейчас непроходим?

— Проходим, — подумав, ответил он. — Но очень непрост. Идти через него можно, только если вы очень сильно торопитесь и не желаете тратить недели, чтобы добраться до других трактов.

— На тех дорогах война, — повторил я то, что уже говорил Проповеднику. — Рисков на них ничуть не меньше, чем на безлюдном перевале. Даже больше.

— Ваша правда, господин ван Нормайенн. Порой люди гораздо опаснее гор. Вам требуется какая-то помощь от монастыря? Мы всегда готовы поддержать представителя Братства.

— Я не откажусь от дополнительных теплых вещей.

Монах улыбнулся:

— Это возможно. Когда вы планируете уйти от нас?

— Завтра. Перед рассветом, — подумав, ответил я. — Тогда у меня будет шанс преодолеть перевал до наступления ночи.

— Разумно, — оценил мою идею монах. — Я скажу брату Яцзеку, чтобы теплые вещи принесли в вашу комнату.

— Спасибо.

— А вторая причина? Вы говорили, их две.

Роман предупреждал меня, что некоторые вопросы могут быть опасны, но я не для того сюда шел, чтобы не задать их:

— Также я надеялся что-нибудь узнать о другом страже. Я знаю, что он направлялся в ваш монастырь, но в Арденау не вернулся.

Это было ложью, я не знал, куда шел Ганс, но решил посмотреть реакцию. На лице брата Квинтена отразилось лишь удивление.

— Страж? К нам? Нет, никто из Братства не посещал монастырь. Вы первый за многие годы.

— Хм… Я был уверен, что он приходил к вам, и надеялся, что вы прольете свет на его исчезновение.

Равнодушное пожатие плечами:

— Я, конечно, не всегда был здесь, в миру много работы, но обязательно бы услышал, если бы к нам заглядывал кто-то из стражей. Такие гости у нас большая редкость, были бы разговоры. Сожалею, но ничем не смогу вам помочь, господин ван Нормайенн.

Я не стал скрывать свое разочарование:

— Очень жаль.

— Зачем он шел в монастырь?

Вопрос был невинный, но я насторожился. Возможно, это ничего не означает. А быть может, от моего ответа зависит очень многое. Так что я ответил правду:

— Не знаю. Никто в Братстве не знал. Он предпочитал не распространяться о своем путешествии.

— Как давно это было?

— Десять лет назад.

Монах вздохнул:

— Возможно, он пропал где-то в горах. Места здесь пустынные и опасные.

— Возможно… — эхом откликнулся я. — Ну что же. Раз у вас его не было, то меня больше здесь ничто не задерживает, и я с чистой совестью могу отправиться по своим делам, как только помогу вам с самоубийцей. Спасибо, что уделили мне время.

Брат Квинтен поднялся вместе со мной, и в этот момент из соседнего зала раздался громкий металлический звон. Монах нахмурился, широким шагом подошел к двери, распахнув ее, выглянул.

— Что за чертовщина? — удивился он.

Карниз, на котором висела тяжелая бордовая занавесь, упал на пол, открыв ранее не видимую мне стену.

— Ух! — Вот и все, что я мог сказать, глядя на огромную фреску.

В длину она была больше десяти ярдов, в высоту — все пять. В отличие от той, что я видел в трапезной, эта оказалась яркой, словно ее нарисовали неделю назад. Но не это было поразительно, а талант художника. Мастер продумал все — перспективу, позы, падение света и тени, блики на лицах и полутона одежды, каким-то немыслимым образом сумев придать плоской картине объем — нарисованные фигуры, казалось, стоят за стеклом, в мире, где застыло время.

Ярко-алое небо контрастировало с белой, укрытой снежной периной землей. Кое-где снег растаял, и были видны темные проплешины обугленной почвы. На заднем плане черным силуэтом выделялось кряжистое дерево без листьев. Его ветви охватывало разгорающееся пламя.

Левая сторона оказалась недорисована — там виднелось большое серое пятно штукатурки. На переднем плане были… наверное, ангелы. Хотя у меня возникли некоторые сомнения на этот счет.

Потому что обычно ангелов так не рисуют.

Двое молодых людей, широкоплечих, мускулистых, с искаженными от ярости лицами, сражались друг с другом. Оба с длинными, до плеч, развевающимися каштановыми волосами, в одинаковых легких серебристых доспехах — наручи, наплечники, нагрудники и наколенники. Светлые туники в крови. На щеках копоть.

Тот, что был справа, двумя руками вскинул страшный боевой молот, собираясь размозжить противнику голову. Левый, отклонившись назад, закрылся широким мечом с вычурной гардой.

Удивительнее всего было то, что на глазах у обоих были повязки, а крылья совсем не походили на птичьи. Никаких перьев. Лишь яркий, слепящий свет, складывающийся в узнаваемый контур.

— Почему ее прячут за занавесью? — спросил я.

Брат Квинтен внимательно посмотрел на меня, как видно, заметил потрясенное выражение на лице, и негромко спросил:

— А какие чувства у вас вызывает эта фреска, страж?

— Тревогу, — подумав, ответил я. — От нее исходит опасность. У меня желание отойти, отвернуться и в то же время… смотреть дальше.

Грустная улыбка:

— Вот именно поэтому отец настоятель приказал убрать ее с глаз. Чтобы не смущать братьев.

— Кто рисовал ее?

— Один из монахов. Господь наградил его талантом, но использовал он его не так, как это было угодно Церкви.

— Если фреска неугодна, то почему она всего лишь закрыта, а не замазана?

Брат-управитель цокнул языком:

— Брат, который рисовал ее, обладал даром прорицания, и порой у него случались видения. Здесь записано одно из них.

— Это будущее?

— Не думаю. Скорее прошлое.

— А что говорит художник?

— Он давно умер, так и не успев закончить работу. — Каликвец указал на серую проплешину. — Это, как вы можете видеть, один из эпизодов битвы земного ангела с тем, кто пришел в наш мир сквозь адские врата.

Я слышал о земных ангелах от брата Курвуса. Те, кто не присоединился в ангельской битве ни к войскам Люцифера, ни к войскам господа, не желая проливать кровь своих братьев. Они навечно наказаны богом оставаться среди людей и защищать врата, через которые дьявольская орда пытается прорваться на землю.

— Они очень похожи, — помолчав, сказал я, вглядываясь в фигуры. — Кто из них защитник, а кто выбрался из пекла?

— Этого я не знаю. Крылья у обоих светлые, а по канонам у отступников их рисуют темными. Впрочем, люди почти не знают ангелов. Все может быть совершенно иначе. Быть может, никто из них не вышел из пекла. Порой, как говорят легенды, охранники сходят с ума из-за дыхания адских врат. Тогда их убивают братья. Возможно, именно этот эпизод здесь и отразил художник. Что вы ищете на фреске?

— Ворота в ад.

— Они прямо у вас перед глазами.

— Горящее дерево?!

— Верно. Это аллегория. Вымысел художника. Как и снег, которого нет на востоке.

Я изучил картину еще раз:

— Повязки на глазах — тоже аллегория?

— А вы не знаете эту легенду? — удивился он. — Считается, что земные ангелы не могут видеть друг друга. Повязки говорят, что они сражаются вслепую, не зная, где находится противник.

Брат Курвус рассказывал мне, что настоятель его монастыря, Дорч-ган-Тойна, расположенного в пустошах Ньюгорта, как-то разговаривал с подобным ангелом. Он искал в мире тех, кто сошел с ума у врат и скитался где-то среди людей.

Брат Квинтен склонился над карнизом:

— Чистый срез. Как будто кто-то одним ударом перерубил крепеж чем-то острым. Как странно…

Я лично ничего странного не видел. Этот «кто-то» носит драную соломенную шляпу, и его серп — очень острая штука.


Я не всегда понимаю Пугало.

Порой его темная ирония к месту, но частенько «шутки» одушевленного ставят в тупик. У него свой, только ему понятный юмор, где запросто можно ущипнуть магистра стражей за ягодицу, а потом посмотреть, как она бесится. Это лишь один случай, но за год, что мы путешествуем вместе, их накопилось немало.

Я давно решил для себя, что Пугало — одушевленный настроения. В один день оно и пальцем не пошевелит, чтобы вытащить меня из неприятностей, а в другой потащит у себя на закорках или уведет за собой погоню.

Прямо сейчас страшила, точно воробушек, сидел на крыше церкви, свесив вниз ноги. Увидев, что я смотрю на него, оно приподняло шляпу, приветствуя меня, — маленькая темная фигурка на фоне ослепительно-белой вершины Монте-Розы.

Братские корпуса — два серых шестиэтажных здания, из-за узких окон кажущиеся неприступными, встретили меня мрачной тишиной. Яцзек поднялся по ступенькам, вошел в узкий коридор с серым арочным потолком. На входе не было двери, поэтому здесь гулял холодный ветер, волнующий пламя немногочисленных факелов, воткнутых в стальные скобы.

Келья умершего монаха была одной из самых последних на этаже. Возле входа в нее, прислоненные к серой стене, стояли носилки. Я вошел в узкое, темное, несмотря на начало дня, помещение, где на маленьком столике ровным пламенем горели несколько свечей. Осмотрелся.

Здесь было почти так же холодно, как на улице, пахло соломой и сыростью. Я отметил про себя прибитые книжные полки, грубо сделанное распятие, жесткий топчан возле узкого окошка-бойницы.

На столе лежала раскрытая книга, и я прочитал запись на полях: «Ложимся подобно колосьям под серпом жнеца». Я невольно подумал о Пугале и спросил у брата Яцзека:

— А где петля?

Тот указал на скобу в стене:

— Он привязал ее там, но братья уже сняли.

Скоба была слишком низко. Самоубийце пришлось затянуть веревку на шее, а затем отклониться назад, чтобы она передавила ему горло.

— Надо много желания, чтобы задушить себя таким способом. — Я посмотрел на лежащее на топчане тело, накрытое серым груботканым полотнищем.

— Тем страшнее его грех.

Я подошел к мертвому, откинул в сторону тряпку, внимательно изучая отекшее лицо, синие губы, выкаченные глаза, кровоподтек от веревки на тонкой шее. Смерть сделала брата Инчика еще более испуганным и несчастным, чем когда я видел его в последний раз.

— Что вы делаете? — спросил брат Яцзек, когда я стал рассматривать руки самоубийцы.

— То, что попросил брат-управитель. Свою работу.

Затем я осмотрел голову монаха и шею.

— Нашли что-нибудь?

— Нет, — ровным тоном ответил я. — Сожгите его одежду и веревку, на которой он повесился. Пепел смешаете с могильной землей.

Я создал фигуру, положил ее на правое запястье самоубийцы. Это полностью исключит появление темной души.

— Можете похоронить его, но мне потребуется сделать несколько рисунков на территории, — наконец сказал я.

— Если только они будут расположены в местах, куда можно заходить гостям, — подумав, принял решение каликвец. — Боюсь, что, несмотря на случившееся, как и прежде, часть монастыря закрыта для посторонних.

— Меня вполне устроит площадка перед часовней. Или моя комната.

Тот согласно кивнул:

— Это разрешено, страж. Мы все благодарим вас за помощь.

Он остался с телом, а я в одиночестве вышел на улицу и не торопясь направился в сторону дома, в котором меня поселили. Проповедник ждал меня в комнате. Выглядел он раздраженным.

— Как дела? — спросил я у него. — Что видел?

— Иисусе Христе, Людвиг! Эти монахи те еще параноики! Я ни черта, прости Господи, не увидел, потому что у этих кретинов по всему внутреннему двору понатыкано множество фигур. Пройти за них у меня не получилось. Я даже до церкви не смог добраться.

— Ты ничего не путаешь? — удивился я. — Пугало чудесно чувствовало себя на крыше этой самой церкви.

— Угу. Пока оно шло через площадь, у него мундир дымился. Меня бы это точно прикончило.

— Хм… — протянул я.

Одушевленный вообще-то устойчивый парень, и надо постараться, чтобы пронять его фигурой или знаком. Но если от него шел дым, то там, на земле, нарисовано нечто экстраординарное. И смею предполагать — очень старое. Возможно, здесь поработал какой-то страж из прошлого, потому что я не припомню, чтобы за последние сто лет каликвецы нанимали Братство для подобной работы.

— Раз они нарисовали это, значит, им есть что прятать, — высказал Проповедник свою догадку.

— Ерунда, — не согласился я с ним. — Что можно спрятать от душ? А самое главное, для чего? Скорее всего, это защита от темных сущностей. Такие фигуры в мире встречаются — чаще всего в старых дворцах, замках и как раз монастырях. Если заводится какая-то дрянь, а поблизости нет человека с даром, всегда можно переждать в безопасной зоне.

— Тогда чего ты корячился и изучал самоубийцу, если у них уже есть способ спастись от темных душ?

— Я поражаюсь твоей осведомленности.

— Слышал, как монахи об этом говорили. Так что? Если уже есть фигуры, зачем ты себя утруждал?

— Во-первых, я их не видел, и мне о них никто не сказал. Во-вторых, если бы появилась темная душа, то она имела доступ в большую часть монастыря, где нет фигур, которые ты нашел. Согласись, проще решить проблему сразу, чем потом всю жизнь сидеть и прятаться.

— Ну да… — Он потер щеку. — А что сказал брат-управитель? Он видел Ганса?

— Нет.

— Хе-хе. И кто был прав? Стоило тащиться в такую даль, чтобы провидение показало тебе фигу?

— Стоило.

— И зачем?

— Пойдем на улицу. Узнаешь.

Он удивился, стал требовать рассказать немедленно, но я покинул комнату, а старый пеликан, не способный побороть свое любопытство, поспешил за мной.

— И к чему эти тайны? — спросил он, когда я остановился у часовни, на краю обрыва.

— Я не доверяю стенам. У них могут быть длинные уши.

Проповедник хмыкнул, несколько нервно потянул себя за воротничок рясы:

— На кой черт им подслушивать?

— Погибший монах — брат Инчик.

— Упокой, Господи, его душу, — перекрестился старый пеликан. — Он выглядел испуганным, но не очень-то походил на самоубийцу.

Я кивнул:

— И он пытался мне что-то сказать, но пришли другие монахи. И, возможно, слышали его слова.

— Людвиг, ты меня пугаешь! — всплеснул руками Проповедник. — Ты действительно считаешь, что за пару слов каликвецы убили сумасшедшего?

Я цокнул языком:

— Брат Инчик не был похож на сумасшедшего. Всего лишь на перепуганного человека. И его действительно убили.

Проповедник фыркнул:

— Тебе это его томимая печалью душа рассказала?!

— Все куда проще. Я осмотрел тело. Под его ногтями кожа и кровь, а костяшки на левой руке сбиты. Он пытался сопротивляться, и я уверен, что где-то в монастыре есть монах с расцарапанной рожей. К тому же у брата Инчика большая шишка на затылке. Мне кажется, что его ударили по голове, а потом уже задушили, обставив все как самоубийство.

Проповедник задумался:

— Может, ты и прав. А может, и нет. Не могу поверить, что кто-то из них взял грех на душу только потому, что этот несчастный сказал тебе пару слов.

— И для того, чтобы не сказал остальные.

Старый пеликан поежился:

— Этот самоубийца, — он упорно продолжал называть его так, не желая признать очевидное, — был рад, когда ты пришел сюда.

— Сложи два и два, дружище. Скажи мне, когда люди особенно рады появлению стража.

Мой собеседник скривился, понимая, что я смог его поймать, но все же ответил:

— Когда под боком есть темная душа. Но это чушь. Монахи бы сказали тебе, если бы такая сущность их донимала. — Он покосился на далекую церковь. — Впрочем, тут полно фигур, чужаков они кое-куда не пускают… у них могли быть причины скрывать от тебя правду. Слушай, Людвиг, я тебя умоляю — не суй в это свой нос. Ради Бога, ни о чем их не спрашивай, иначе здесь появится еще один самоубийца. Ночью упадешь вот с этого обрыва и свернешь шею.

— Ты мыслишь точно так же, как и я. Не волнуйся. Я не буду больше задавать бесполезных вопросов.

— И завтра уйдешь из монастыря? — Он пытливо заглянул мне в глаза.

— И завтра уйду из монастыря, — послушно произнес я. — Обещаю.

— Уф, — облегченно сказал Проповедник. — Ты наконец-то начал взрослеть и понимать, что есть не твои дела. Ну раз все решено, я, с твоего позволения, пойду поваляюсь на твоей чудесной кровати. Боюсь, следующую неделю нам опять придется торчать в этих проклятых горах.

И он ушел.

А я сел на корточки и кинжалом начал рисовать фигуру, чувствуя, как двое монахов, разгружавших с воза древесный уголь, украдкой следят за моей работой. Я создал тот же рисунок, что и в Темнолесье, когда искал темную душу, но в отличие от прошлого раза теперь был результат — линии начали светиться. Это означало, что я прав — где-то возле монастыря была темная душа.

И брат Инчик действительно многое мог мне рассказать…


— Вы куда, страж? — удивился привратник, когда я подошел к воротам.

— Хочу выйти на несколько часов, — дружелюбно ответил я. — Мне надо завершить свою работу, чтобы обезопасить монастырь от души самоубийцы, и я уже сегодня, пока светло, планирую изучить спуск к леднику. Завтра ухожу перед рассветом.

Это объяснение его вполне устроило.

— Когда вернетесь, стучите громче, — сказал он мне, отпирая калитку.

Первые полчаса я бродил по окрестностям, не удаляясь далеко от стен, так, чтобы меня видели. Фигура возле часовни указывала на то, что поблизости имеется темная сущность. Я попытался определить нужное направление — по всему выходило, что тварь находится под монастырем. Возможно, где-то в подвалах.

— Интересно, почему стражу не говорят об этом, — пробормотал я, глядя на Дорч-ган-Тойн, который сейчас мне показался особенно мрачным и неприветливым. — Это все равно что не рассказывать врачу о смертельно опасной болезни, хотя он может спасти тебя.

А когда пациент не хочет говорить с врачом о том, что его беспокоит? Или когда не доверяет доктору, или когда хочет скрыть то, чего стыдится.

Затем я направился к обрыву и увидел каменную тропку желтоватого цвета, серпантином спускающуюся к леднику. Это было началом моего завтрашнего пути. Пугало подошло ко мне неслышно и, как и я, стало смотреть на перевал, который нам предстояло преодолеть.

— Главное, чтобы завтра была хорошая погода, — сказал я.

Одушевленный пожал плечами. Ему было все равно, как подниматься — при ясном солнце, снегопаде или тумане. Пугало, в отличие от меня, не мерзнет и не страдает от отсутствия воздуха.

— Как тебе монастырь?

Очередное пожатие плеч. Теперь — равнодушное. Оно выглядело разочарованным.

— Ты думало, здесь нечто вроде школы волшебства? — хмыкнул я.

Кивок.

— Уверен, ты знаешь, но на всякий случай скажу тебе, что клирики, обладающие церковной магией, не так часто встречаются. Для того чтобы в них проснулся такой дар, нужно несколько факторов. Неистовая вера в господа и любовь к нему без всяких сомнений. С учетом того, что с верой и любовью у людского племени не все и не всегда гладко, а сомнений, увы, предостаточно, волшебство становится редкой штукой. Ну и второе условие — на душе не должно быть серьезных грехов. А поскольку люди слабы, их одолевают пороки, страсти и желания, грехов на них больше, чем блох на чумной крысе. И пока они есть — бог не спешит давать такое мощное оружие, как церковная магия, в руки слуг своих. Так что если ты ожидало увидеть здесь фокусы, то ошиблось адресом. Как я уже говорил Проповеднику — почти все боевые монахи заняты работой и ездят по миру, а не торчат в этих негостеприимных и, что уж скрывать, смертоносных стенах.

Пугало точно и не услышало меня — продолжало смотреть на величественные горы да поглаживать рукоятку своего серпа.

А я вспомнил Ганса и наш разговор о церковной магии.

— Подумать только, чтобы скручивать еретиков, убивать демонов и противостоять темным колдунам, нужна такая малость — вера, — сказал он, любуясь Кристиной, которая чистила шкуру Вьюна. — Право, я лишал бы сана клириков, которые не могут пользоваться волшебством. Это означает, что либо они грешники, либо их одолевают сомнения. А таким не место среди пастырей человеческих душ.

— Ты как всегда радикален во всем, — не согласился я с ним.

Мы частенько спорили с Гансом, обсуждая не слишком важные вопросы. Криста лишь обреченно качала головой.

Теперь Ганс мертв, Кристина пропала где-то в Нарраре, а я торчу здесь, общаясь с одушевленным, который не дает себе труда даже рта раскрыть и сказать пару слов.

— Не хочешь оказать мне услугу?

Заинтересованное Пугало тут же повернуло одутловатое лицо, скалясь своей жутковатой улыбочкой.

— Проповедник сказал, что вокруг центральной части монастыря нарисованы фигуры. А ты там спокойно шастало. Не могло бы ты проверить подвалы? Где-то там может жить темная душа.

Оно задумалось на мгновение, а затем отрицательно покачало головой. Ему это было неинтересно.

— Угу, — мрачно бросил я ему. — Вот если бы я попросил тебя прирезать парочку девственниц, то ты бы явно сделало это с радостью.

Мое замечание его развеселило.

Понимая, что помощи от него можно не ждать, я решил вернуться к горному озеру.

Была уже вторая половина дня, небо затянули облака, и я спешил, надеясь вернуться к монастырю до начала сумерек.

На берегу суетились скирры, размахивали руками, хватались за веревку и пытались утянуть в темную дыру пещеры лоснящееся тело топлуна, пронзенного тремя арбалетными болтами. Мокрый Плевун сидел на камне и безостановочно ругался на всю остальную компанию.

Они заметили меня, оставили работу, и Переговорщик на всякий случай спрятал арбалет себе за спину.

— Здорово, гладкокожий, — поприветствовал он меня. — Мы все-таки смогли достать ублюдка. Больше не будет у нас детей воровать.

— Достали?! Это я достал! — заорал Плевун. — Вы меня, придурки, как наживку использовали!

— И что с того? Он же тебя не сожрал, — отмахнулся Подзатыльник. — Чего пришел, гладкокожий?

Я посмотрел на их одноглазые физиономии и негромко сказал:

— Должок за вами, ребята.

— А-а-а… — протянул Переговорщик. — Третий вопрос…

— Да пошлите вы его! — крикнул Плевун. — Мы топлуна прихлопнули, арбалет нам теперь на хрен не нужен!

Остальные скирры не обратили внимания на такое подлое предложение.

— Давай свой вопрос, гладкокожий. Нам до темноты еще надо эту паскуду разделать, — поторопил меня Переговорщик.

— Скирры живут под землей и роют норы в горах. Думаю, такие хитрецы, как вы, позаботились о том, чтобы у вас был вход в монастырские подвалы и погреба.

Они мрачно переглянулись между собой.

— Это вопрос? — спросил главный. — Ничего такого не знаем.

Он отправил злой взгляд Плевуну, и тот возмущенно завопил:

— Да я к ним уже два года не лазил! С тех пор как матушка меня за ту ворованную монастырскую грудинку отлупила! Если и пропало что-то у монахов, то это не я!

— Вот тупой придурок! — в сердцах воскликнул здоровый Подзатыльник. — Все готов разболтать первому встречному!

Плевун закрыл рот двумя руками и в ужасе смотрел на своих товарищей, поняв, что только что серьезно сболтнул лишнего.

— Ладно, гладкокожий. Если тебя монахи послали, то после того случая мы ничего у них не воровали, — вздохнул Переговорщик. — Так им и передай.

— Монахи меня не посылали. Но мне надо проникнуть в погреба.

— А попросить у них? — прищурился скирр.

— Не вариант.

— Тоже, что ли, грудинку спереть захотел? — заржал Плевун, но тут же заткнулся, пронзенный недобрыми взглядами товарищей.

— Это не погреб, — объяснил Переговорщик. — А склад съестного. Под стеной. Кладовая. Тебе нужна дорога? Хорошо. Расскаж…

— Стоп! — оборвал я его. — Под стеной? Мне это не подходит. Нужен проход в подвальные помещения в центре монастыря.

— Эвона ты чего захотел! — присвистнул Плевун. — Нет такой дороги. Еще мой прадед пытался пробить туда лаз, но сами горы против. Земля жжется, и обвалы сплошные. Одно слово — людская магия. Когда несколько наших рабочих погибло, мы больше и не пытались пробраться в сердце Дорч-ган-Тойна. Никакой окорок и сыр не стоят жизней родичей. Нет у нас туда дороги. Вот если тебе кладовая нужна или в катакомбы под часовней пролезть, это пожалуйста. Покажем. А под сам монастырь — увы.

— Катакомбы? Они ведь тоже под монастырем? — заинтересовался я.

— Ну да. Но не под центром, а расположены параллельно склону и уходят вниз, прямо к леднику. Мертвякам-то от холода мало что будет. Правда, теперь лет восемь уже никого там не хоронят.

— Почему?

— Откуда я знаю? Может, надоело спускаться в холодильник. Мы там не бываем. Нет никакого интереса глазеть на гладкокожих мертвых старцев. Так что? Спрашивать будешь?

Ну, что же. Это лучше, чем ничего. Стоит проверить это место. Темные твари любят селиться в могильниках. Солезино тому подтверждением.

— Покажете мне дорогу в катакомбы?

— Покажем, — кивнул Переговорщик. — Если она осталась. Никто из наших семей туда давно не ходил. Тебе прямо сейчас?

— Завтра ночью.

— Лады. Выходи из монастыря, мы тебя встретим.

Я даже не стал размышлять о том, что скажет Проповедник, когда узнает, что я задумал…


Свеча горела слабо, рождая тусклый свет, едва достающий до краев стола. Огонек дрожал, потрескивал и словно бы собирался погаснуть. Я в последний раз все проверил, затянул тесемки на рюкзаке. Прошлым вечером монахи принесли мне вещи — нательное белье, носки и свитер из козьей шерсти, подбитый овчиной старый полушубок, вязаную шапку, перчатки и варежки. Одежду я уже надел и теперь не боялся, что околею среди снега и льда.

Также мне дали «кошки» — стальные зубцы, крепящиеся с помощью кожаных ремней на ботинки; маленький переносной масляный фонарь и еды ровно столько, чтобы она не превращалась для меня в лишнюю тяжесть.

Я был благодарен каликвецам за их помощь, но не собирался менять своего решения. Меня совершенно не интересовали их тайны. Моя цель — темная душа. Я не могу уйти, зная, что эта тварь может причинить вред людям, пускай они и не желают рассказывать об этом стражу.

Я закинул рюкзак на плечи, взял в левую руку пока еще не зажженный фонарь и задул свечу. Проповедник и Пугало ждали меня возле часовни. Ни тот ни другой не сказали ни слова и двумя призраками направились следом.

Ночь была ясная и звездная. Снега Монте-Розы отражали лунный свет, лицо щипал легкий морозец. Монастырь погрузился в тишину, и провожать меня вышел лишь отчаянно зевающий монах-привратник.

— Ну, с Богом, страж. Брат Квинтен просил передать, что будет молиться, чтобы ваша дорога была успешной.

От ворот я не спеша побрел вдоль каменной стены. И уже через несколько минут меня окликнули.

— Кто это? — встрепенулся Проповедник.

— Друг.

Невысокий Плевун помахал мне, выбравшись из-за камней.

— С каких это пор у тебя такие друзья, Людвиг?

— Я уже околел, дожидаясь тебя, гладкокожий, — проворчал одноглазый подземный житель. — Не передумал?

— Не передумал что? — не понял старый пеликан. — О чем он говорит, черт вас забери?

— Веди, — коротко сказал я тому и показал Проповеднику, чтобы тот помалкивал.

Плевун привел меня к камням, за которыми прятался, и я увидел темный вертикальный лаз, ведущий вниз.

— Ты слишком здоров, гладкокожий. Рюкзак придется оставить, а то застрянешь. Да не бойся, никто его не сопрет.

— Ох, не нравится мне что-то это, — пробормотал Проповедник.

Я молча снял рюкзак и бросил его в дыру.

— Не доверяешь? — усмехнулся скирр.

— Не хочу, чтобы его здесь кто-нибудь увидел, если я не выберусь до утра.

Пугало прыгнуло следом за моими вещами.

— Гляди, куда ставишь ноги и руки. Тут ступеньки, — предупредил скирр.

Спускаться было неглубоко, до дна оказалось где-то полтора человеческих роста. Когда мои ноги коснулись земли, сверху зашипели:

— Да пригнись ты, гладкокожий! И фонарь зажги. Ты же ни шиша не видишь, человече! Я пока лаз закрою.

Я сделал то, что было велено, спросив:

— А как я потом вылезу?

— Просто. Ладонью толкнешь, и крышка откроется. Каменюка на нашей магии, не смотри, что тяжелая.

Холодный квадратный туннель отличался невысоким потолком. Здесь легко мог пройти скирр, но никак не человек.

— И как я здесь проберусь?

— На карачках, — рассмеялся Плевун. — А что ты хотел? Наши дороги не рассчитаны на людей.

— Далеко лезть?

— Твоих шагов двести, потом на два уровня вниз, и еще шагов четыреста. Второй туннель попросторнее. Обратно пойдешь один. У меня дел по горло, водить я тебя туда-сюда не стану. На вот, — он достал из кармана штанов мел и нарисовал на стене жирную белую стрелу, указывающую вверх, — отмечай стрелками повороты. Мои родичи не хотят, чтобы ты тут заблудился и сдох. Такого громилу, как ты, потом не вытащишь.

— Это какая-то новая дорога к перевалу? — высказал предположение Проповедник.

Понимая, что, если сказать ему правду сейчас, он развопится, а это меньшее из того, что мне надо, когда я ползу на четвереньках, я пробормотал:

— Вроде того.

Надел перчатки, на них — варежки, чтобы не студить ладони о ледяные камни.

— А зачем тогда надо возвращаться? — Старого пеликана не так просто было сбить с толку.

Но я уже полз за Плевуном, и мне было не до ответов. Скирр злился, что я все делаю медленно, тащу бесполезный рюкзак, наконец забрал у меня фонарь:

— Я посвечу. Ты, главное, руками перебирай, гладкокожий.

Я перевел дух, лишь когда низкий туннель привел нас в комнатку, где человек мог стоять, не согнувшись в три погибели.

Лестница, такая же грубая и неудобная, как и все, что делали скирры, спустила нас вниз на два уровня. Мы проходили мимо темных проемов, уводящих в таинственную неизвестность, я отмечал их крестами, чтобы на обратном пути, если ошибусь, знать, что это не мое направление.

Следующий коридор, куда свернул скирр, оказался просторнее прежнего — потолок поднялся, и идти стало возможно немного быстрее.

— Мы под монастырской стеной, — сказал мне проводник. — Теперь все время прямо, никуда не сворачивая.

То и дело мы проходили мимо коридоров, уходящих перпендикулярно нашему пути.

— Так. Постой. Я на пару минут. Надо кое-чего сделать, — сказал Плевун, оставил фонарь и скрылся в одном из ходов.

— Куда он? — вытянул шею старый пеликан.

— Быть может, проверяет дорогу.

Плевун вернулся быстро. Он довольно скалился, держа двумя руками здоровый круг сыра. Откуда скирр его взял — не возникало никаких сомнений. Парень решил по пути заглянуть в монастырскую кладовую.

— Все равно они не заметят, — пояснил вор.

— И как часто ты сюда наведываешься?

— Так, чтобы никто из них ничего не узнал. И мои тоже. Давай-давай! Идем, гладкокожий.

Сунув сырную голову под мышку, он подхватил мой фонарь, засеменив дальше. Коридор практически незаметно стал заворачивать налево, потолок вновь опустился, и последние пятьдесят шагов до очередной лестницы мне пришлось проделать на карачках.

— Теперь запоминай, — сказал Плевун. — Ровно четыреста двадцать семь ступеней вниз. Надеюсь, считать ты обучен больше чем до десяти. Ошибешься — не мои проблемы. Прямо перед тобой будет квадратная штольня с необработанными стенами. Она идет под уклон. Тебе надо в нее. Дойдешь до конца — будут тебе твои катакомбы. И не шастай больше нигде. Если заблудишься — я не виноват.

Сказав это, он отдал мне фонарь, откусил от сыра и, с аппетитом жуя, отправился прочь, даже не попрощавшись.

— О каких катакомбах идет речь? — поинтересовался Проповедник и тут же подозрительно прищурился. — Дева Мария! Ты обманул меня! Ты ведь обещал…

— Что я уйду из монастыря. И я это сделал. Но я не обещал, что не попытаюсь уничтожить темную душу.

— Людвиг! Ты понимаешь, что это опасно?! Ты понимаешь, что, если каликвецы узнают о чужаках, бродящих среди их покойников, тебя по голове не погладят? Ты кончишь так же плохо, как брат Инчик.

— Проповедник, я страж. Моя обязанность защищать людей от того, во что превращаются после смерти худшие из нас. Я не могу оставить это за спиной, хотя бы не попытавшись избавить мир от зла. Если душа там — я ее уничтожу. Если же нет и она где-то в центральной части монастыря, куда дорога мне закрыта, выброшу это из головы, перейду Горрграт, а когда окажусь на той стороне, отправлю через «Фабьен Клеменз и сыновья» письмо в Арденау. Пусть Братство разбирается.

Он посмотрел на меня как-то странно и вместо спора внезапно опустил плечи, признавая мою правоту:

— Иногда я начинаю считать стражей нормальными людьми и забываюсь. Вас тянет к темным душам, вы везде их находите и не можете пройти мимо. Это выше ваших сил. Я все равно не смогу тебя отговорить. Буду ждать здесь. Не люблю мешать, когда ты работаешь. Надеюсь, там нет окулла и мы еще увидимся. Выживи, иначе Гертруда оторвет мне голову. А теперь можешь идти. Считай это моим благословением.

И я пошел.


Путь до катакомб — узкий извилистый туннель с мерцающей на стенах слюдой — оказался прорублен в спешке и брошен незаконченным. Это было видно по грубым стенам, шершавым и узким, по страшно низкому потолку и тому, что скирры даже не подумали о том, чтобы вывезти породу. Они оставили гору камня на нижнем ярусе лестницы.

Надо думать, они были сильно разочарованы, когда пробили вход на монастырское кладбище. Это явно не то место, к которому нужно стремиться. Поэтому разработку прекратили, и мастера ушли, не заделав пролом в стене.

Тот оказался таким узким, что мне пришлось снять с себя полушубок, чтобы протиснуться через него. Думаю, каликвецы даже не знают о том, что скирры когда-то забрались в их вотчину. Трещина располагалась за старым саркофагом, в глубокой тени и самом дальнем конце древнего оссуария,[6] в который, возможно, не заходили уже несколько веков.

Кости монахов были сложены в две большие кучи, черепа вцементированы в стены от пола до потолка. Подобным образом в монастырях хоронили усопших очень давно. Теперь такое практикуется лишь в Литавии, где частенько кости со старых кладбищ свозят в какие-нибудь природные пещеры, чтобы освободить святую землю вокруг церквей для новых, недавно умерших постояльцев.

Скорее всего, здесь поступили так же — раньше мертвые лежали где-то в другом месте. При том холоде, что здесь царил, вряд ли от покойников должны были остаться одни скелеты.

Когда я выходил из помещения, то старался не дышать. Мои шаги растревожили костную пыль, толстым слоем лежавшую на полу, и в горле першило.

Я подкрутил фитиль фонаря, делая свет чуть поярче, и увидел четыре скособоченные фигуры у входа в оссуарий. Три цельных скелета, обряженных в темные монашеские платья, подвязанные красными веревками, безглазыми провалами смотрели во мрак коридора. В костлявых руках у двоих были кресты, на поясах висели четки, блики света от фонаря играли на скулах и желтых зубах.

Четвертой фигурой оказалось Пугало. Оно завладело крестом и четками одного из мертвецов, застыв в углу каким-то нелепым призраком, огородным чучелом, насмешкой над сотнями погребенных.

— Если ты собираешься подстеречь прохожего и сказать ему «бу», то, боюсь, тебе придется проторчать здесь пару сотен лет, — сообщил я ему.

Оно сделало вид, что не слышит, и все так же продолжало таращиться на противоположную, едва угадывающуюся в темноте стену, сардонически ухмыляясь каким-то своим тайным и, я уверен, не слишком светлым мыслям.

Коридор, где я оказался, был довольно широким, с потолком, который прятался во мраке, и шел под небольшой уклон. Судя по тому, что я видел, помещения под монастырем являлись рукотворными, а не природными пещерами. Скорее всего, каликвецы использовали для их создания не кирки, а магию. Священники прошлого должны были без особого труда справиться с такой задачей.

В левой руке у меня был фонарь, в правую я взял кинжал. Нарисовал небольшую фигуру, и весь ее контур мягко засиял.

— Значит, ты где-то здесь, — прошептал я, решая, куда пойти в первую очередь. — Вряд ли ты живешь тут долго. Следовательно, надо смотреть новые захоронения.

Я двинулся вверх по коридору.

Справа и слева от меня были ниши оссуариев — темные и зловещие. Пока я не чувствовал поблизости присутствия чего-то чуждого, но знал, что это не повод расслабляться, и подготовил несколько знаков.

Как и все подземелья, в которых люди любят складировать мертвецов, — это было холодным и мрачным. Шорох шагов отражался от сводов, и звук то и дело прыгал мне за спину, изменяясь до неузнаваемости, так что приходилось периодически замирать и вглядываться в кромешный мрак.

Я дошел до ступеней, ведущих вверх. Их было всего лишь семь, и, поднявшись по ним, я оказался в новом зале — несколько уже первого, и его своды оказались ниже — в густых тенях я различал покатый потолок, сложенный из множества темных кирпичей. Скобы, где когда-то стояли факелы, давно пустовали и покрылись рыжей ржавчиной. Стены были голые. Ни рисунков, ни барельефов. Зато через каждые пять шагов в них находились горизонтальные ниши, по три, одна над другой, от пола до потолка. Где вечным сном заснули каликвецы — темные силуэты, недвижимые фигуры в черных монашеских мантиях с глубокими капюшонами, надвинутыми на лица.

Я заглянул под один из них, увидел желтую пергаментную кожу, плотно обтягивающую кости черепа, запавшие глаза, обострившийся нос, приоткрытый рот и спутанную седую бороду. Благодаря прохладному сухому климату тление слабо коснулось тела.

Я подумал, что последний раз оказывался в подобном месте в катакомбах Солезино, которые до сих пор снятся мне в кошмарах. И вот снова гуляю по древним могильникам.

За свою жизнь я побывал во множестве подземелий — замковые подвалы, медные шахты, штольни, крипты, склепы и канализации. Темные души обожают скрываться под землей, обустраивать логово, утаскивать жертв и прятаться от таких, как я.

Не люблю подземелья. Здесь, в кромешном мраке, никогда не знаешь, что скрывается за поворотом и будет ли у тебя шанс выбраться на свежий ветер, под яркое солнце. Большинство стражей погибают именно в таких местах.

Где-то монотонно капала вода, и звон падающих капель отражался от толстых стен, искажался, становился похож на шаги таинственного нечто.

Вновь семь ступеней вверх, и следующий зал, точно так же, как и предыдущий, забитый мертвыми в нишах. Буквально через пятьдесят шагов дорогу мне преградила толстая решетка, закрытая на замок с противоположной стороны.

— Черт, — только и сказал я.

Выломать эту преграду можно было разве что тараном или бочкой пороха. Ни того ни другого у меня при себе не было, а значит, путь дальше для меня закрыт.

Я присмотрелся к прутьям повнимательнее, поднеся фонарь к ним вплотную. Они оказались сделаны из чистого, сильно потемневшего серебра, и по ним тонкой спиралью вились буквы на старолитавском языке, которым пользовались клирики в прошлом: «Мы, кости, что здесь лежим, ждем ваших».

Надо возвращаться, проверить самую старую часть катакомб и, если там ничего нет, выбираться наверх.

Обратно я шел гораздо быстрее.

Ступени, ниши, мертвецы, залы, темные проемы оссуариев, точно глотка кита, поглотившего Иону. Эхо шагов, звон падающих капель, слабый запах смерти, оранжевые блики на желтых безучастных ко всему черепах. Фигуры монахов-скелетов, сжимающих кресты костлявыми пальцами. Красные веревки, белые веревки, истлевшие рясы и сутаны.

Унылое место, где живым нечего делать.

Из бокового костехранилища в круг света вдруг резко шагнула долговязая, гротескная тень — чудовище из ада с горящими алым глазами.

— Твою мать! — громко ругнулся я, в последний момент останавливая уже готовый сорваться с пальцев знак. — Неудачная шутка!!

Повеселевшее Пугало притушило зажженный огонь в глазницах черепа, снятого с плеч одного из скелетов, отвесило мне театральный поклон польщенного похвалой артиста. Было видно, что оно радо произведенному эффекту.

— Иди погуляй, — сказал я ему. — Сложи из черепов плохое слово, вырежи из косточки голову Проповедника или полежи в нише рядышком с каким-нибудь бедолагой, сочини стих, вырасти тыкву, но только больше не путайся у меня под ногами. В следующий раз все может кончиться не так весело.

Оно сделало вид, что сожалеет, виновато шаркнуло ногой и, освещая себе дорогу черепом, побрело в том направлении, откуда только что пришел я.

Я проводил взглядом его сутулую долговязую фигуру и покачал головой.

Пугало в своем стиле.

Дорога в следующий зал оказалась длиннее, чем я думал, пришлось пройти мимо двадцати оссуариев, заваленных костями до потолка, а затем спуститься по разбитой лестнице. Здесь строители нарушили традицию, и вниз вели не семь, а сорок три ступени, выводившие на круглую площадку. Перед висящим на стене огромным распятием стоял алтарь и пустая чаша для святой воды.

Сразу за этой комнатой — еще тридцать семь ступеней. Они спускались в жерло дышащего холодом мрака. Живущие в Дорч-ган-Тойне проделали колоссальную работу и превратили находящуюся под ними гору в настоящее царство мертвых.

Я оказался в ледяной пещере — с белыми стенами и синим потолком, казалось сложенным из множества застывших воздушных пузырей, отчего создавалось впечатление, что я стою на дне океана и смотрю вверх, а надо мной толща воды. Здесь было так холодно, что я порадовался своей предусмотрительности и тому, что на мне не только моя одежда, но и та, что дали монахи.

От моего дыхания в воздух вылетали клубы густого белого пара, на стенах алмазной пылью сверкал иней. Он же покрывал каменные изваяния плачущих ангелов, и скульптуры словно были сделаны из серебристого металла, а не из мрамора.

Каждый ангел отличался от другого. Статуи стояли у изголовий каменных плит с телами каликвецев, облаченных в белые одежды и подпоясанных алыми, точно кровь, веревками. Здесь лежали лучшие из лучших. Те, кто при жизни владел магией.

Благодаря лютому холоду их не тронуло тление, в отличие от братьев из верхних залов, и по неведению можно было подумать, что они просто решили немного поспать, сложив на груди руки, сжимающие четки.

Я подошел к ближайшему покойнику, приблизил фонарь к его лицу, разглядывая белую как снег, полупрозрачную восковую кожу, посиневшие бескровные губы, гладкий лоб. Смерть подарила ему легкий воздушный поцелуй и благодаря защите Юрденмейда пощадила тленную оболочку. Думаю, с ней ничего не случится, пока существует это ледяное сердце катакомб.

Я шел мимо мертвых. Их было бесчисленное множество в этой огромной морозной пещере. И то, что преграждало мне путь, заставило остановиться и увеличить пламя в фонаре, чтобы рассмотреть детали.

После часа в катакомбах меня уже тяжело было удивить мертвецами, но эти отличались от других. Они валялись на полу, точно переломанные каблуком Пугала куклы, — скорченные, нелепые и выпотрошенные. Я видел раздавленные головы, вскрытые грудные клетки, оторванные руки и ноги.

Повсюду темнела кровь. Она черными кляксами растеклась по полу, замерзла, став неотъемлемой его частью, пропитала одежды, мелкими пятнами застыла на лицах и серебряных крыльях ангелов.

Их оказалось больше двадцати. Большинство находились близко друг к другу, но некоторых я обнаружил дальше, они, как видно, пытались бежать, однако смерть настигла и их, без жалости вырывая позвоночники и челюсти, ломая шеи и круша черепа.

Несколько статуй ангелов были разрушены, надгробия треснули, лед оплавлен.

Осторожной кошкой подошло Пугало с черепом под мышкой, подняло с пола оторванную руку, вопросительно посмотрев на меня.

— Я знаю не больше твоего. Могу лишь предполагать, что здесь случилось.

Оно благосклонно кивнуло, желая послушать мою догадку.

— Они пришли сюда, чтобы похоронить одного из своих. Видишь тело в белой… ну, теперь уже темно-бурой одежде среди них? Оно совсем не тронуто, в отличие от остальных, потому что монах уже был мертв, а рядом валяются сломанные погребальные носилки. Здесь на них кто-то напал. И они стали гибнуть. Один за другим, заливая все кровью. Некоторые из них не пытались убежать, решили сражаться до конца. Они не видели врага, поэтому наносили удары вслепую — скульптуры разбиты, словно по ним стреляли из пушки. К тому же магия задела кого-то из братии. Справа от тебя обугленный скелет. «Ложимся подобно колосьям под серпом жнеца…» — произнес я фразу, которую видел на полях книги брата Инчика.

Очень образно, но в то же время точно.

Пугало бросило на пол руку, озадаченно посмотрело на меня, не понимая, что я сказал.

— В этой бойне могли быть уцелевшие. Например, брат Инчик. Если он видел весь тот кошмар, то я понимаю, почему так радовался приходу стража, пускай и прошло несколько лет. Им пришлось убить его, лишь бы он не рассказал мне о случившемся. Хотя я до сих пор не понимаю, какой им резон скрывать все это. Видно, что никто из каликвецев сюда не спускается. Иначе тела бы убрали, решетку на выходе не запирали. Да и скирры говорили, что монахи перестали хоронить здесь своих. Значит, они не приходят сюда, а темная душа не поднимается наверх.

Безразличное пожатие плечами. Пугало серпом корябало на лице ангела ухмылочку — точную копию той, что была у самого одушевленного.

Теперь случившееся в монастыре несколько лет назад порядком меня разозлило. Чертовы клирики — им проще убить человека, который мог что-то рассказать, и взять грех на душу, чем попросить помощи стража. Мне захотелось бросить все и уйти, оставить каликвецев и темную тварь, пусть сами друг с другом разбираются. Но я заставил себя отринуть эмоции.

Я дошел до дальней стены пещеры, сложенной из крупных ледяных кирпичей, которые затем облили водой, тем самым скрепляя их друг с другом. За ними мне почудилось какое-то движение — темная размытая тень за полупрозрачной преградой.

Внезапно в глаза ударил свет.

Я отшатнулся, поднимая руку, закрываясь от ярко-зеленых лучей, а затем швырнул знак. Он прошел через стену, полыхнул пурпуром на другой стороне, заставив свет дрогнуть и погаснуть.

— Проворная гадина, — буркнул я, поставил фонарь на землю и с силой воткнул кинжал между кирпичами.

Лед затрещал, и мне под ноги с мягким звоном упало несколько полупрозрачных, тут же разбившихся пластинок. Стена оказалась гораздо менее прочной, чем я думал, но мне потребовался почти час, чтобы сколоть лед, расшатать полупрозрачные блоки и вытащить шесть самых нижних. Только после этого получился достаточный лаз для того, чтобы я смог туда пролезть. Первым делом я пропихнул рюкзак, затем фонарь, а затем уже пополз сам, улегшись на спину.

Пугало весело помахало мне рукой. Лезть дальше оно не желало.

— Все интереснее и интереснее, — пробормотал я, изучая место, в котором оказался.

Идеально круглый ледяной туннель с гладкими, блестящими голубыми стенами и полом таким скользким, что я не мог встать. Пришлось отцепить от рюкзака висящие на нем «кошки» и прикрепить их к ботинкам, понадежнее затянув кожаные ремни.

Сталь скребла лед, не давая упасть. Мне понадобилось буквально вбивать ноги, чтобы не терять устойчивость. Дорога шла под уклон, и самым быстрым способом было сесть на задницу и скатиться вниз, точно на пологой горке, но я решил не рисковать, не имея при себе ледоруба. Мало ли какая трещина окажется на пути. При таком варианте передвижения я не смогу мгновенно остановиться.

Так что в зал, находящийся от погребального всего лишь в двухстах шагах, я добрался, лишь затратив уйму времени.

Потолок похожей на перевернутую бочку пещеры в центре был укреплен широченной ледовой колонной, по краям которой, точно воротник, росли огромные сосульки. Под самой крупной из них зияла темная дыра, точно распахнутая пасть неведомого чудовища, — очередной ход в неизвестность.

— Вот это встреча, — без всякой радости сказал я четырем мертвецам, лежащим у бугристой шершавой стены.

Прежде чем подойти к ним, я обезопасил себя, положив фигуру — на выход-пасть из пещеры, на тот случай если темная душа, сияющая зеленым светом, надумает появиться.

Этих монахов объединяло то, что каждый из них был прикован за лодыжку стальной цепью, конец которой глубоко вбили в стену. Больше всего умершие походили не на людей, а на ледяные статуи — бледно-голубые, щедро укрытые толстым саваном из инея.

Один из них умер, поджав под себя ноги, свернувшись точно зародыш и вмерзнув лицом в пол. Его седые волосы вокруг выбритой тонзуры были похожи на высушенные солнцем водоросли.

Другой, в порванной мантии, лежал на спине, и его руки застыли в странном положении, словно он пытался оттолкнуть от себя какую-то тяжесть. Я видел таких мертвых в горах и раньше. Они замерзали настолько, что переставали контролировать себя, считали, что им жарко, хотя на самом деле их тела умирали от лютого холода. Они срывали с себя одежду, не желали разводить огонь, начинали бредить и в итоге навечно засыпали, трясясь от чудовищного озноба.

Третий покойник прислонился спиной к ледяной стене. Он сидел ровно и смотрел прямо на меня застывшими, стеклянными глазами из-под накинутого на голову шерстяного капюшона.

Четвертый, самый молодой, пытался снять с себя цепь и умер от потери крови. Красный снег вокруг него, бурые пальцы, которыми он разодрал ногу до кости. На юном лице навечно застыла маска ужаса и боли.

Судя по наростам льда, эти люди погибли здесь в разное время. Тот старик с седыми волосами умер первым. Его тело вмерзло, уже став частью пещеры. Пройдет еще какое-то количество десятилетий, и оно полностью скроется в постепенно растущей стене. А вот мальчишка, пытавшийся освободиться от цепи, попал сюда последним — корочка льда поднялась над растекшейся по полу кровью всего лишь на четверть дюйма.

Я не знал, насколько быстро в пещере нарастает лед, и поэтому не мог сказать, как долго они здесь находятся. Быть может, год, а может, и все восемьсот лет, с самого момента основания монастыря.

С легким шелестом, расставив руки, в пещеру вкатилось Пугало. Изящно, точно конькобежец, вывернуло ногу, тормозя острым каблуком ботинка по льду, отчего во все стороны брызнула бело-голубая крошка.

— Я знал, что ты придешь к самому интересному, — сказал я ему. — Догадываешься, что здесь произошло?

Оно глянуло на мертвецов, провело рукой по горлу. Однозначное мнение.

— Да. На испытание укрепления духа и веры это не слишком похоже. Больше напоминает казнь. И каждый из них мог стать темной душой. Тела не погребены, смерть мучительная — отличный повод для того, чтобы остаться и расплатиться с обидчиками. Ты ведь тоже за что-то мстишь Ордену Праведности, если только тебе дать волю. Кем ты было раньше?

Разумеется, одушевленный не ответил. Плевать он хотел на такие вопросы. Пугало предпочитало хранить инкогнито и отделываться таинственными улыбочками.

Теперь оставалось проверить «зубастый» вход: если душа и была, то пряталась где-то там. Я сделал шаг к нему, но крутившийся по пещере одушевленный положил костлявую лапу мне на плечо.

— В чем дело? — спросил я, ощущая, как от холода онемела кожа на лице и мороз щиплет кончик носа.

Оно поманило меня за собой. Я не подумал осмотреть всю пещеру-бочку, а зря. Потому что упустил из виду пятого мертвеца, скрытого от моих глаз колонной.

Его руки были раскинуты крестом, прижаты к холодной стене, а в ладони, на которых застыла кровь, вбиты широкие гвозди.

Распятый оказался моим ровесником. Крепкий, светловолосый, с открытым лицом, в котором легко угадывалась альбаландская кровь. Монашеская мантия разорвана на груди, в коротко остриженных волосах, бровях, ресницах, усах и бороде холодно и равнодушно мерцали драгоценные кристаллики льда.

Синие глаза, сейчас похожие на два аширита,[7] отражали свет моего фонаря, и дрожащий в них оранжевый огонек, а также тени, скользящие по лицу, делали человека совершенно живым.

На его губах застыла улыбка, словно он был рад встрече со мною.

— Жестокая казнь, — произнес я, когда тишина стала давить мне на уши.

Быть прибитым к ледяной стене и знать, что ты брошен во мраке, в самом сердце Юрденмейда…

— В чем ты провинился? — спросил я у монаха, но его мертвые глаза были безучастны. — Какой ты совершил грех, раз стал темной душой?

Я знал лишь один ответ — почему теперь его перерожденная сущность сводит счеты с обитателями Дорч-ган-Тойна. Месть дает ему силы для существования в этом ледяном мире. Мне надо найти его и упокоить.

Следующий туннель сильно отличался от предыдущего. Неровные, словно вырубленные киркой стены с уступами и сколами, бугристый, украшенный сосульками потолок, пляшущий пол. Порой плечами я задевал сходящиеся стенки коридора. Лед вокруг меня напоминал чешуйки голубоватой соли, выступившей на камнях после того, как море отошло и солнце поднялось в зенит.

«Кошки» царапали пол, гулко звякая, и я сожалел, что не могу идти тише. Где-то там впереди пряталась темная душа казненного монаха.

Под ногами сухо треснуло, точно я наступил на яичную скорлупу.

— Черт! — сказал я прежде, чем пол провалился.

Я не убился, хотя и упал спиной. Рюкзак худо-бедно смягчил удар, а шапка спасла мой затылок, хотя на мгновение в глазах вспыхнуло. Несмотря на боль, соображать я не перестал и проворно откатился в сторону, чтобы не попасть в огонь, вспыхнувший от вылившегося из разбитого фонаря масла.

А затем пламя, всего лишь несколько мгновений назад бывшее таким высоким и яростным, потускнело, опало и угасло, оставив меня в кромешном ледяном мраке…


Свет — это жизнь.

Огонь дарует ее, и оценить всю его прелесть, бесценное счастье владения им можно, лишь оказавшись в бездне, среди холодной пустоты безучастного подземелья.

Я слышал свое дыхание. Тяжелое и частое. И стук сердца — стремительный ритм, грохочущий не хуже боевых барабанов наемной пехоты Ольского королевства.

Хотелось безостановочно чертыхаться. В первую очередь на самого себя.

Трещина! Чертова трещина, сверху прикрытая тонким наросшим ледком. Я провалился в нее, точно волк в яму с кольями, и очутился непонятно где.

Так. Спокойно.

Я не в первый раз оказываюсь один во мраке. Ледяные пещеры ничуть не страшнее медных шахт. Или подземелий маркграфа Валентина. Право, передряга, в которую я угодил по собственной неосмотрительности, не так страшна, как кажется на первый взгляд.

Судя по всему, здесь невысоко, иначе я бы уже не собрал костей. Мне нужен свет.

Рюкзак все еще был при мне. Я снял варежку, пихнул ее в карман, затем сунул в зубы перчатку и, не обращая внимания на холод, развязал стягивающий узел моего вещевого мешка. Запустил пальцы во внутренний карман, вытащив огниво.

Я ощутил движение за спиной, отшатнулся в сторону, резким движением ударив кресалом по кремню. Толстый сноп ярких желто-оранжевых искр на краткий миг разогнал мрак.

Никого.

Чтобы убедиться, что мне почудилось, я еще несколько раз воспользовался огнивом. Вокруг лишь лед и я.

Вернемся к свету.

На одних искрах я далеко не залезу. Теплые вещи исключаются, но в рюкзаке есть рубашка.

Потребовалось два удара огнивом, чтобы вернуться к тому месту, где я оставил свои вещи. Пальцы очень быстро стыли, я начал рыться в рюкзаке и пораженно замер, когда нащупал лежащий под рубашкой предмет.

Свеча! Клянусь всеми ангелами рая, это была свеча!

Тонкая, сладко пахнущая пчелиным воском. Зажечь огонь было делом нескольких секунд. Света от него было немного, но это гораздо лучше, чем ничего. Я заглянул в рюкзак:

— Чертов сукин сын!

Пугало не нашло ничего лучше, чем вытащить часть моих вещей и положить на их место свои трофеи — свечи, украденные им из часовни. Их было больше двух десятков — тонких, длинных, уложенных вплотную, перетянутых какими-то тесемками.

Того, что было в рюкзаке, должно хватить, чтобы я смог выбраться на поверхность. Если, конечно, поспешу. Я сунул несколько свечей в карман, зажег еще одну, чтобы было поярче, изучил стену.

Действительно, невысоко. Можно попытаться залезть.

И только тут я понял, что из моих ножен пропал кинжал…


Я не мог его выронить. Такого не случалось за все годы моего владения этим оружием. И даже если бы он упал, я бы нашел его здесь, на ледяном полу.

Значит, мне не показалось. Кто-то подошел ко мне во мраке и забрал оружие.

— Хочешь поиграть? Ну, давай поиграем, — сказал я, начиная наращивать на правой руке разрушительный знак.

Не знаю, чего он добивается и почему не убил меня сразу. Возможно, темной душе нравится играть в догонялки.

Сейчас я находился в чем-то вроде снежной галереи. Квадратный ход, с двух сторон ограниченный ледовыми сталагмитами, пролегал параллельно верхнему коридору, по которому я пришел. Возможно, где-то дальше они сходятся. Если так, то у меня есть шанс вернуться назад, в пещеру-бочку, и подготовить встречу.

Я шагал в одиночестве через царство ярко-голубого, спрессованного под собственной тяжестью льда, алмазного инея и стылого воздуха, который обжигал мое горло.

Мое время ограничено. Час, максимум два, а потом меня охватит апатия, и я захочу только одного — прижаться щекой к теплому льду и уснуть. Остаться здесь навсегда.

Так что буду пошевеливаться.

Наросты льда у меня на пути принимали самые причудливые и невероятные формы. Рыба, спрут, пахарь и рыцарь на вздыбленном коне. Их было до ужаса много, и порой они стояли так плотно, что приходилось протискиваться между ними.

Здесь царило полное безветрие, поэтому огоньки на двух свечах излучали ровный свет. Через полчаса мне пришлось зажечь новые, так как эти уже почти догорели. Я начал думать, что ошибся, что затерялся в сердце Юрденмейда, но наконец дошел до перекрестка. Два коридора уводили вниз. Я посветил в ближайший, отметив, что уже через пять шагов в нем появляются перпендикулярные расщелины. Другой уходил вверх.

— Кажется, я все-таки смогу вернуться, — пробормотал я, но прошел совсем немного, потому что снова наткнулся на мертвых.

Человек лежал прямо на пути. Я отметил шерстяную мантию и плащ инквизиции. На застывшем пальце тяжелая золотая печатка с символом Риапано. Очень странно… Странно, что клирика оставили здесь. Или монахи так далеко сюда не заходили? Тогда что делал здесь человек Святого Официума?

Голова погибшего была пробита пулей, задней части черепа словно и не бывало — дыра с замерзшим льдом вместо крови и мозга.

Еще пятнадцать шагов. Высоченный бородач в мирской одежде с разрубленной левой ключицей и ребрами зарылся лицом в снег, выронив из ослабевших пальцев шпагу.

Я склонился над телом, заметив висевшую на поясе металлическую бляху, и прочитал знакомые буквы.

— «Lex prioria», — прошептали мои губы, и я поднял глаза на появившуюся в проеме коридора сутулую фигуру. — Законник. Какие дела у законника и инквизитора могли быть под монастырем каликвецев? И знали ли те об этом?

Одушевленный лишь почесал в затылке. А затем увидел, что у меня нет кинжала.

На мгновение Пугало превратилось в соляной столб. Уставилось на меня во все глаза. Это было что-то новенькое для него. Я лишился серьезного аргумента. Той весомой штуки, что когда-то негласно скрепила наш неозвученный договор. Кинжал был тем незримым тормозом, что частенько сдерживал страшилу от необдуманных действий.

Оно краешком пальца задумчиво коснулось рукоятки серпа, и я вспомнил слова Мириам о том, что есть вещи, которые нельзя держать поблизости, так как они опасны, и рассмеялся:

— Если бы у тебя были какие-то планы на мой счет, ты бы их выполнило еще на той мартовской дороге, а не тащило меня у себя на закорках.

Одушевленный вроде как усмехнулся, забыл о серпе, забрал с тела законника его медальон, подкинул в воздух и ловким ударом ноги отправил куда-то во мрак. А затем начал пилить серпом шею покойника. Он был неравнодушен к представителям Ордена Праведности. И живым и мертвым.

Я ослабил знак, который держал наготове, покачал головой. Право, мне сейчас не до чудачеств Пугала.

На льду осталась дорожка из капель, я пошел по ним, нисколько не сомневаясь, что найду еще кого-нибудь.

Так и случилось.

Мужчина сидел привалившись к стене, рядом с ним валялся разряженный пистолет, рука до сих пор сжимала широкий меч. Как раз такой, чтобы одним ударом перерубить ключицу и ребра.

На человеке живого места не было от ран, теплая куртка пробита и потемнела от застывшей крови.

Я не поверил своим глазам, поэтому поднес свечу прямо к его лицу. Широко расставленные карие глаза, нос с едва заметной горбинкой, небольшие черные усы и крепкий подбородок.

Я повстречался с призраком из прошлого.

Моим лучшим другом.

Гансом.

— Невозможно, — прошептал я. — Этого просто не может быть.

Пугало, по счастью без отрезанной головы, остановилось рядом.

— Это Ганс, — сказал я ему. — И если он здесь, то тогда кого я похоронил у той деревни? К кому попал его кинжал?!

Я опустился перед ним на колени, проверил одежду, но клинка не нашел. Его левая рука была крепко сжата в кулак. Я заметил блеск камня.

Бусы?

«Не ври себе. Ты знаешь, что это такое», — шепнул мне внутренний голос.

Я знал. Не бусы. Браслет из дымчатого раух-топаза. Когда я попытался его забрать, промерзшая нитка лопнула, точно льдинка, и камешки просыпались на пол. Я осторожно собрал все, что смог найти. Свечи почти догорели, я зажег следующие, думая о той, кому браслет принадлежал долгие годы. Ганс держал его в кулаке, когда умирал.

Еще одна загадка. Как он попал к нему? Когда я выберусь отсюда и встречу ее, обязательно спрошу об этом.

Жаль, что рядом не было Проповедника. Я прочитал молитву, но не так складно, как мог бы это сделать он.

— Прощай, Ганс, — сказал я.


Я вновь стоял в пещере с казненными монахами и мрачно рисовал фигуры на стенах.

— Тебе лучше уйти, — предложил я Пугалу. — Может задеть. Встретимся наверху.

Оно пожало плечами и убралось, на прощанье махнув мне рукой. Два знака я положил на шляпки гвоздей в ладонях распятого и принялся ждать, встав так, чтобы видеть большую часть пещеры и оба выхода.

Такие, как эта темная душа, далеко не уходят от своего тела, иначе бы она хозяйничала уже не только в катакомбах, но и по всему монастырю. Месть — хорошая причина, чтобы зародиться, но имеет свои ограничения. Такое приглашение, как мое, душа не сможет проигнорировать.

И она пришла.

Только что ее не было, и вот она почти вплотную ко мне — материализовавшийся из воздуха человеческий силуэт.

Я ударил знаком, действуя инстинктом, а не разумом, но не попал. Она, точно ветер, отшатнулась в сторону, и по ледяной пещере загуляло эхо взрыва, а свечи погасли.

— Советую быть осторожнее, страж. — Голос звучал прямо у меня в голове. — Лед может не выдержать твоего дара. Тогда ты будешь похоронен здесь, вместе со мной.

Что-то звякнуло возле моих ног, я чиркнул огнивом, увидел свой кинжал.

— Давай поговорим.

— Давай, — согласился я, пробуждая скрытые во льду фигуры.

Они вспыхнули одна за другой, распускаясь грозовыми цветами и сверкая похожими на молнии лепестками. В небольшом помещении избежать их было невозможно, и уже через несколько мгновений темная сущность оказалась обездвижена.

— Поговорим, — сказал я, зажигая свечи и подбирая кинжал. — Но на моих условиях.

— Если бы я хотел тебя убить, то сделал бы это еще там, во мраке, когда ты был беспомощен. — Он смотрел на острие.

А я смотрел на него. Практически никаких изменений — такой же человек, как и при жизни, вот только из пробитых гвоздями ладоней сочится слабый зеленый свет.

— Я знал, что когда-нибудь из Братства кто-то придет. Каждую ночь я посылал сигнал.

— Я видел его. Зеленый огонь на леднике. — Я не спешил приближаться. — У меня есть вопросы. Тебе придется ответить на них. И покончим с этим быстро. Или же я выволоку тебя из катакомб, обездвижу фигурами, и ты будешь сдыхать долго, рядом с любимыми тобой братьями. А затем все равно отправишься в ад.

Он на мгновение прикрыл глаза, затем устало сказал по-альбаландски:

— Задавай свои вопросы, страж.

— Человек в том коридоре. Он тоже из Братства. Ты знаешь, как он умер?

— Его убили. Друзья людей, которых убил он. Ты видел их там же.

— Что произошло?

— Он приехал в наш монастырь. Давно. Десять лет назад. Задавал вопросы…

— Какие?

Грустная усмешка:

— Посмотри на этих мертвых братьев в кандалах. Знаешь, почему они здесь? Они нарушили слово, законы монастыря, свои клятвы перед Господом. Но ты хотя бы их видишь. А тех, кто задает неудобные вопросы, больше не видит никто. Он узнал то, что не предназначалось для его ушей, и подписал себе приговор.

— Что скрывают твои братья?

— Они мне не братья! — Его глаза на мгновение сверкнули яростью. — Не ищи правды. Она принесет тебе смерть.

— Тогда расскажи о нем.

— Они загнали его сюда. И убили. Вот и все.

— А его кинжал?

— Забрал кто-то из законников. А потом они уехали. Их было трое.

Трое. Роман говорил о двух телах, которые нашли монахи. Выходит, третий вместе с кинжалом добрался до деревни и умер на том холме. Но кто их убил?

— Это все?

— Все, — сказала темная душа, и я шагнул к ней. — Постой! Прежде чем ты завершишь работу, ответь на вопрос.

Я молча посмотрел на него, не говоря ни «да» ни «нет».

— Ты пришел, не зная, что он здесь?

— А я должен был знать? — удивился я.

— Значит, женщина-страж тоже мертва. Иначе бы она рассказала… — Распятый на мгновение прикрыл глаза. — Все напрасно.

Я сразу же вспомнил браслет, который сжимал в пальцах Ганс.

— Женщина? Как ее звали?

— Не знаю. Она приехала на следующий день после того, как его убили. Искала его. Я стоял на воротах… и… — Он прервался и отвернулся.

— И что? — с угрозой в голосе спросил я.

— Я знал, что ее тоже убьют. Потому что вы, стражи, все время задаете вопросы. Уничтожат, чтобы не рисковать. На всякий случай. Я не мог взять такой грех на себя. И спас ее. Сказал уезжать. Немедленно. Пока большинство братьев спит.

— Она уехала?

— Она плакала. А затем ушла. Что было потом — не знаю. Я надеялся, что она выжила, иначе я умер напрасно.

— Тебя убили из-за нее?

Монах хмыкнул, повернул голову, чтобы посмотреть на свое распятое тело:

— Я предал монастырь, отправив ее прочь. Они спрашивали меня, что знает женщина, но я не сказал. Меня наказали в назидание остальным. Чтобы помнили, что бывает с теми, кто помогает чужакам, которые несут угрозу для монастыря. Умирая, я поклялся, что они пожалеют о содеянном. Месть, страж, это тоже грех. И когда у меня появилась вторая жизнь, я отомстил им сполна. Братья больше не спускаются в крипты. Это мой мир. И тебе не место в нем. Так что не тяни. Воспользуйся кинжалом и забери себе немного жизни. Или отпусти меня. И, клянусь, они никогда не забудут, что убили стража. Выбор за тобой.


— Святая великомученица София! — возопил Проповедник, увидев меня. — Людвиг! Я уже думал, случилось… Господи! Где ты набрал церковных свечей?!

— Фонарь разбился.

Он что-то причитал, крутился вокруг меня, а я на несколько мгновений закрыл глаза, все еще дрожа от холода ледяного подземелья и пытаясь хотя бы на время забыть о том, что узнал и что сделал.

— Людвиг! А что с темной душой? Ты нашел ее? Убил?

Я вздохнул:

— Пора идти, друг Проповедник. У нас мало времени.

## История вторая. МЕНЬШЕЕ ЗЛО

— Да не тут-то было! Кто ж их боится, уродцев паскудных? Они только с виду грозные со своими флагами да барабанами, уважаемый. А внутри сплошная гниль, как и у их господина, князя Млишека Жиротинца, подлого предателя, куцехвостого брехливого пса! Выстроились они на нас своими шестью полками, гордые, точно гусаки. Да только ненадолго, уважаемый! Ненадолго! Как увидали штандарт с драным кошаком да желто-алые мундиры кантонских наемников, как услышали их бравую песню, так и кончилась вся их храбрость. Наложили в подштанники, побросали пики да алебарды и драпанули! Да так, что бежали до самого Морова. Вот и вся битва. Ха! Солдаты герра Крехта имеют серьезную славу непобедимых и страшных воинов. Князь Горловиц правильно сделал, что нанял их. С такими бойцами мы враз избавим Заполье от всей гнуси, что задницу ольскому королю лижет да сеет смуту в собственной стране.

— Если денег хватит, — уточнил я. — Кантонские наемники перестают драться, когда заканчиваются флорины, дукаты или гроши.

— Ну тут ваша правда, господин страж, — не стал спорить со мной собеседник — седовласый возница с морщинистым лицом, вислыми желтоватыми усами и кустистыми бровями. — Наемные армии обходятся князю Горловицу в звонкую монету.

— Война требует денег, поэтому многие предпочитают мир.

— И снова вы правы. Трат в такое время всяко меньше. Но и выгод тоже. Холмье уже в наших руках, а скоро и Заполье будет. Его милость хорошо расширил свои владения. Ему, можно сказать, повезло с тем, что некоторые князья перешли на сторону Ольского королевства. Так что каждый грош, оставшийся в кармане кантонского наемника, вскоре окупится сторицей. Ать, мать вашу, погодка-то радует…

Он чмокнул губами, подгоняя четверку мощных лошадей витильской породы, тащивших наш тяжелый фургон.

Погода действительно была просто чудесной, несмотря на то что наступил самый конец октября. Пускай прохладно, но солнечно, и никакого намека на дождь, который лил всю предыдущую неделю.

— Свезло нам с этой войной, господин страж, — между тем продолжил возница. — Видать, Господь на нашей стороне. Такое дело.

— Господь переменчив, как девица, Вланек, — не согласился ехавший рядом с нами на могучем жеребце игреневой масти[8] Мариуш Хальвец.

У него было выразительное лицо, с искренними, дерзкими, смелыми ярко-голубыми глазами, широкой улыбкой и крупными конопушками на лбу, скулах и носу. Золотистые брови, ресницы, усы и коротко постриженные по военной моде Чергия волосы. Когда на них попадали солнечные лучи, они начинали сверкать, как драгоценный металл.

Ему было чуть больше двадцати, но он казался моим ровесником. На голову выше, здоровенный, широченный, с мускулистыми руками и громоподобным голосом. К своему возрасту Мариуш Хальвец, приходящийся князю Горловицу троюродным племянником по материнской линии, успел отличиться в двух военных кампаниях и бесчисленном количестве стычек. О его подвигах говорили, как и о пожалованной земле, баронстве и скорой женитьбе на девице из рода Гольфарцких.

За те четыре дня, что мы путешествовали вместе, я уже успел понять, что хусар[9] — человек отнюдь не робкого десятка. Он отличался безудержной смелостью и даже, я бы сказал, безрассудностью.

Впрочем, двое его друзей, господа Радек Хольгиц и Войтек Мигорцкий были такими же «безбашенными ненормальными». Так окрестил их Проповедник, после того как эта троица хусар с ревом набросилась на восьмерых всадников Жиротинца и устроила им настоящую кровавую баню, ничуть не смущаясь численного превосходства.

— Голытьба, а не воины! — сказал после боя черноволосый Радек, выплевывая передний зуб из разбитого рта. — Свиные задницы! Даже стыдно, что все так быстро закончилось.

Войтек Мигорцкий, зеленоглазый крепыш с оспинами, украшавшими его внушительный нос, опустил гросс-мессер[10] на голову раненого противника, буркнув:

— Ага.

В отличие от своих товарищей он был немногословен, и за эти четыре дня я услышал от него только два слова: «ага» и «курва».

— Не скажите. — Возничий Владек не согласился с аргументами Мариуша. — Господь, он с правыми. Вы же сами все видели. Ольские нас по весне знатно раскатали, всю равнину прошли, Пиргень, Олаш, Вольницк захватили, Тавон, Штейнбург и Олясницу предали огню и мечу. Это если не считать городков поменьше, монастырей и деревень. До сих пор в горле саднит от дыма пожарищ, а в носу смердит от вони мертвецов, устлавших поля. А летом? Летом-то что было, помните?

— Помню, — скрипнул зубами Мариуш, и его светлые глаза потемнели.

А Радек, ехавший неподалеку и прислушивающийся к нашему разговору, мрачно кивнул.

— Битва под Старженицами. Разгром хусар под Тополем, осада Влашек, сдача Модорвы и Кольвина. Гибель короля и предательство Млишека Жиротинца. Умылась наша земля кровушкой на века.

Это верно. Дела у чергийцев шли неважно. Ольское королевство взяло их в оборот, наступало по всем фронтам, раздолбало регулярную армию, разделило на три части и начало отгонять на запад, неспешно захватывая город за городом и замок за замком. Почему так случилось, каждый говорил свое. Некоторые винили во всем дьявола, другие покойного короля и его военных советников, третьи бога.

Прямых наследников престарелый король не оставил, два его племянника погибли под Старженицами и Тополем, и преемником короны стал князь Горловиц. Во всяком случае, так говорил он, наплевав на то, что князь Млишек Жиротинец был на четверть шага ближе в родстве к его покойному величеству. Но Жиротинец, которому Ольское королевство обещало протекторство, несколько поторопился с предательством, и, когда чергийский король был убит, большинство дворян отказались признавать его своим новым сюзереном.

Вчера вечером Радек, крепко набравшись сливовицы, бил тяжелым кулаком по столу и с налитыми кровью глазами орал на всю таверну:

— Чтобы я! Радек Хольгиц! Потомок Душана Ворона,[11] гонявшего булавой по Бгжевскому полю иноверцев, стал под знамена этого предателя и труса?! Этой немытой задницы?! Ха! Черта с два! Не бывать этому!! Я Хольгиц и лучше сдохну, чем так опозорю свой род!

Так думал не только он, но и многие другие. Поэтому большинство знати встало под знамена князя Горловица, прав у которого на престол было меньше, чем у Жиротинца. А князь поклялся, что его не коронуют, пока он не освободит родную землю (а также Вольницу — столицу Чергия, где в соборе Святого Витта хранились королевские регалии), и решительно взялся за дело.

Для начала он посадил на кол всех военных советников прежнего короля. Затем нанял пехоту и артиллерию, отдавая предпочтение кантонцам. А также льстил, угрожал, обещал, награждал, казнил, принуждал, воодушевлял и делал все, чтобы сдержать свою клятву и укрепить внезапно свалившуюся на него власть.

— А теперь? Когда князь с нами? Встали чергийцы стеной и погнали этих ублюдков обратно. И победа не за горами. Потому что его милость Горловиц Деву Марию просил о заступничестве, молил спасти народ и землю родную.

— Ты погоди с победой-то торопиться, Владек, — одернул старого возницу Мариуш. — Ольские — это не бунтующие крестьяне, так просто их по полям не разгонишь. Еще полстраны под ними, да и Вольница не наша. Вот вернем столицу, поднимем над ней свой флаг, тогда и о победе подумать будет можно.

— Ага, — сказал Войтек, управляя своим конем лишь с помощью коленей, выпустив из рук уздечку.

— А вы, господин ван Нормайенн, что думаете? — обратился Мариуш ко мне.

Я посмотрел на золотоволосого гиганта:

— Война вещь коварная, господин Хальвец. Никогда не знаешь, как в итоге выйдет. Особенно когда и между чергийцами нет согласия.

— Будет! Будет согласие! — сверкнул он голубыми глазами и показал мне кулак. — Как только возьмем Моров и Млишка Жиротинца посадим на кол! Мне самому не в радость драться с собственными братьями, но, когда предатели будут наказаны, все оставшиеся мятежники встанут под знамена Горловицев. Другого выбора у них нет.

Войтек, Радек и Мариуш вновь заспорили, будет ли бог на их стороне, и что следует сделать князю, чтобы как можно быстрее закончить осаду. Я же достал из ножен свой кинжал и начал править лезвие.

Война наводнила Чергий темными душами, которые, словно гиены, отовсюду сползались на трупы, кровь, отчаяние, боль и страх. Их развелось столько, что в последние полторы недели у меня всегда находилась работа. Я порядком устал, выпил галлоны молока, а клинок набрал столько силы, что порой, когда я брал его в руку, у меня леденели пальцы.

Последняя встреча произошла позавчера, на глазах компании, с которой я путешествовал. Две стальные шеи выползли на дорогу и прикончили мелкого купца с охраной. Мы как раз поспели к окончанию малоаппетитного пиршества. Владек, увидев, как с тел людей и лошадей в неизвестном направлении исчезают куски плоти, крестясь и ругаясь, забрался под воз, а троица хусар обнажила оружие, не понимая, откуда ждать опасности.

Я разобрался с душами, порадовав зрителей ослепительными вспышками света, но на клинке появилась зазубрина от встречи со стальной плотью этих тварей. Я потратил весь вечер, чтобы убрать ее, и теперь проходил по кромке мелким камнем, стараясь вернуть ей былую бритвенную остроту.

— Тпру! — сказал Владек, натягивая поводья. — Лошадкам треба отдыха, господа. И корму.

Радек спрыгнул с седла, сунув перчатки за пояс, Войтек вытащил из сумки бутылку сливовицы, протянул мне, но я отказался и отошел от дороги ярдов на двадцать, чтобы спокойно поговорить с Проповедником, изнывающим от моего молчания.

— Хотел сказать, что ухожу, — «обрадовал» он меня.

— Снова? — удивился я.

Он вздохнул:

— Тогда ты порядком разозлил меня своим упрямством. Но сейчас у меня другая причина.

— Какая? — спросил я лишь для того, чтобы он мог выговориться, так как я знал старого пеликана уже не первый год и догадывался, что он мне скажет.

— С тех пор как меня убили, я не слишком-то жалую войны и трупы. Чергий сейчас хуже, чем Солезино. А тогда, как ты помнишь, я тоже с тобой не пошел. Мне по нраву тихие городки с уютными тавернами да кабаки, а не трупы и горе. Только Пугало в восторге от такого.

— Понимаю тебя. И не возражаю. — Тащить его за собой я не собирался.

Он на мгновение прикрыл глаза:

— Я пойду обратно. К горам, а потом к перевалам и дорогам. Как только ты покинешь страну, найду тебя. Не волнуйся.

Я хмыкнул:

— Поверь, я знаю, что от тебя не отвязаться.

— Ну, тогда я буду за тебя молиться. Что ты теперь планируешь?

— Доеду до Морова, узнаю о таборе. Роман намекнул, что следует задавать вопросы информаторам инквизиции. Там посмотрим.

Он лишь вздохнул, но ничего говорить не стал. Повернулся и пошел прочь по охряно-желтому сжатому полю. Я смотрел на его сутулую спину и думал, что мне как-то придется обходиться без его ворчливых нравоучений, скабрезных песенок и нытья. За те девять лет, что он слонялся за мной, я привык к нему.

Путало подошло ко мне, встало рядом, провожая взглядом постепенно удаляющуюся фигуру Проповедника. Покрутило пальцем у виска. На его взгляд, только ненормальные отказываются от таких бесплатных и интересных развлечений, как война.

— Возле Морова могут быть стражи, — сказал я ему. — Павел, насколько я помню, сейчас с князем Горловицем. Он старейшина, и Братство пытается помочь будущему королю для того, чтобы потом получить на его землях больше вольностей, чем Орден Праведности. Такие шутки, как с Мириам, с Павлом не пройдут. Он опытнее и опаснее меня. И убьет тебя, если только ты дашь повод. Тебя не защитит даже то, что твоя материальная оболочка за сотню лиг отсюда. И я не смогу тебя прикрыть, если вдруг у вас возникнет конфликт. Не не захочу, а не смогу. Понимаешь разницу?

Пугало коснулось когтистым пальцем щеки, задумчиво ее царапнуло. Это могло означать все что угодно. К примеру, что оно плевать хотело на мои слова и того же Павла.

Вполне в его стиле.

Но я все же завершил свою мысль:

— Держись от стражей подальше. Не доставляй мне проблем. Сейчас это не то, что мне нужно. Моров в осаде. Мне кажется, ты найдешь себе занятие. И да, я вижу, какое ты голодное. Я думаю над этой проблемой и найду решение в ближайшее время.

Оно развернулось и направилось обратно к фургону.

Я взял на себя ответственность перед ним. Когда мы расставались, Мириам сказала, что Пугало моя домашняя зверушка, но куда более опасная, чем голодный лев. И мне надо позаботиться о том, чтобы найти ему кровь, раз уж нам приходится путешествовать вместе.


Я мотался по Чергию уже две недели, с тех самых пор, как преодолел Горрграт и спустился с отрогов Хрустальных гор. Перевал оказался для меня серьезным испытанием — нехватка воздуха, плохое самочувствие из-за высоты, ледяной ветер и начавшийся снежный буран. Меня едва не сдуло с седла Монте-Розы, и я не помню, как смог провести ночь на этом жутком холоде, лишь каким-то чудом ничего себе не отморозив. При спуске я сильно упал, в кровь разбив руки, и следующую неделю Проповедник, глядя на мои заживающие ссадины и царапины, по десять раз на дню напоминал мне об ошибочном выборе дороги.

Но я знал, что все сделал правильно, и со смирением святого терпел его нотации. Пугало, глядя на это, лишь посмеивалось про себя.

До западных областей Чергия, как оказалось, война не дошла. Князь Горловиц не пропустил сюда армию захватчиков, его передовые части, укомплектованные свежими полками кантонских наемников, лигавских кондотьеров и фирвальденских ландскнехтов, продвигались на восток.

С утра до вечера я проводил в движении, уничтожал опасных для людей сущностей. Но основная моя цель оставалась неизменна — я искал цыганский табор.

Однако, куда бы я ни приехал, везде мне сопутствовала неудача. Никто его не видел, никто даже не слышал о нем.

Мне повезло лишь под Кутгором. Там я схватил ускользавшую от меня нить правды и все же начал распутывать клубок. Табор, который я искал, прежде чем отправиться в Шоссию, долго стоял под Моровом — городом, принадлежащим князю Млишеку Жиротинцу, предавшему своего короля и переметнувшемуся на сторону врага.

Именно по пути в Моров я и встретил ползущий по тракту фургон, которым управлял старый Владек, слуга кастеляна Хальвецев, а с ним и троицу хусар — господ Мариуша Хальвеца, Радека Хольгица и Войтека Мигорцкого.

Надо сказать, что наше знакомство прошло не совсем гладко. Меня то ли приняли за дезертира, то ли просто решили поразвлечься. Черноволосый Радек не нашел ничего лучше, как попытаться сбить меня лошадью. За что был стащен с седла и получил в зубы.

Войтек обнажил гросс-мессер, но его остановил Мариуш:

— Стой, друже! Гляди, какой у него кинжал. Это ж страж.

— Курва! — произнес Войтек, останавливая коня и убирая клинок обратно в широкие ножны.

— А тебе, братко, лучше больше не баловать, — смеясь, сказал Хальвец Радеку.

Радек лишь ругался, называя меня песьей паскудою, и не разговаривал со мной до самого вечера. Только в таверне, когда он убил пару бутылок сливовицы, его настроение пошло на поправку, и он, громко хохоча, бил меня рукой по спине и орал на весь зал:

— Снял с лошади Радека Хольгица! Такое редко кому удавалось! Ха!

За те дни, что мы путешествовали вместе, я хорошо смог узнать эту троицу. Они были шумными, часто ругались, спорили, а по вечерам всенепременно напивались и, если только им давали такой повод, тут же лезли в драку. Особенно Радек, которого тяжело было остановить.

Но, несмотря на все недостатки, мне нравились эти молодые чергийцы. В них бурлила настоящая жизнь, они ценили смелость, доблесть и жили ярко, с той силой беспечной молодости, что дарует ощущение бессмертия.

Ко мне хусары относились как к старшему товарищу, с тем странным уважением, что было у многих чергийцев к представителям Братства. В отличие от областей, находящихся по ту сторону Хрустальных гор, здесь стражей ценили.


На следующий день после того, как ушел Проповедник, мы свернули с центрального тракта, ведущего к Олясницам, на проселочную дорогу.

— Земля подсохла, так что сократим путь. Уже к вечеру выйдем к Хрно, а там до Морова часа четыре, — довольно сказал Владек и, заметив, что я хмурюсь, поинтересовался: — Что вам не нравится, господин страж?

— Вон та пуща. — Я указал на голый лес, стоявший в отдалении. — Стоит ли в нее лезть?

— Разбойников опасаетесь?

— Не вижу смысла искушать судьбу. Особенно с тем грузом, что у вас в фургоне.

Мариуш, споривший с Радеком по поводу того, кто первым из них прикончит сотого жиротинца, как они называли всех, кто поддерживал князя Млишека, прервался на половине ругательства и повернулся ко мне в седле.

— Грузом, господин ван Нормайенн? А что, по-вашему, мы такого везем, что это может заинтересовать воронье?

— Деньги.

Золотистые брови хусара полезли вверх, и он оглядел свое воинство суровым взглядом:

— Кто из вас, черти, проболтался?

Войтек отрицательно мотнул головой.

— И не я, клянусь распятием! — воскликнул Радек. — Ты, старый, что ли, сливовицы перебрал?

— Не говорил он, — защитил я возницу. — Много ума не надо, чтобы понять, что у вас там. Фургон крепкий, оси и дно усилены, да и лошади устают быстро. Едете вы от Кутгорта, а всем известно, что в этот замок князь Горловиц перевез свою казну. Как и то, что под Моровом целая армия, а наемники любят, чтобы им платили регулярно.

— Курва, — пробормотал Войтек.

— Сколько там у вас?

Мариуш посмотрел на меня внимательно, подвигал тяжелой челюстью и лишь после этого сказал:

— Много. Здесь жалованье солдатам за следующие четыре месяца.

— Значит, не меньше восьми тысяч грошей в мелкой золотой монете, — улыбнулся я, сделав быстрые подсчеты.

— Вы опасный человек, господин ван Нормайенн. Будь кто-нибудь на вашем месте, мне пришлось бы его убить. Но стражей убивать грешно. Особенно когда вокруг война и никто не защитит страну от темных душ.

— Значит, мне повезло, что я страж. Одного не понимаю, почему целое состояние охраняют только трое воинов.

— Мы стоим целого гурта,[12] — произнес без всякой похвальбы Мариуш.

— Ага, — подтвердил Войтек.

— Мы разминулись с основным отрядом. Их что-то задержало, а время дорого. Наемники не должны начать артачиться. Это задержит войну, — продолжил золотоволосый хусар. — Опасаться нечего, господин страж.

— Не тогда, господа, — не согласился я с их беспечностью, — когда речь идет о полновесных грошах из княжеской казны. В замке могут быть длинные языки и внимательные глаза.

— Языки отрезаются, а глаза выкалываются, — равнодушно пожал плечами Радек. — Князю Горловицу служат верные люди. Все остальные уже давно гниют в ямах.

— Не беспокойтесь, господин ван Нормайенн. Эти места безопасны, — терпеливо повторил Мариуш, отхлебнув из фляги, притороченной к его седлу. — Лихие люди промышляют дальше, там, где еще нет нашей власти. Князь приказал вздернуть всех мародеров и разбойников на осинах. Вы ведь сами видели, когда ехали по тракту до Олясниц.

Да. Видел. Пара сотен трупов разной степени подпорченности, висевших на деревьях вдоль дороги. Они болтались где поодиночке, где целыми дюжинами. Порядок будущий король Чергия наводил без всякой жалости.

Или то, что он считал порядком.

Пущу мы проехали спокойно. Вокруг были лишь голые, застывшие перед приближающейся зимой деревья и желто-коричневый ковер из опавших листьев. Справа от дороги я увидел скелеты.

— С начала лета лежат, — заметил мой взгляд Мариуш.

В то время здесь шли тяжелые бои, и кости, валявшиеся там, где людей настигла смерть, были еще одним молчаливым свидетельством войны.

— Это не наши. Ольские, поэтому никто не спешит класть их в землю. Порубали, да так и бросили. — Радека останки интересовали ничуть не больше, чем встречавшиеся на пути замшелые камни. — Сейчас мертвяков, поди, можно найти даже в отхожем месте. Везде рубка шла. Кровь с лица и рук приходилось смывать по десять раз на дню.

— Ага, — поддержал товарища Войтек, и его озорные зеленые глаза были на редкость печальны.

— Лучше бы их закопали. — Владек покачал седой головою. — Не по-божески это.

— С каких это пор ты стал праведником? — ухмыльнулся Радек. — Не ты ли два месяца назад охаживал их бошки чеканом да добавки просил?

— Одно дело сражение, господин Хольгиц. Другое дело брошенные кости. Черт знает что из них получится. Появится какая-нибудь пакость, не приведи Господь, потом будем расхлебывать. Да и последняя ночь октября на носу. Ведьмы любят всякую такую дрянь.

— Ну, раз такой умный, то бери лопату и вперед, — рассмеялся Мариуш. — Лет за сто как раз всех мертвяков, что сейчас по полям валяются, зароешь. А ведьмы… Что ведьмы? Хусары колдуний не боятся.

— Оно и видно. Молодые вы. А я за жизнь всякого успел навидаться.

— Твои страшилки я знаю с пеленок, — небрежно отмахнулся Мариуш. — Не о покойниках вражеских сейчас думать надо, а о живых противниках. Моров уже месяц в осаде, а толку чуть.

— Так крепкие у него стены. А ворота жиротинцы открывать не спешат, — высказал всем известный факт Радек.

В этот момент на дорогу вылезло шестеро каких-то оборвышей. Одежда на них была драная и страшно грязная, рожи заросли бородами, а оружие, что они держали в руках, хорошим и надежным нельзя было назвать даже с большой натяжкой. Старые иззубренные бердыши, ржавые глевии, один крестьянский топор с рассохшейся рукояткой и два арбалета, тетива которых вот-вот должна была порваться от ветхости. Смердело от людей так, что, даже находясь от них на расстоянии в десять ярдов, хотелось убраться как можно дальше.

— Что это за чучела? — Мариуш остановил лошадь, разглядывая незнакомцев с некоторой толикой брезгливости.

— Коней и кошельки давайте, милсдари. Или, сталбыть, прибьем вас. Без жалости, — сказал самый грязный из оборвышей.

Они отчего-то напомнили мне тех придурков, которые пытались отобрать у меня коня в заснеженном лесу за пару дней до того, как я попал в руки маркграфа Валентина.

— Вот это поворот. — Брови Радека поползли вверх. — Больные на голову…

— Проваливайте, — дружелюбно предложил им золотоволосый хусар. — Я сегодня добрый и голытьбу не трогаю.

Надо думать, он просто не хотел подъезжать к ним и вдыхать те ароматы, что уже и так витали над дорогой.

Войтек усмехнулся и почесал нос. Он веселился из-за всей этой ситуации, так как шестерка оборванцев не внушала ему, закаленному в боях воину, ровным счетом никакого опасения. Господин Мигорцкий и два его товарища побеждали гораздо более серьезных противников, чем те, что выползли на дорогу.

Мои спутники их не боялись.

А зря.

Тот, что стоял справа, у самой обочины, намотал на руку веревку. Для всех, кроме меня, она заканчивалась свободно висящим концом, но на самом деле к ней была привязана чигиза — темная душа, внешне похожая на дырявый сыр с пупырчатыми лапами жабы.

Неприятная тварь. Она обожает Видящих — людей с очень редким даром, способных видеть души, но не взаимодействовать с ними. Чигиза — исключение из правил. Она прицепляется к Видящему и заставляет скармливать ей детей и подростков, а в ответ готова исполнять приказы человека.

Например, убивать тех, кого хотят ограбить эти разбойники.

— Напрасно вы так, милсдарь, — шмыгнул носом один из бородачей. — Грех заставляете на душу брать. Сталбыть, чванливы вы и глупы безмерно.

Брови Мариуша тут же сошлись на переносице, а рука оказалась на сабле. Больше он не улыбался.

— Я отрежу тебе язык, мразь, а затем вздерну. Ты говоришь с хусаром князя!

— О как! — сказал разбойник, а его товарищ Видящий зловеще ухмыльнулся. — Ну раз хусар… Сталбыть, можете поцеловать меня сами знаете куда. Вместе с вашим чертом-князем.

Кривая сабля с черным волнистым узором на клинке, опасно шелестя, покинула ножны, но я резко сказал:

— Не стоит, господин Хальвец! С ними темная душа.

— Не боимся мы этих крыс! — возмутился Радек, тоже обнаживший оружие.

Надо думать, они бы бросились в бой, даже если бы им сказали, что с разбойниками сам дьявол. Понимая, что остановить их у меня не получится, я швырнул знак в чигизу. Невидимое пламя тут же охватило душу, она прыгнула вбок, заставив Видящего упасть и выпустить веревку из руки.

Тварь врезалась в одного из людей, и тот заорал, так как его одежда и борода загорелись.

— Бей! Не жалей! — крикнул Радек, крутанув саблю у себя над головой и послав лошадь вперед.

Мариуш и Войтек с ревом устремились за своим товарищем, а я спрыгнул с фургона, создавая вокруг души фигуру, чтобы пламя не распространялось дальше и не задело хусар.

Когда я подскочил к чигизе, та порядком ослабла, но у нее все еще было достаточно сил для того, чтобы попытаться присосаться ко мне. Я встретил ее кинжалом, ударил прямо в обгорелое желеобразное тело, чувствуя, как ее сила переходит в клинок.

Бой закончился, не успев начаться. Трое разбойников оказались изрублены. Еще один сгорел от пламени моего знака и теперь походил на искореженную головешку. Тот, кто заикнулся Мариушу о поцелуе в зад, выл и брыкался, но Радек, навалившись ему на грудь, держал крепко.

А господин Хальвец, вооружившись ножом, как раз заканчивал отрезать разбойнику язык.

— Войтек, веревку! — приказал он, когда все было кончено.

— Ага!

Господин Мигорцкий воткнул гросс-мессер в землю, сбегал к фургону за веревкой, начал вязать петлю.

— Один сбег, — посетовал Владек.

— Ну и хрен с ним, — пожал плечами Радек.

— Далеко не убежит, — сказал я и кивнул Пугалу.

Оно поняло меня без слов и почуявшей кровь гончей скрылось в кустах. Пугалу надо есть, и разбойники в последнее время становятся его основным рационом. А мне не надо, чтобы по миру бегал Видящий, который может подманивать чигиз.

Прежде чем грабитель умрет, он увидит, кто за ним пришел. Вполне достойная расплата за все его преступления.

Веревка была переброшена через сук ближайшего дерева, а затем онемевший разбойник оказался вздернут.

— Вот так. Будешь теперь знать, как надо говорить с хусарами, — сказал Мариуш покачивающемуся мертвецу. — Чертов сын! Ну и воняет же он!

— Хорошая работа, господин ван Нормайенн. — Ко мне подошел Радек Хольгиц. — Здорово вы его магией поджарили.

— Это не магия.

— Один хрен, — беспечно отмахнулся молодой человек. — Главное, что работает и нам на пользу. Сейчас доедем до таверны, возьмем жбанчик темного пива и отпразднуем удачный денек.

— Лучше два. — Мариуш вскочил в седло.

— Ага, — поддержал его Войтек.


Моров — крупный город в западном Чергии, являющийся столицей целого края, носящего точно такое же название. Он славился мастерами-стеклодувами и чудесным разноцветным хрусталем, который любили во многих странах и княжествах.

Также под Моровом добывали гранат — удивительно темный, точно запекшаяся кровь. Камень отсюда особенно ценился у хагжитов, которые приписывали ему магические свойства, например, считали, что человек, носящий гранат, приобретает власть над другими людьми. Соответственно шейхи готовы были платить баснословные деньги, порой гораздо более серьезные, чем за изумруды и сапфиры. Я слышал рассказы, что во дворцах иноверцев гранатами украшены целые залы, не говоря уже о таких мелочах, как кареты и троны.

Благодаря этому Моров процветал, и королем ему даже было позволено чеканить собственную монету — серебряный морв, имевший хождение в нескольких странах.

Город находился на высоком скалистом берегу реки Будовицы, и создавалось впечатление, что он парит в небе, среди облаков. Белые зубчатые стены, высокие круглые башни олицетворяли мощь и неприступность.

Я дважды бывал здесь до войны и прекрасно помнил вишневые сады, алую черепицу на крышах, дома, каскадом взбирающиеся по невысоким холмам, большой рынок и улицы стеклодувов и гранатовых мастеров.

Сейчас стены были порядком закопчены и почернели, на разбитых камнях остались следы ядер, а часть северной башни, носившей название Петух, оказалась разрушена.

— Саперы[13] времени зря не теряют, — сказал Радек, бросив туда взгляд.

— Им еще предстоит поработать. — Мариуш жевал яблоко и глядел по сторонам так, словно он находится на прогулке, а не на войне.

Мы приехали к реке утром, почувствовав армию князя Горловица задолго до того, как увидели. Тысячи людей и лошадей наполнили воздух всевозможными, в большинстве своем неприятными запахами.

Армия расположилась под стенами Морова, блокировав поступление продовольствия. Стучали топоры, возводились казармы, ставились частоколы, насыпался вал. Чергийцы обстоятельно готовились к приближающейся зиме и показывали тем, кто смотрел на них с высоких стен, что собираются остаться здесь надолго. Пока Млишек Жиротинец не сдаст город или в него не ворвутся солдаты.

— Эй! — окликнул Мариуш проходящего мимо кантонского наемника. — Где сейчас ставка князя?

Тот, прежде чем отвечать, хмуро оглядел нас с головы до ног.

— В Боровичах. Знаете где?

— Знаем.

Мы были там через час. Боровичи — маленький чудесный городок, располагающийся в полулиге от Морова. Он больше походил на какое-то кондитерское изделие — сплошные пряничные домики, засахаренные шпили да фруктовая глазурь на крышах. Казалось, война сюда даже не приходила. Все здания целы, ни мертвецов, ни вони, ни пожаров. И местные не запуганы.

Два находящихся по соседству городка, через которые мы проехали ранее, выглядели куда хуже — сплошные обгорелые головешки да трупы.

— Чем Боровичи заслужил свою безопасность? — спросил я у Мариуша.

— Матушка князя родилась здесь и любит это место. Сын счел, что негоже печалить ее. Так что они, — молодой человек кивнул в сторону прохожих, — теперь ежедневно молятся о здравии госпожи Горловиц. Владек, сворачивай. Вон «Золотая лань». Прибыли. Вы с нами, господин ван Нормайенн?

— Боюсь, что нет, господа. Мне следует решить несколько дел.

— Если будет желание, приходите. Мы остановимся в «Лани» или, если нет мест, то в «Под угрем», это возле гончарного рынка.

Я поблагодарил их за компанию, попрощался, вытащил из-под скамьи рюкзак и, закинув его на плечо, отправился по улице.

Контору «Фабьен Клеменз и сыновья» я нашел без труда. На входе столкнулся с человеком. Он скользнул по мне взглядом, быстрым шагом скрылся за углом, и только сейчас я его узнал — безымянный парень, присутствовавший в Риапано на нашей с кардиналом ди Травинно встрече. Интересно, что он здесь делал?

Серый, ничем не примечательный клерк за невысокой стойкой поклонился:

— Могу ли я вам чем-то помочь?

— Мне требуется отправить два письма, посылку, узнать, есть ли для меня сообщения, и снять деньги с депозита.

— Конечно. Давайте подтвердим вашу личность.

Я закатал рукав, протянул ему запястье, и человек, коснувшись его ивовым прутиком, кивнул:

— Господин ван Нормайенн. Да. Для вас имеются сообщения. Подождите, пожалуйста, несколько минут, я попрошу, чтобы их переправили в наше отделение. Сколько вы хотите снять?

— Четырех грошей будет достаточно. Если можно, выдайте мне эквивалент этой суммы серебром.

— Не извольте беспокоиться. Желаете что-нибудь выпить?

— Воды. А также, будьте добры, бумагу, конверты и чернильницу.

Он шевельнул пальцем, и рядом со мной тут же вырос предупредительный мордоворот. Поставил на стол стакан с водой, чернильницу из моровского хрусталя, затем положил стопку дорогой флотолийской бумаги и гусиное перо.

Я взялся писать письма. Первое было для Мириам. Я кратко отчитался о том, где нахожусь, что нашел и что планирую делать дальше.

Второе предназначалось Гертруде. Я постарался уверить ее, что со мной все хорошо, и написал, что нашел Ганса. Не стал упоминать о монастыре, лишь о том холме, на котором зарыл останки неизвестного.

Запечатал конверты, написал имена и адреса.

К этому времени вернулся клерк. Поставил передо мной два столбика из крупных серебряных монет, внес данные об изменениях на счете в толстую книгу, завершая работу, коснулся моего запястья.

— Для вас два сообщения.

Конверты, которые он подал мне, все еще были теплыми. Я не знал, какой магией обладает эта контора, раз они способны за несколько минут перекидывать письма между отделениями, расположенными в разных странах, но, вне всякого сомнения, магия эта была удобной и прибыльной.

Первое письмо, точнее записка, была от Павла. Он писал, что Мириам известила его о моем приезде, и поэтому он будет ждать меня в Боровичах. Магистр указал адрес. Я совсем недавно проходил мимо этого дома.

Второе от Гертруды. Она беспокоилась обо мне, просила быть осторожным и сообщала, что теперь находится в Фирвальдене, решая дела Братства. Прежде чем уйти, я сжег оба письма в пламени свечи, которую любезно подвинул ко мне предусмотрительный клерк.

В сообщениях не было ничего важного или секретного, но привычки, которые вбивают в нас в школе, с годами не становятся слабее.

Протянув завернутый в вощеную бумагу кинжал Ганса, я попросил:

— Переправьте, пожалуйста, в Арденау. Для Братства стражей. Совету старейшин. Оплата за счет получателя.

Клинку моего друга нечего делать в Чергии. Его давно пора уничтожить. К тому же, если у меня его найдет кто-то из законников, — проблем не избежать.

Покончив с делами, я вышел на улицу, думая о Гере и о том, что мы не виделись с ней с середины лета, а значит, уже почти пять месяцев. Она до сих пор не знает того, что произошло в Шоссии. Мириам строго-настрого запретила мне говорить о черном кинжале кому бы то ни было. То ли опасаясь, что магистры затеют игру, которая повредит Братству, то ли не желая, чтобы у нее отобрали опасную игрушку.

Если честно, я часто жалел, что позволил своей учительнице убедить себя оставить ей кинжал, привезенный из Прогансу, и не уничтожил его вместе с клинком цыгана.

— Возможно, он — наша последняя надежда, Людвиг, — говорила она, и ее обычно ледяные глаза горели желанием разгадать загадку. — Мы должны иметь козырь в рукаве.

Теперь этот козырь с ней, и только сам черт знает, что она способна с ним сделать и как планирует использовать.

Трактир «Под берегом» находился через улицу. Отсюда были видны окраины, насыпь, на которой стояла огромная мортира, нацелившая свое жерло в небо над Моровом.

— Вам нужна комната, господин? — спросила меня пожилая хозяйка, встретив в дверях. — У нас есть несколько свободных.

— Нужна. А еще меня здесь ждут.

— Вверх по лестнице. Второй этаж. Там три двери, стражи снимают все комнаты, — сказала она, увидев кинжал.

Оказавшись наверху, я стукнул в ближайшую дверь, не дождался ответа, толкнул. Заперто. Подошел ко второй.

— Кого черти принесли? — раздался глухой голос.

Я вошел в комнату со скошенным потолком и васильковыми занавесками на двух маленьких окнах. За столом сидела девушка, и я на мгновение замер. У нее были светлые волосы, светлые пушистые ресницы, светлые брови, одета она была в мужскую рубашку и штаны для верховой езды. На поясе висел кинжал с сапфиром.

Ей было лет девятнадцать, очень стройная и совсем-совсем юная. На меня она посмотрела с некоторой долей удивления. Наверное, заметила ошеломленное выражение моего лица.

Мужчина, латавший иглой рубаху, мельком взглянул на меня и сказал девушке:

— Можешь быть свободна. Отдохни, пока не вернутся Близнецы.

Та молча встала, прошла мимо меня, обдав ароматом персика и заморской корицы, вышла, плотно затворив за собой дверь.

— Садись, ван Нормайенн. — Павел, перекусив нитку, кивнул на стул. — В ногах правды нет. Ты словно призрака увидел.

Я сел, бросив на пол свой рюкзак.

— Кто она?

— Тильда? Моя новая ученица. Похожа на Гертруду, не правда ли?

— Это только первое впечатление.

— Ну, поверю тебе на слово. — Его плоское, некрасивое лицо исказила кривая ухмылка. — Всяко ты нашего прекрасного магистра знаешь куда лучше, чем я.

Я пропустил этот колкий намек мимо ушей, наблюдая за тем, как он убирает иголку в маленькую коробочку.

На вид Павлу близко к пятидесяти, но его настоящий возраст для меня загадка. Он очень высок и для своего роста худ, отчего кажется долговязым и сутулым. Длинные руки, длинные ноги, тощая шея. Но при той силе, что скрывается в этом на первый взгляд нелепом теле, у меня язык не повернется назвать его слабаком.

Павел всегда напоминал мне богомола. Вялый, расслабленный, но когда надо — быстрый, стремительный, сильный и жестокий. Пожалуй, излишне жестокий. Даже если сравнивать его с Мириам, которая славится тем, что для достижения своих целей готова идти по дороге, выложенной трупами.

Как я уже говорил, у него плоское неприятное лицо с маленьким носом, тонкими губами и глубоко посаженными светло-карими глазами. Цепкими, очень внимательными, не упускающими ничего и никого. Поседевшие на висках черные волосы пострижены «под горшок», морщины в углах рта и глаз, гладковыбритые, отливающие синевой щеки и слабый подбородок.

Говорил он всегда неспешно, негромко, немного растягивая слова, и наблюдал за собеседником, полуприкрыв веки. Частенько это заставляло неосторожных расслабляться и пропускать точно рассчитанный удар.

Павел стал магистром задолго до того, как меня привели в Братство. Ко мне этот магистр относился с холодной отчужденностью — я был учеником Мириам, а ее Павел на дух не переносил.

И хотя описанная мной личность получалась не слишком привлекательной, я не мог не отметить три его положительных качества: он был превосходным стражем, всегда доводил дело до конца и готов был зубами разорвать горло кому угодно за своих учеников.

— Я ждал тебя раньше.

Я промолчал, не собираясь оправдываться.

Он глянул, вновь усмехнулся, откинул салфетку с тарелки, на которой лежал серый хлеб, предложил мне жестом и, когда я едва заметно покачал головой, взял кусок себе. Откусил, задумчиво сверля меня неприятным взглядом.

— Не надоело быть на побегушках у Мириам?

— Я исполняю приказы Братства.

— Угу. Как там, в этом… как его… Тринсе, когда ты отпустил того мальца на все четыре стороны?

Хартвига мне будут припоминать до конца моих дней. И вновь я не счел нужным отвечать.

— Ну, не хмурься. И зачем же тебя прислало Братство?

— Раз тебе не сказали, значит, и я ничего не скажу. Обратись в совет.

— Как знаешь. — Он ничуть не обиделся. — Если это связано с той дрянью из Шоссии, где я бездарно провел первую половину лета, то мне это точно неинтересно. Ты нам поможешь?

— Работы много?

— Полно. — Длинными пальцами с заостренными ногтями он начал собирать упавшие на стол крошки.

Аккуратно. Почти что нежно. Положил их на ладонь, отправил в рот.

— Эти кретины развязали войну и не спешат зарывать трупы противников. Обиделись они, видишь ли, друг на друга. На дорогах полно костей. Смерть, убийства, ярость, гнев, жажда мести и кровь привлекают тварей, которые стягиваются сюда со всех сторон. Стражей в Чергии не хватает. Да тут еще и живые придурки норовят убить. Меня с Близнецами выдернули с половины дороги в Гестанские княжества. И теперь мы отдуваемся на западе Чергия, Агнесса и Ворон — на востоке, а Марик, Вольшек и Биона носятся по всей стране. И все равно этого мало. Так что я буду рад любой помощи, если ты можешь ее оказать.

Грохот заставил его прерваться. Пол под ногами вздрогнул, стекла в рамах жалобно задребезжали. Мортира на насыпи наконец-то была заряжена и отправила в сторону Морова ядро.

— Очень много убавляющих плоть, и порой они наглеют настолько, что пытаются напасть даже на нас. То, что ходит вокруг останков на полях битв, — убивать более-менее легко. Но многие темные души прячутся, создают логова, и обнаружить их непросто. В области нас всего четверо. И мы сбиваемся с ног. Сегодня Тильда нашла в Ждановичах гнездо говорунов. И я не знаю, сколько их. Когда Близнецы вернутся — поедем выжигать. Ты с нами?

— С вами. Я помогу вам, затем ты поможешь мне.

— Разумное предложение. Что от меня требуется?

— Прошлой зимой под Моровом останавливался цыганский табор. Скорее всего, за ним наблюдал кто-то из осведомителей инквизиции. Мне надо поговорить с ним.

— Попасть в город? Когда он в осаде? Нет. Никто тебя даже к стенам не подпустит. Впрочем… Я могу провести тебя к князю. Если Горловиц отдаст приказ, то к воротам ты подъедешь — штандарт Братства я тебе, так и быть, дам. Чтобы сразу не подстрелили. Но как ты будешь убеждать осажденных впустить тебя, а уж тем более — искать нужного человека внутри — ума не приложу. Да и там ли он…

— А что у них с инквизицией?

— Ушла из Морова еще месяц назад. Хотя…

Он задумался.

— Хотя? — подтолкнул я его.

Павел нахмурился, раздраженный моим нетерпением.

— Четыре дня назад по приглашению князя приехал инквизитор. В кого-то из челяди вселился бес, и требовался экзорцист. Поговори с ним. Если он знает осведомителей, быть может, и скажет тебе.

— Где мне его найти?

— Вечером он обычно рядом с князем. Вроде еще не уехал.

— Орден Праведности здесь?

— Чего бы им тут делать? Я никого из них уже два месяца не видел. В Чергии они всегда редкие гости. Ладно, ван Нормайенн. У меня еще дела. Ступай, выбери себе комнату. Когда вернутся Близнецы, я позову тебя.

Вот уж не знаю, кто был рад больше, что разговор закончился.


Близнецы — два молчаливых, лохматых, невысоких субъекта с веселыми глазами и улыбчивыми физиономиями — уже считались полноценными стражами, несмотря на то что их официальное обучение у Павла заканчивалось только в следующем году. Обстоятельные и неторопливые, предпочитающие сначала все хорошенько обдумать, а только затем действовать. Я сталкивался с ними несколько раз в Арденау, но никогда не общался.

Разумеется, они преданы всей душой Павлу, разумеется, не сомневаются ни в одном его слове. Раньше их часто путали, но Павлу это быстро надоело, и теперь тот, кого звали Браином, носил короткую курчавую бородку, а Бент брился гладко, как и его учитель. Было еще одно различие — Браину нравилась Тильда. Он то и дело украдкой бросал на нее взгляды и, когда она смотрела на него, начинал улыбаться.

Тильда, ехавшая по правую руку от Павла на изящной легконогой кобыле витильской породы, больше не казалась мне похожей на Гертруду. Она иначе говорила, иначе держалась в седле, совсем по-другому смеялась. И при некотором внешнем сходстве была не моей ведьмой.

Я помнил Геру в том возрасте, в котором сейчас находилась Тильда. Это все равно что сравнивать пантеру и… нет, не котенка. Тростниковую кошку. Есть нечто общее, но при ближайшем рассмотрении разница огромная.

В руке у Бента было копье, к которому прикрепили широкое алое полотнище с изображением белого круга и кинжала с сапфиром в рукояти. Знак Братства, чтобы любой военный отряд знал, кто перед ним.

Чаще всего этого хватало во избежание неприятностей на дороге и в поле. Все знали, что стражи независимы и не принимают ничью сторону в конфликтах. Наша задача — избавлять мир от темных сущностей и помогать людям, за что и против кого бы они ни сражались.

На наше счастье, в мире не так много глупцов, как это порой кажется. Им проще пропустить нас и оказать помощь, чем причинить неприятности, а затем сдохнуть от расплодившихся темных сущностей.

Люди боятся чудовищ. Особенно если те остаются невидимы для них.

Павел вел наш маленький отряд на юг, сначала вдоль высокого берега Будовицы, затем свернул восточнее, выехал на пустую дорогу.

До Ждановичей, маленького городка, мы добрались за полтора часа. Я оглядел пепелище, на котором уцелели лишь каменные остовы домов.

— Во время войн приятных мест не так уж и много, верно, ван Нормайенн? — Павел никогда не называл меня по имени. — Где ты видела их следы, Тильда?

Девушка указала направо:

— Ярдов восемьсот отсюда, возле тех деревьев.

— Поедем посмотрим.

Нас встретил слабый смрад разлагающихся тел и почти восемь десятков непогребенных трупов.

— Шестая ударная хусарская харугва. — Браин, как и я, увидел нашивки на мундирах некоторых покойников. — Гоцульские. А остальные — пехота из ополчения. Знатно их жиротинцы раздолбали.

— И город, похоже, люди Жиротинца сожгли, — поддержал его брат.

— Лучше бы они себе мозги повыжгли или хотя бы покойников зарыли, — негромко сказал Павел. — Глядишь, нам бы работы было меньше.

— Вот, смотрите, учитель. — Тильда, держа под уздцы лошадь, встревоженную запахом смерти, указала на крайнего мертвеца. — Ноги обглоданы до костей, а края плоти зеленые и испускают слабое свечение. Следы зубов говоруна.

— Верно, — кивнул он. — А я так надеялся, что ты ошибаешься. Что скажешь, ван Нормайенн?

— Да, похоже, здесь гнездо, — сказал я, осмотревшись вокруг. — Их больше пяти. Но меньше двадцати. И завелись не так давно. Не все тела повреждены. По периметру города надо положить стабилизационные фигуры, затем разворошить логово и, когда они начнут сбегаться, добить их. Впятером мы справимся до темноты.

Павел кивнул:

— Я думаю так же. Отведем лошадей подальше от этого могильника и приступим.

Листья шуршали под копытами коней, среди деревьев в небольшой роще казалось несколько сумрачно, зато воздух был куда более свежим и приятным, чем возле мертвых.

— Работать будешь один?

Я оценил внезапную вежливость Павла. Он был магистром и мог приказывать мне, но решил куда более эффективно использовать мой опыт — спросив, что удобнее лично мне.

— Не откажусь от напарника.

— У нас четыре участка. Тильда, ты берешь восточный и южный. С тобой пойдет…

— Я могу, — вызвался Браин.

— Черта с два, — все тем же ровным тоном отозвался Павел. — Будешь думать не о деле, а о ней. В итоге сдохнете оба.

Девушка опустила глаза, лицо молодого стража пошло красными пятнами.

— Бент. Ты с Тильдой. И старший в группе. Страхуешь ее. Ни на минуту не спускать с нее глаз. У девочки мало опыта. Не разделяться. Смотреть в оба. Это понятно?

— Да, учитель. — Ухмыляющийся близнец весело хлопнул погрустневшего брата по плечу.

— Браин, ты с ван Нормайенном. Кто старший в группе, говорить?

— Ни к чему, — проворчал тот, все еще стараясь не смотреть на Тильду.

— Чудесно. На вас северная и западная части города. Двух фигур на каждом участке достаточно, чтобы сдержать возможный прорыв. Что думаешь, ван Нормайенн?

Как будто его интересовало мое мнение.

— Это разумное решение, — ответил я.

— Чудесно. Когда все будет готово, периметр засияет. Я же пока отправлюсь искать гнездо. Если что-то пойдет не так, дайте знак. Я приду на помощь.

— Ворошить гнездо в одиночку очень опасно, — встревожилась Тильда.

— Я знаю, золотко. — Внезапно он мягко улыбнулся. — Но делаю это не в первый раз. Просто обеспечь мне прикрытие, и все будет хорошо. Выдвигаемся.

Войдя в город, мы разделились, и я направился к западному участку, взяв за ориентир обгорелый остов церкви. Браин шел за мной, сердито сопя.

— Считаешь, Павел не прав? — спросил я.

— Прав, — неохотно признал тот. — Я и вправду в последнее время много думаю не о работе. Вот только зачем он сказал при ней? Теперь она знает.

Я рассмеялся.

— Что в этом смешного? — с вызовом спросил он.

— Я давно успел убедиться, что обычно женщины уже знают то, о чем ты пока даже не догадываешься. Тильда не выглядела как человек, удивленный новостью.

— Просто здорово, — кисло проронил Браин. — И что мне теперь делать?

— Странно, что ты у меня спрашиваешь.

— У вас опыта больше.

— Не топтаться на месте. Если она тебе действительно нравится.

— Ваш совет мне, пожалуй, подходит больше, чем предложение учителя.

Я обернулся:

— А что он посоветовал тебе?

— Вытащить мозги из штанов.

— Как твой наставник, он дал верную рекомендацию. Если во время охоты думать о чем-то еще, можно не дожить и до двадцати пяти.

— Другие же могут работать с женщинами. Почему не я?

— Сработанных пар среди стражей не так уж много. И обычно тандемы вредят обоим, если потом они начинают действовать поодиночке.

— Но ведь некоторые вместе до конца жизни.

Я кивнул:

— Чаще всего это семейные люди, хорошо узнавшие друг друга, как, например, Ворон и Агнесса. Или как были Шуко и Рози. Знаешь, что произошло?

— Слышал.

— Рози осталась без него, растерялась и погибла. Потому что ее спину обычно прикрывал другой страж. Очень часто потеря напарника может привести к гибели того, кто привык к определенному человеку и его особенностям. Поэтому учителя стараются не ставить вместе людей, которые нравятся друг другу. Во всяком случае, на первых порах. Потребуется какое-то время, чтобы Павел дал вам работать в паре.

— Времени-то как раз у меня немного. Я не знаю, надолго ли с нами Тильда.

— Разве Павел — не ее учитель? — удивился я, перепрыгивая через упавшее поперек дороги обгоревшее бревно.

— Она с нами всего два месяца. Раньше ее учил Карел.

— Понимаю, — сухо ответил я.

Карел обожает женщин. Я бы сказал, что даже слишком обожает. И не все ученицы готовы бросаться в его постель по первому зову. Магистры уже несколько раз рассматривали жалобы на него. Страж просто не в состоянии был держать себя в руках, если поблизости появлялась юная смазливая мордашка.

— Карел желает вернуть Тильду?

— Желает, — буркнул Браин. — Он подал магистрам протест. И требует отправить ее к нему, но сначала наказать за бегство.

— Давай разберемся. Павел взял ее в ученицы? — Я осмотрел пустынную, мертвую улицу с домами, внутри которых собиралась густая вечерняя тень.

— Взял.

— Тогда она и останется его ученицей. Он никогда не бросает своих учеников. И он магистр. Его слово в этой истории будет самым весомым. А Карел — кретин. Уж можешь мне поверить.

Услышав мои слова, Браин повеселел.

— Планируешь работать с Тильдой — тренируйся вместе с ней. Если, конечно, она этого хочет.

— Я не знаю, хочет или нет.

— Так узнай.

На улицах, узких и мрачных, все было покрыто пеплом и черной золой. От деревянных построек остались лишь печные трубы. Каменные — выгорели изнутри и стояли с провалившимися крышами. Очень часто на нашем пути встречались трупы.

Они лежали здесь не один день и выглядели соответствующе — изрубленные саблями, проколотые копьями, утыканные арбалетными болтами, обгоревшие и растерзанные.

Я извлек из ножен кинжал:

— Давай начнем. Ставь фигуру на стену этого дома и усиливай, но так, чтобы она не забивала мою. А я займусь рисунком возле… Возле вон того трупа, пожалуй. Так контур будет гореть, подпитываясь от мертвого.

— Хорошо.

— Поглядывай по сторонам.

— Конечно.

Мы разошлись, и каждый занялся своим делом. Я стоял на коленях на холодной, покрытой черной золой земле, и лежащий в пяти шагах от меня мертвец, которому кто-то разрубил грудную клетку, безучастно наблюдал за мной пустыми глазницами.

Вороны любят лакомиться чужими глазами.

Фигура была не из простых. Ее следовало не только нарисовать, но и совместить с рисунком Браина, так что я не торопился, работая с той тщательностью, от которой зависела не только моя жизнь. Чем сложнее становился рисунок, тем с большим сопротивлением шел кинжал, и приходилось прилагать усилие, чтобы рука не дрожала, а линии выходили ровными.

Говоруны — неприятные твари. Они опасны для обычного человека, даже когда слабы, а уж после того, как их собирается целое гнездо, отжирающееся на мертвечине, худо придется любому, кто окажется поблизости. Шесть лет назад подобная стая с легкостью прикончила целый гарнизон в приграничной крепости недалеко от Кайзервальда. Двадцать крепких вояк сошли с ума от шепота, звучащего в их головах, и поубивали друг друга, обеспечив темные души свежей плотью. Гертруда рассказывала, что потратила почти четыре дня, чтобы найти и перебить всю напасть.

Дар защищает стража от шепота говорунов. Но не спасает от их зубов.

— Все готово. — Браин подошел ко мне.

У него на висках выступил пот.

— У меня тоже, — сказал я, замкнув последнюю линию.

— Здорово, — с нескрываемым восхищением произнес он. — Такая… четкая структура рисунка. Словно вы по линейке вели линии.

— Еще пара лет, и у тебя будет то же самое. Идем. Не стоит терять время. У нас еще один участок.

— Эм… Вы не будете проверять то, что сделал я?

— Зачем? Тебе осталось меньше года до окончания обучения, и, уверен, ты все сделал правильно.

Он не стал скрывать, что доволен оказанным доверием.

Мы вновь пробирались среди трупов и сожженных строений. В развалинах дальнего дома показалась собака, облаяла нас с безопасного расстояния и скрылась, так и не решившись подойти поближе.

— Сюда можно возвращаться снова и снова, — сказал мой спутник, глядя на чудом уцелевшую деревянную стену трактира, возле которой были расстреляны из арбалетов больше двух десятков горожан.

Как и в других местах, часть трупов оказалась объедена, а края плоти фосфоресцировали.

— Ты прав, — согласился я. — Темные души могут появляться здесь до бесконечности. Если не из этих бедолаг, то хотя бы потому, что смерть привлекает их.

Нам потребовалось больше двадцати минут, чтобы добраться до следующей точки, а затем поставить новые фигуры. Я опять рисовал недалеко от мертвеца, и у него снова отсутствовали глаза. Меня начали терзать смутные сомнения, причину которых я понять не мог. Дискомфорт, овладевший мной, не давал покоя. Я закончил работу и начал ходить среди тел, изучая их.

Глаз не было у каждого десятого. Не так уж и много, если честно. Но меня смущало то, что это не слишком походило на воронье. Птиц в округе оказалось до смешного мало. Да и клюв бьет не так. Гораздо более грубо. А здесь словно анатом поработал.

— На что вы смотрите? — поинтересовался Браин.

— Ты. Называй меня на «ты». Мы стражи, и нет нужды в излишней учтивости, — отстраненно произнес я. — Черт побери!

В этот момент на противоположном конце города в небо ударил знак тревоги.

Только теперь я понял, что меня смущало. Шрам, который оставил мне окулл, жег бок холодом.


Браину следовало отдать должное — внешне он сохранял спокойствие и все время оставался у меня на виду, крепко сжимая кинжал. На его ладони мягко мерцал знак в виде песочных часов.

В этой части городка почти не было мертвых, но все тела, которые попались мне на пути, оказались безглазыми.

Тильда с перепачканным золой лицом выскочила из-за угла, растрепанная, с покрасневшими глазами.

— Слава богу, я вас нашла! — воскликнула девушка. — Оно напало на нас!

— Что с Бентом? — с тревогой спросил Браин.

— Кто напал? — Я показал ему, чтобы молчал.

— Не знаю. Но это не было похоже на душу. Знаки не действовали. Мы как раз дорисовывали последнюю фигуру, когда оно появилось. Тварь не получилось остановить, Бент сказал мне бежать как можно быстрее. И… я потеряла его в переулках.

— Стоять, Браин! — резко приказал я, видя, что парень уже готов сломя голову броситься сам не зная куда. — В одиночку ты ничего не сделаешь. Тильда, как выглядело это существо?

— Чуть ниже человека, лохматое и… похоже на обезьяну. Ожерелье на шее. Какие-то белые шарики.

Да. Ожерелье. Только не из шариков, а из глаз.

— От него пахло? Был запах серы?

— Нет… не знаю… Я не почувствовала.

— Слушайте меня внимательно. Это не душа, а что-то из нечисти. Возможно, бес. Возможно, черт. Возможно, какой-то мелкий демон. Он опасен для нас так же, как и для других людей. Надо выйти из города. Будьте рядом, иначе Павел оторвет мне голову.

— Я не уйду без Бента.

— Я старший, Браин. Во время работы ты слушаешься меня. Таковы правила выживания. Что с Бентом — мы не знаем. Вы живы, а значит, сейчас на мне ответственность за вас. Павел позаботится о себе самостоятельно. Я доведу вас до лошадей, а затем вернусь в город и поищу твоего брата.

— Черта с два я уйду без него! — Тильда тоже присоединилась к этому бунту, но тут же сбавила тон на умоляющий: — Давайте хотя бы пройдем через рынок. Он меньше чем в квартале отсюда. Бент побежал в ту сторону, и мы ничего не теряем. Той дорогой выйти из города можно гораздо быстрее.

— Хорошо. — Я не видел причины отвергать ее предложение, к тому же если это прекратит споры. — Идем. Если Бента там нет, действуем так, как я сказал.

— А говоруны?

— К чер… — Я осекся. — Не до них. Все слишком серьезно.

— Но как сражаться с этой тварью? — Тильда выглядела напуганной и не скрывала этого.

— Верой, если она у вас есть. Еще желательно иметь под рукой распятие и соль.

— У нас нательные кресты, — сказала девушка, расстегивая ворот рубашки.

— У меня флакон святой воды. — Браин запустил руку в сумку.

— Твоя предусмотрительность мне нравится, парень. Держи его под рукой. Я иду первым, Тильда, ты сразу за мной, Браин, следи за тылом.

Вот ведь неприятный сюрприз. Нечисть, хотя и встречается намного реже, чем темные души, может причинить массу неприятностей. Против нее хороши священники, а не стражи. Я опасался, что эта тварь найдет нас, мой шрам — отличная приманка.

Улицы теперь были еще более зловещими, чем прежде. Постепенно темнело, через полчаса начнутся густые сумерки, так что мы поторапливались.

До рынка мы добрались довольно быстро. Я сразу увидел магистра и лежащего у его ног ученика. Браин, выругавшись, бросился к ним, Тильда не отставала.

— Плохо дело, — негромко произнес Павел, подняв на меня глаза.

Бент находился без сознания, его левая рука была оторвана почти у самого основания плеча. Магистр наложил на культю жгут, но крови натекло так много, а лицо близнеца стало так бледно, что у меня возникли опасения, переживет ли он эту ночь.

По щекам Тильды текли слезы, прокладывающие светлые дорожки среди черной сажи. Она вытерла их рукавом, размазав грязь по лицу еще сильнее, и, забравшись на перевернутую телегу, следила за местностью.

— Кто-то из нечисти, ван Нормайенн, — глухо произнес Павел. — Адово отродье. Я отогнал его освященной водой. Но, боюсь, ненадолго. Это пузырек Бента. Держи.

Я молча взял предложенный флакон.

— У нас проблемы не только с бесом, — между тем продолжил Павел. — Я уже разворошил гнездо, и скоро говоруны полезут из всех щелей. Бент и Тильда не закончили последнюю фигуру.

Я посмотрел на его неприятное, но удивительно спокойное лицо. Даже сейчас он сохранял хладнокровие. Недоделанная схема рушит всю нашу оборону. Силовой контур не будет работать, а значит, говоруны станут очень опасны для нас.

Мы оказались между выходцем из бездны и теми, кто туда не спешит.

— Сейчас рыночная площадь лучшее место для того, чтобы отразить атаку. Нас четверо, пространства много, попробуем закидать их знаками, — предложил я.

— В темноте? У меня с собой лишь два ведьминых огня. Они быстро прогорят. Надо завершить фигуру, ван Нормайенн.

— Хорошо. Схожу и сделаю все, что смогу.

— Я рад, что ты понял. — Я впервые видел в его глубоко посаженных глазах что-то похожее на благодарность.

Он не мог пойти сам и доверить мне то, что больше всего дорого для него — своих учеников. Сейчас его главной задачей было защитить их. А я… Я не его ученик. Обо мне не надо беспокоиться. К тому же после него я самый опытный страж. Не раз бывал в передрягах и могу о себе позаботиться.

Трезвый расчет. Математика. Холодная статистика шансов. У меня их гораздо больше, чем у Тильды и Браина.

— Я иду с ним. — Тильда спрыгнула с телеги на землю.

— Нет! — воскликнули мы с Павлом одновременно.

— Ты останешься. Мне может понадобиться твоя помощь, — добавил Павел и, видя, что она собирается спорить, отрезал: — Это не обсуждается!

— Но, учитель. Кто прикроет ему спину?

— Я сам в состоянии о себе позаботиться.

— Ты не найдешь место, — глухо сказал Браин, не отводя взгляда от брата.

— Тильда, опиши, где вы ставили фигуры.

— Это по той улице, где мы шли. Второй поворот отсюда. Рядом с лавкой булочника. В подворотне.

— Найду. — Я уже примерно представлял, где это. Шагов восемьсот отсюда.

Магистр кинул мне ярко-фиолетовый кристалл ведьминого огня, и я, сунув его в карман, побежал.

Я не скрывался. Шуми не шуми, от нечисти спрятаться сложно. Адские создания прекрасно чувствуют запах человека. Он знает, что мы здесь. Возможно, теперь освященная вода заставит его дважды подумать, прежде чем броситься на кого-нибудь из нас.

А может, и нет.

В тупичок, где была нарисована одна фигура и не закончена другая, я вбежал, когда небо уже потемнело. Для работы мне нужен был свет, и я разбил кристалл о ближайшую каменную стену. Пламя с громким вздохом растеклось по кирпичам, выросло, отогнав мрак и озарив все ярко-оранжевым светом.

Я извлек кинжал, начал работу, думая о том, что место — хуже не найти. Крысиная ловушка, из которой есть только один выход, и перекрыть его ничего не стоит. Я старался сохранять спокойствие, но меня сильно потряхивало от нервного возбуждения, того состояния, когда кровь кипит, а в ушах стучат барабаны.

То и дело приходилось останавливать работу и прислушиваться. Пламя у меня за спиной продолжало гореть ровным светом, не выделяя никакого жара. Я начал вести последнюю линию, чувствуя клинком шероховатость камня, когда надо мной раздался тихий шепот. Набор бессвязных звуков, пустое бормотание, которое обычных людей способно привести на грань безумия.

Говорун.

Тварь с квадратной головой и шестью руками, наполовину высунувшись из окна, наблюдала за мной круглыми ярко-белыми глазами. Она была слишком тупа, чтобы понимать, кто перед ней, и теперь с упоением ожидала, когда я перережу себе горло.

Вместо этого я швырнул знак. Тот золотистым росчерком ударил вверх, развалив ей голову, а затем и часть кирпичной стены. Мне пришлось отпрыгнуть, чтобы избежать каменных обломков. Говорун, рухнувший на мостовую, все еще оставался в нашем мире и, несмотря на отсутствие головы, скреб лапами землю, пытаясь встать.

Я ткнул его кинжалом, откатился в сторону, чтобы расползающаяся ядовитая оболочка не «оглушила» мой дар. С говорунами желательно справляться на расстоянии. Иначе, даже будучи мертвыми, они заблокируют твои способности, и, если вокруг бродят еще такие же твари, ты станешь для них легкой и беззащитной добычей.

Я продолжил работу, слыша, как в отдалении раздается грохот — к Павлу и его ученикам тоже нагрянули гости. Вцепился в рукоятку кинжала потными ладонями, что есть сил рванул вверх, точно выуживая из воды сопротивляющуюся рыбину. Фигура засияла. Тут же вспыхнула и та, которую успели нарисовать Бент и Тильда.

В небе над Ждановичами на мгновение загорелись прутья огромной клетки.

Все. Дело сделано. Теперь говорунов можно перебить довольно легко.

Но порадоваться я не успел, так как шрам окатил меня холодной болью.

— Ч-черт! — прошипел я, обернулся и увидел его во плоти.

Он стоял у меня на пути, перекрывая выход из тупика, — лохматое, действительно чем-то похожее на обезьяну существо. Кривоногое, тощее, покрытое бурой свалявшейся шерстью, с козлиными, загнутыми назад витыми рогами. В его морде было что-то и от человека, и от мартышки, и от собаки. Ожерелье из глаз мертвецов болталось на костлявой шее.

Нечто подобное я повстречал на соборной колокольне Виона. Но та тварь была гораздо меньше и не передвигалась на двух ногах.

Оно ударило облезлым хвостом по воздуху, точно кнутом. Угрожающе зарычало, и из его пасти повалил фиолетовый дым.

Меня тут же накрыло ужасом, которым это существо наполняло окружающее его пространство. Ужасом сверхъестественным, отбирающим волю, заставляющим бросить все, развернуться и бежать прочь.

Я бы так и сделал, если бы не оказался зажат в тупике. Но так как бежать было некуда, я справился со своим страхом и, выставив перед собой кинжал, зубами вытащил пробку из пузырька с освященной водой.

— Уходи! — сказал я ему. — Я не сдамся!

Черт упал на четвереньки, царапнув когтями брусчатку, подобрался, собираясь прыгнуть. Его желтые, очень похожие на человеческие глаза обещали мне все адские муки.

Я не успел плеснуть на него водой, а он не успел прыгнуть. За спиной твари, со стороны улицы, появился человек и ударил в спину целым снопом обжигающе-белых распятий.

Грянули хоралы, несколько крестов попали в меня, бок обожгло болью, в голове взорвалось ядро. Запели ангелы, и, пожалуй, их песня была прекрасна…


Мягко шуршали страницы. Отец Март сидел в глубоком кресле, которого раньше в моей комнате не наблюдалось, и не спеша читал евангелие в чудесной тисненой обложке из телячьей кожи. Увидев, что я встал с кровати, он оторвался от книги, посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом, словно пытаясь заглянуть в душу.

Я не опустил глаз, и он вновь вернулся к книге, сказав:

— Здравствуйте, Людвиг.

— Отец Март. Мне стоило бы догадаться, что инквизитор, приехавший в Боровичи, это вы. Наши дороги то и дело пересекаются.

— Такова воля Господа. Как вы себя чувствуете?

— Словно на меня упало распятие. Сейчас утро?

— Вроде того. Вам немного досталось от моей магии. Сожалею.

На лице у инквизитора не было никакого сожаления. Его не было и на физиономии Пугала, восседавшего в центре распахнутого шкафа и, казалось, спящего.

— Что с моими друзьями?

— О, благодаря вам они справились. Но раненый парень пока так и не пришел в себя. Я сделал все от меня зависящее, но не даю гарантии, что он выживет.

— Спасибо за помощь. Вы появились очень вовремя.

— Это мне надо вас благодарить. Если бы в Ждановичи не нагрянули стражи, я бы так и не выследил беса.

— Я думал, он черт.

— Нет, что вы. Черт — куда более серьезный противник. А эта сущность довольно слабая.

— Я бы так не сказал.

— Ну, хитрости ему не занимать. Магия, что живет в вашей крови, оказалась для него хорошей приманкой.

Повисло тяжелое молчание. Он все так же читал книгу. Наконец поднял на меня взгляд, заложил пальцем страницу, усмехнулся:

— Я всегда уважал вашу мудрость, Людвиг. Вы умеете ничего не говорить, когда это становится опасно. Редкое качество в наше время. Обычно все наоборот — люди видят инквизитора и несут такую чушь, что я не могу вставить и слова. Они считают, если будут говорить, то я забуду, зачем пришел к ним, и не задам своих вопросов.

— Задавайте свои вопросы, — предложил я человеку, вместе с которым бился с нечистью у Чертова моста и на колокольне Виона.

— Я использовал некоторую степень целебной молитвы, но на вас она подействовала не так, как должна действовать на людей. — Инквизитор сокрушенно покачал головой. — Признаться, я не ожидал ничего подобного и сперва подумывал вас убить. Не смотрите на меня так, Людвиг. Я счел, что вы — это не вы, а какой-то дьявольский морок, принявший облик моего знакомого. Но я никогда не спешу с такой вещью, как смерть. Ее редко можно исправить.

— Мне остается лишь возблагодарить вашу осмотрительность.

— Тогда я счел, что это новая форма одержимости, но проверка, которую я произвел над вами, заставила меня отказаться от этой идеи. Я решил подумать и порыться в книгах, чтобы понять, при каких обстоятельствах лечебная магия Церкви может вредить человеку. Книг я в этой дыре, конечно, не нашел, но вспомнить — вспомнил. Старый трактат еще тех времен, когда мы пытались завоевать Темнолесье. Магия той местности обладает именно таким эффектом.

Он вновь выдержал паузу, а я вновь промолчал, чем вызвал его смех.

— Да перестаньте, ван Нормайенн! Мы давно знакомы с вами, и вы уже должны были убедиться, что я не так страшен, как моя ряса. Мною движет исключительно праздное любопытство. Всегда интересно увидеть другую сторону силы, особенно когда она не опасна для тебя.

— Вы инквизитор, отец Март.

— А вы — страж. На нас обоих стоит клеймо. И что с того? Опасаетесь, что я стану искать встречи с ведьмой, которая сделала это с вами?

— Сделала что? — Я подвинул стул, садясь напротив собеседника.

— Хотел бы я знать. Вижу одно — то, что теперь в вашей крови, способно привлекать внимание нечисти. Во всяком случае, некоторой. Так что мои вам искренние соболезнования. С такой головной болью жить непросто, а я не всегда смогу оказаться поблизости. Так что же случилось, Людвиг?

И опять мы смотрели друг на друга. При нем не было ни щипцов, ни жаровни, ни дыбы. Он был вполне мил и дружелюбен. Мы вместе сражались, не побоюсь этого слова, уважали друг друга, как могут уважать два профессионала, но я не забывал, кто передо мной. Человек инквизиции. Уполномоченный легат Риапано. Клирик, приближенный к кардиналам Урбану и ди Травинно.

— Начнем с того, что я никогда не был в Темнолесье, — сказал я.

— Ну, конечно, — с серьезной миной на лице ответил он мне. — Будем считать, что вас не было там так же, как и в гостях у любезного маркграфа Валентина, которого половина моих знакомых желает видеть исключительно в аду. Где он, надеюсь, теперь и пребывает.

— Я повстречался с окуллом.

— И он задел вас? Насколько я знаю, рана, нанесенная окуллом, смертельна. После нее не выживают. Теперь понимаю, почему вам потребовалось особое лечение и отчего теперь на вас не действует целительная магия Церкви. Хотел бы я встретиться с тем, кто поставил вас на ноги.

— Чтобы задать вопросы?

Он вздохнул:

— Людвиг, ваш тон не оставляет простора для воображения. Сразу понятно, о каких вопросах идет речь. Вы мне льстите. То, что с вами сотворили, неспособен сделать никто, кроме Господа да святых мощей. А следовательно, если бы я стал задавать эти самые «вопросы», словно какой-то необразованный практик из наших допросных домов, то вряд ли бы успел сказать даже «аминь». Я трезво оцениваю свои способности — с подобным человеком, если, конечно, это человек, мне не справиться. Нам с вами надо как-нибудь встретиться и хорошенько поговорить. Темнолесье всегда интересовало меня своей запретностью и той изначальной силой, что вложил в него Господь. В области естествознания оно представляет огромный интерес для любого ученого, даже если он состоит на службе у инквизиции. Так что буду рад услышать ваш рассказ. Разумеется, если вы когда-нибудь побываете на том чудесном острове.

Он был очень ироничен сегодня. Мы оба понимали, что мне повезло. Будь на месте отца Марта какой-то иной церковник, вполне понятно, что одними любезными разговорами дело бы не ограничилось. София предупреждала меня, что некоторые князья Церкви за любую информацию о Темнолесье готовы распилить человека на кусочки.

— Ну, что же. — Отец Март убрал евангелие в дорожную сумку. — У вас много дел, так что не буду задерживать. Да и меня, признаться, ждет работа. В Чергии в последнее время появилось довольно много нечисти.

— Как часто вы сталкиваетесь с такими…

— Бесами? Чаще, чем с демонами. Но гораздо реже, чем это может показаться. Иначе бы наш мир был еще более опасным местом, чем он является на данный момент. С каждым годом их становится все больше, и Церковь связывает это с теми грехами, что есть у рода людского. Адские твари лезут не только через врата, расположенные на востоке. Они находят любую лазейку, любую слабость, чтобы подобраться поближе к человеку. И хорошо бы, чтобы каждый раз это была вот такая вот мелочь, а не демон с собственным именем.

«Мелочь»? Бес с легкостью оторвал руку Бенту и, я уверен, прикончил бы меня, если бы не подоспел инквизитор.

— Позвольте задать вопрос, отец Март.

— Конечно.

— Мне требуется попасть в Моров и поговорить с кем-то из осведомителей инквизиции. Быть может, вы способны рассказать, где мне искать этих людей?

Он не удивился, лишь потер пальцы, затем негромко спросил:

— Какого рода информация вам нужна?

— Все, что касается наблюдения за цыганами.

— Это как-то связано с Шоссией?

Проклятье! Есть хоть что-то, чего он не знает?

— Могу выразить свое восхищение вашей осведомленностью.

— Громкое дело. Погиб отец-инквизитор Лёгстера и еще много кто. Разумеется, я слышал о цыганском таборе, полном нежити. Мне показывали письма госпожи фон Лильгольц, которые она отправила кардиналу ди Травинно.

Значит, Мириам решила подстелить соломки и не скрывать ничего от главного церковного куратора Братства.

— Осведомители в Морове у инквизиции конечно же были. Этого я отрицать не стану. Но я… как бы это сказать… не местный. Здесь проездом точно так же, как и вы. И не знаю ни имен, ни мест встреч. А уж такая специализация, как контроль цыган и их колдовства… Знаете что, Людвиг. Я поспрашиваю у… других осведомителей. — Он лучезарно улыбнулся. — И расскажу вам вечером.

— Спасибо.

— Пока не за что. Советую вам найти себе какую-нибудь святую реликвию, — сказал он мне на прощанье, забрасывая сумку на плечо. — Чтобы отгонять от себя нечисть. Поверьте мне, в полнолуние от таких созданий можно нажить массу неприятностей.

Он вышел из комнаты, а Пугало выбралось из шкафа. Сытое, довольное, с пятном крови на рукаве мундира.

— Видящий не смог избежать твоего серпа.

Оно плюхнулось в кресло, вытянуло ноги и надвинуло шляпу на глаза, показывая, что не собирается обсуждать со мной столь интимные вопросы, как питание. Зато его заинтересовал браслет, лежащий на столе. Я тоже посмотрел на него.

Двенадцать дымчатых камней круглой огранки. Не слишком дорогие, но притягивающие взор. Я нанизал их на новую, крепкую нитку, и теперь они слабо блестели в ярком солнечном свете.

Почему он оказался у Ганса? Она отдала ему? Какая история была у этих двоих? Чего я не видел, хотя всегда оба были у меня перед глазами? Какая тайна их связывала и почему за все эти годы она ничего не рассказала о моем друге?

Столько вопросов. А ответов ни одного.

Во всяком случае, до тех пор пока я не встречусь с ней.


Павла я нашел внизу. Он сидел за столом, коротая время за стаканом молока и делая маленькие, скупые глотки.

— Ван Нормайенн, — сухо поприветствовал он меня. — Хочешь стать магистром?

Надо сказать, я не ожидал услышать подобное.

— С чего такая честь?

— Арденау нужны перемены. Братством правит старшее поколение. Это правильно. Не сомневайся. — Он осторожно поставил стакан перед собой, вытер пальцем каплю, стекающую по стеклянной стенке. — Но вместе с тем нам нужна свежая кровь и новый взгляд на вещи. А молодых магистров я могу пересчитать по четырем пальцам правой руки. Гертруда, Васкес, Иаков и Кристина.

— Кристина — магистр? — удивился я.

— Пока нет. Но станет, как только вернется в Арденау. Мириам провела ее в совет, раз уж ты ей отказал. — Усмешка у Павла была не из приятных. — А я проведу тебя.

— Решил насолить Мириам, — понимающе кивнул я. — Что между вами произошло, раз вы начинаете кипеть, стоит только вам увидеть друг друга?

— Старые обиды. Мы о них уже давно не помним и действуем по привычке. — Магистр всем своим видом показывал, что сказанное им неправда. — Что касается твоего предположения, то оно верно, но лишь отчасти. Госпожа фон Лильгольц, конечно, поскрипит зубами, но основная причина в том, что ты достоин быть магистром. Некоторые из нас готовы поддержать твою кандидатуру.

Я, честно сказать, был впечатлен этим признанием. «Некоторые» — это явно не только Павел и Гертруда.

— В политике я довольно неуклюж. Так что спасибо — не сейчас.

— Ловкость в политике дело наживное. Все учатся. А если у тебя к ней отвращение, то это пойдет только на пользу Братству. Подумай о моем предложении на досуге. Нам, старикам, пора готовить новое поколение себе на замену. Должен же хоть кто-то занять наши места, когда мы умрем. От кольца тебе все равно не убежать. Не сегодня, так через десять лет.

— «Через десять лет» звучит гораздо приятнее. Пока я предпочитаю проводить время в поле, а не в кресле магистра. Как Бент?

Его лицо тут же помрачнело пуще прежнего.

— Все еще без сознания.

— Тильда и Браин?

— Дежурят у его постели. Даже не буду заставлять их отдохнуть. Все равно бесполезно. Оба переживают, что парень стал калекой.

— А ты — нет?

Он хмуро допил молоко, глядя на меня поверх стакана.

— Отсутствие конечности не лишает человека дара. Бент остается одним из нас. Без руки сложно, но он сильный человек. Справится. Если в Братстве был слепой страж, то почему не быть однорукому? Главное, чтобы выжил. — И сменил тему: — Ты вроде хотел попасть в Моров?

— Князь примет нас?

— Ему деваться некуда. Я избавляю его от паники в войсках. Примет. Идем, тут недалеко.


В зале трактира «Золотая лань», шумном, отдающем запахами жареной свинины с чесноком, пивного хмеля, крепкой сливовицы, пота и пороха, я заметил троицу знакомых хусар. Меня они встретили как родного. Войтек Мигорцкий с огромной глиняной кружкой светлого пива изучал опустевшую тарелку, дно которой покрывали обглоданные свиные ребрышки. Увидев меня, он заорал от восторга, ткнув Мариуша кулачиной в бок.

— Страж нашелся! — заревел тот, сграбастал меня в медвежьи объятия и от избытка чувств саданул по спине. — К ночи над Ждановичами творилось черт-те что. Ваша работа? Некоторые трусоватые решили, что начался конец света. А Войтек сразу понял, что это вы там шуруете.

— Ага, — кивнул Мигорцкий.

Радек не сказал ничего. Он был мертвецки пьян и спал прямо на столе, оглушительно храпя. Павел мрачно смотрел на моих знакомых. Его раздражала эта вынужденная заминка.

— Сегодня у него печальный день. Даже упился раньше срока, — извинился за друга Мариуш.

— Что его расстроило?

— Он просился у князя вернуться в харугву. Как и мы. Но его милость отказал. Сказал, что такие отчаянные люди нужны ему под Моровом, а харугва уже две недели как выступила к Штейнбургу. Мы хотим быть в рубке с другими братьями-хусарами, искать себе славу, а не торчать у мамки за подолом.

— Ага, — согласился Войтек.

— Но ведь и здесь будут бои, — возразил я. — Моров — крупный город.

— Чтобы взять город, нужны саперы, артиллеристы, шпионы да предатели. Ну и несколько тысяч дураков из пехоты, которые почти все без всякого смысла сложат голову под стенами. — В свои двадцать с небольшим Мариуш знал, о чем говорит. — А мы хусары! Гвардейцы! И штурмовать стены на лошадях не обучены. Нам нужна рубка. И без разницы кого бить — панцирников или всадников. Хусары лучшие солдаты в Чергии!

Говорил он достаточно громко, так что многие слышали его слова. Кто-то одобрительно кивал, кто-то, наоборот, хмурился.

— Князь ждет, ван Нормайенн. — Павел не отличался терпением.

Радек перестал храпеть, пьяно посмотрел на стража.

— Что за?.. — пробормотал он и, не закончив фразу, вновь провалился в сон, прижавшись щекой к столешнице, отполированной локтями сотен посетителей.

— Что это за шуты? — поинтересовался у меня Павел, уже поднимаясь по лестнице.

— Господа Хольгиц, Мигорцкий и Хальвец.

— Хальвец? Родич Горловица? Слышал о нем. Говорят, он упрям точно баран, да к тому же еще страшно вспыльчив. Нашел ты себе компанию, ван Нормайенн.

— Отличная компания, Павел. С этими господами можно отправиться в ад и притащить черта за хвост. Путешествовать с ними оказалось безопаснее, чем с отрядом в пятьдесят всадников.

Он хмыкнул и ничего не ответил.

Возле апартаментов, в которых поселился князь, несли караул двое гвардейцев. Черноусые, в высоких парадных шапках с фазаньими перьями, зеленых бархатных доломанах[14] и накинутых на одно плечо плащах с лисьей опушкой, стянутых на груди золотыми шнурами. На алых кушаках висели широкие палаши. В руках воины держали чергийские копья — короткое древко и узкий четырехгранный наконечник, больше похожий на длинную иглу.

Я знал, что кантонские наемники называли их свиноколами. Некоторые солдаты полюбили это оружие настолько, что укорачивали древко и носили копье за спиной, как двуручный меч.

— Клинки сдайте, господа стражи.

Павел безропотно отдал воину свой кинжал. Я неохотно сделал то же самое.

Большую часть комнаты занимал круглый стол, на котором возвышался макет Морова — точная копия города со всеми изгибами стен, оборонительными башнями, улицами, домами и церквями. На ключевых позициях размещались оловянные фигурки солдатиков, всадники, пушки и флажки. Такое впечатление, что детишки собрались поиграть в войну. Вот только цена этой игры — настоящие человеческие жизни.

— Сегодня прибыли два ядра, — с резким акцентом, выдающим уроженца кантонов, сказал воин с рыжей щетиной, покрывающей впалые щеки.

Его лицо было изуродовано ударом булавы — страшно перебитый нос, деформированная челюсть. Небогатая одежда, тяжелая черная кираса со стальным воротником, открытый шлем-бургиньот под мышкой, два пистолета с колесцовыми замками за поясом, еще два, в кожаных кобурах, висели на бедрах, через плечо перекинута тяжелая рейтарская сумка с зарядами.

Внешность у него была узнаваемая, я уже успел наслушаться о Крехте Разбитая Рожа, талантливом командире наемников, служивших князю Горловицу.

— Еще бы они не прибыли, когда за каждое я заплатил по шесть тысяч грошей золотом. Распорядись, чтобы первое отправили Жиротинцу завтра же, — ответил князь.

Горловиц, в отличие от своего собеседника, любил одеваться богато — в бархат и шелк. За поясом носил золотой шестопер, символ княжеской власти в Чергии, пальцы были унизаны перстнями с драгоценными камнями, поверх стеганой куртки с соболиной опушкой висела тяжелая золотая цепь, украшенная рубинами и гранатами.

Князь оказался ниже меня на голову. У него был большой орлиный нос, взгляд хищной прожорливой птицы и жестокие складки в углах рта, стоило ему сжать губы. В густых усах и на, висках полно седины.

— Быть может, милорд желает, чтобы ими разрушили стены, а не город? Я помню, что вы не хотели здесь зимовать.

— Жиротинец спрятался за стенами, как улитка в раковине. И раковина прочная, Крехт. Я не хочу рисковать. Основной заряд прибудет на днях. Его и используем против укреплений. А пока мы посеем панику в городе. Завтра переведете пушки на другие позиции, на холмы к Варжи. Оттуда можно вести огонь по южной части Морова. После чудо-ядер бейте зажигательными по домам, пока изменники не взвоют.

— Не взвоют, милорд, — спокойно возразил наемник. — Жиротинец хорошо подготовился к осаде. Почти все, кто не умеет сражаться, были выведены из города. Вы это знаете.

— Знаю, черт бы его побрал! Сукин сын избавил себя от тысяч голодных ртов. Склады, если только их не получится отравить, позволят ему пересидеть всю зиму. И воды тоже предостаточно — Будовица под боком. Хоть упейся. A-а… Павел. — Князь заметил нас. — Ты вчера перепугал мою армию. Какого черта происходило в Ждановичах?

— Небольшая прополка, ваша милость.

Крехт, слыша эти слова, заржал и от восторга хлопнул себя по боку кирасы:

— Прополка! Отличные слова, страж! Я так и передам моим бандам.[15] Вчера эти сосунки до утра молились святым, думая, что по соседству с ними распахнулись адские врата!

— Твоим бандам пора браться за ум! — Тон князя мгновенно прервал смех наемника. — Вчера солдаты из Дерфельда из-за шлюхи убили капитана моих саперов! Я посадил преступников на кол. Они должны воевать за моих чергийцев, а не убивать их!

— Я не командую теми, кто из Дерфельда, князь, — тут же открестился от этой проблемы Крехт. — Видит бог, они хорошие солдаты, но у них своя компания.[16] С моими ребятами они не имеют ничего общего. Своих я предупредил, чтобы не было драк и, как видите, они следуют правилам. Если у вас все, я пойду. Распоряжусь насчет ядра.

— Готовь людей. Заложим заряд под Епископскую башню, как только он прибудет. Скажи солдатам, что получат двойное жалованье за месяц вперед, если смогут снести эту преграду к чертовой матери!

Кантонец ухмыльнулся искаженной усмешкой калеки и надел на голову бургиньот.

— Думаю, это предложение их заинтересует. Ночи сейчас темные. Можно попытать счастья. Но если ваша милость позволит, я посоветовал бы вам обратить внимание на Голубиную башню. Она подходит к самому берегу. Если правильно разместить заряды на скалах, то это будет грандиознее последнего землетрясения в Солезино. Может рухнуть целая секция.

Он показал на макете. Горловиц призадумался, затем кивнул:

— Хорошо. Если дело выгорит — получишь двести золотых.

— Работать на вас одно удовольствие, милорд. — Командир наемников иронично отсалютовал нам всем и, развернувшись, насвистывая ушел.

— Чертов пес! — бросил в закрывшуюся дверь князь, явно желая кулаком разбить находящийся перед ним макет города. — Видишь, с кем мне приходится иметь дело, страж, для того чтобы освободить свою страну? Он служит мне, пока я плачу, и плачу щедро, чтобы его не могли перекупить мои враги.

— Думаю, те неудобства, которые вы терпите, с лихвой окупаются, князь. — Павел посмотрел на будущего короля Чергия из-под полуопущенных век.

— Семь тысяч лучшей пехоты в мире, полторы тысячи конных стрелков и девять пушек обходятся мне в целое состояние. Они все чертовски хороши в открытом поле, но не под стенами логова Жиротинца. Ладно… О войне я могу говорить часами. Зачем искал встречи и кто с тобой? Раньше я его вроде не видел.

— Ван Нормайенн. Он страж.

Князь налил алого вина в хрустальный кубок, не предложив нам:

— Так что понадобилось Братству на этот раз?

— Моров. Нам надо попасть в город.

— Тю! — Горловиц презрительно вытянул губы трубочкой. — А мою матушку вам не подать? Ты совсем обнаглел, если считаешь, что я разрешу вам отправиться туда. На кой черт мне надо, чтобы вы помогали Жиротинцу? Моему кровному врагу! Предателю и трусу? Я желаю выкурить его из города. Заставить открыть ворота. И если там есть темная душа, то только дурак уничтожит ее. Возможно, сейчас она лучше всех моих шпионов. Вдруг перегрызет Жиротинцу горло? Мне тогда ничего не нужно будет делать. Сэкономлю гору денег, которые пошли бы на оплату наемных убийц. Я не подпущу Братство к Морову на пушечный выстрел.

— Князь, наверное, забывает, что стражи не принимают ничьей стороны. Мы собираем души, где бы они ни были.

— Князь прекрасно помнит, что вы, как вороны, жируете на трупах и набираетесь сил, — с издевкой произнес Горловиц. — На этот раз поголодаете.

Павла и это не смутило.

— Князь также забывает, что мы можем поститься очень долго. Как раз для того, чтобы вы поняли, как это досадно, когда у армии нет защиты от темных сущностей.

— Ты мне угрожаешь, страж?! — Горловиц сжал побелевшие пальцы на рукоятке шестопера.

Он был в бешенстве, и его лицо мгновенно вспыхнуло яростью.

— Разве это похоже на угрозу, ваша милость? — делано удивился Павел.

— Лучше бы ты следил за своим языком, пока я не приказал его укоротить!

— Послушайте, — вмешался я. — Если в Морове появились темные души, их следует уничтожить. И как можно быстрее. Вам они на руку не сыграют, ваша милость. Лишь навредят.

Князь еще несколько секунд сверлил темными глазами равнодушного магистра, затем все же отпустил шестопер, буркнул:

— Говори, если есть чего.

— С каждым днем и с каждым убийством души набираются сил. И чем больше, тем опаснее становятся. Город, конечно, привлекательное место, но в жажде мести ваша армия гораздо сильнее привлечет этих сущностей. Рано или поздно твари проберутся в ваши лагеря, среди солдат начнется паника. Помните, что случилось во время Трехдневной войны между Фирвальденом и Лезербергом? Армия последних в ужасе бежала, когда темная душа начала жрать офицеров. Это был провал. Княжество проиграло меньше чем за час, после того как солдаты покинули свои позиции. Вы же этого не хотите? Моров важно очистить. Ваши разногласия с Жиротинцем следует решать сталью и порохом, а не с помощью существ, место которым в аду.

В тяжелом молчании князь допил вино. На его лбу появилась глубокая складка.

— Хорошо. Мне не нравится эта идея, но черт с вами! Хорошо. Я скажу, чтобы завтра вас пропустили к Морову. И дам сопровождение и охрану.

— Это ни к чему.

— Черта с два ни к чему, Павел! — тут же снова взъярился Горловиц. — Если вас прикончат, то я хотя бы прикрою задницу перед вашим Братством. Оно, как я знаю, терпеть не может, когда появляются трупы стражей. Маркграф Валентин тому примером. Уверен, его прибил кто-то из ваших. Так что получите охрану. До ворот. Найду для вас людей. И если вы там сдохнете, то я смогу сказать, что сделал все возможное, дабы не только отговорить вас от безумной идеи, но и защитить.

— Спасибо, ваша милость, — поблагодарил я.

— Но учтите — скоро я собираюсь использовать свой козырь. И если он выгорит — в город войдут банды. Они не будут никого щадить. Я обещал отдать Моров наемникам на целые сутки. Сами будете объяснять разгоряченным от крови убийцам, кто вы такие. Ради вас я войну откладывать не собираюсь. И еще — передадите от меня ультиматум Жиротинцу. Если он сдаст город, я пощажу гарнизон. Слово Горловица.

— А сам князь? — Павел сделал вид, что интересуется макетом города.

— Какой он, к черту, князь?! Предатель и трус, продавший собственную страну врагу! Согласится открыть ворота, а его люди сложат оружие — и я убью его со всеми почестями. Плаха, хороший палач и острый меч. Если нет — посажу на кол и заставлю полковых шлюх швырять в него дерьмо, пока не сдохнет. Так и передайте. Хотя нет. Не передавайте. Лучше я напишу это, иначе, если у него будет дурное настроение, он вырежет вам языки. А мне стражи еще нужны.

— А ребенок? Наследник Жиротинца? Как вы поступите с ним, князь?

— Какое дело тебе до чужих детей?! — разозлился тот.

— Никакого.

— Тогда ты знаешь ответ на свой вопрос.

Его все знали. Горловицу не нужны другие претенденты на трон. Он не пощадит ребенка. Иначе эта проклятая война будет продолжаться вечность.


— Пропуск ты получил, ван Нормайенн. — Павел забрал кинжалы у охраны, вернул мне мой.

— Если только он не передумает.

— Все может быть, — равнодушно, словно речь шла о погоде, произнес магистр в пространство. — Князь, как и все властители, натура переменчивая.

Зал внизу был пуст. Лишь за столом продолжал спать пьяный Радек. Зато с улицы раздавались вопли и звон клинков.

— Какого черта там творится? — нахмурился магистр.

Толпа, собравшаяся на маленькой площади, была такой плотной, что мне, чтобы увидеть, что происходит, пришлось поработать локтями.

Мариуш Хальвец, золотоволосый гигант-хусар, грязно ругаясь, дрался сразу с четырьмя наемниками Дерфельда. Пятый валялся на мостовой с раскроенной головой.

Происходящее действо сложно было назвать судебным поединком, а тем паче дуэлью. Для этого имелись гораздо более подходящие слова — «рубка» или даже «кабацкая драка». Никакой красоты литавских мастеров фехтования, где шпага ткет паутинный узор смерти, не было и в помине. Просто, свирепо, примитивно и ужасно эффективно.

В руках у Мариуша было два катценбалгера,[17] он был зол, сыпал богохульствами, по его левому плечу текла кровь. Справа на него наседал наемник, вооруженный кулачным щитом и фальчионом. Слева осторожничали рыжий с тесаком и толстяк с гросс-мессером. Четвертый солдат, легко раненный в грудь, держался в отдалении, вперед не лез, уже жалея, что ввязался во все это.

Хусар отбил гросс-мессер левым клинком и в развороте полоснул кошкодером рыжего. Тот взвыл, потеряв правое ухо, отшатнулся назад, и Мариуш, совершив второй разворот, точно обезумевшая мельница, перерубил солдату горло. Перепрыгнул через захлебывающегося кровью противника, обрушил целую серию мощнейших ударов на солдата с гросс-мессером. Толстяк ловко защищался, блокируя падающие клинки. Он был так ими увлечен, что забыл о других опасностях и пропустил удар ногой в пах, согнулся, выронив клинок, и господин Хальвец добил его. Капли крови попали на лица зрителей.

Хусар, отбросив мечи, подхватил более длинный гросс-мессер и, нагнув голову, точно бык попер на человека с кулачным щитом и фальчионом.

Пробный удар в голову, затем в плечо, в ногу, укол в живот. Каждый раз противник умудрялся защититься и даже попытался перейти в наступление, но Мариуш сблизился с ним практически вплотную, ударил рукояткой клинка в ключицу. Затем последовала подножка и бросок.

— Я те покажу, курва, кусаться! — прорычал хусар, схватив поверженного за волосы, и с рычанием жаждущего крови льва начал долбить противника головой об мостовую. Потребовалось совсем немного ударов, чтобы череп треснул, и солдат, дернувшись, затих.

Последний из наемников, раненный в грудь, так и не решившийся продолжать бой, отшатнулся от взгляда Мариуша, врезался в плотную толпу, истошно завопил:

— Сдаюсь!

По-моему, проще было вымолить прощение у дьявола, чем у рассвирепевшего хусара. Тот лишь молча поднял с земли гросс-мессер, пошел к своей жертве, вытолкнутой жаждущими зрелищ обратно в большой круг. Но тут зычно рыкнул знакомый голос:

— Что, черт побери, вы здесь устроили?!

И все сразу же закончилось.

Люди поспешно расступились, и появился князь Горловиц с охраной. Мрачно оглядел трупы, кровь, текущую по камням, раненого солдата, тяжело дышащего Мариуша.

— Это так ты мне служишь, Хальвец? Убивая воинов, которые сражаются за меня? — Глаза его милости метали молнии. — Может, ты оглох на одно ухо и не слышал, что поединки в армии запрещены?

— Слышал, — глухо произнес тот.

— Тогда помнишь, что кол ждет любого, кто нарушит это правило. Если нет очень веских оснований. Говори.

— Он не виноват, ваша милость, — произнес Войтек Мигорцкий, который, как оказалось, умел произносить не только «ага» и «курва». — Эти чертовы дети сказали, что хусары трусы и храбры только за пивной кружкой. А еще… — Он замешкался, и князь, еще сильнее хмурясь, поторопил:

— Ну?! Говори!

— А еще сказали, что служим мы прыщу собачьему, и они бы такого в жизни не сделали своим господином.

Повисла тишина.

Князь хмыкнул, разом успокоившись, окинул взглядом собравшихся:

— Кто-нибудь еще это слышал?

— Я слышал, — подтвердил ландскнехт с фламбергом, стоявший напротив меня.

— И я, ваша милость. — Хозяин «Золотой лани» вышел вперед и указал на раненого солдата. — Вот этот сказал.

Еще с десяток человек подтвердили слова Войтека.

— Ну, что же, Хальвец. У меня нет причин отправлять твою задницу на кол. Ступай. Умойся. И проспись. Завтра у меня для тебя и твоих закадычных дружков есть одно дело. А этому вырвите язык калеными щипцами. Чтобы думал, что и где говорить.

Воющего наемника схватили несколько солдат и потащили прочь.

— Эй! Это ты ван Нормайенн? — дернул меня за рукав невысокий пожилой человечек.

По внешнему виду и повадкам он очень походил на карманника.

— Смотря кто спрашивает.

Тот улыбнулся щербатой улыбкой:

— Наш общий друг просил передать тебе сообщение, которого ты ждешь.

Незнакомец сунул мне в ладонь бумажку и затерялся в толпе. В записке корявым почерком было написано: «Зденек Блажек. Кожевник улицы Жахимска».


— Ехать в логово к собачьим псам. — Слова Радек цедил сквозь зубы. — Готов поспорить на твое баронство, Мариуш, что нас прикончат еще до того, как мы окажемся у ворот.

Похмелье испортило ему настроение.

— Удружил так удружил, друже, — продолжал ворчать Радек. — И что тебе спокойно не пилось в той харчевне?

— Что же, я должен был проглотить оскорбления этих свиных задниц, точно смерд какой-нибудь? — возмутился Мариуш. — Моя хусарская гордость этого не позволила. Ты бы сам влез в драчку, коли б не был мертвецки пьян. Подтверди, Войтек.

— Ага, — охотно исполнил просьбу господин Мигорцкий.

— Наша хусарская гордость как раз и завела нас в свиную задницу, которую ты только что помянул. В Моров. В берлогу предателя Жиротинца. Ну ничего. Я задорого продам душу этим сучьим псам. А увижу Млишека, так попытаюсь его прикончить. Всяко будет польза от моей смерти.

— Погодите звать смерть, господин Хольгиц. — Я убрал конверт, который вручил мне адъютант князя. — Сегодня вы на службе у Братства.

— Думаете, такая ерунда остановит этих лишаев, господин ван Нормайенн?

— Не позорься перед стражем, Радек, — укорил того Мариуш. — А то подумает, что ты боишься.

— Ничего я не боюсь! Просто если уж умирать, то в бою и на коне, а не пешим, в стане врага, который недостоин моего уважения. Потомку Душана Ворона не пристало дохнуть, точно крыса.

— Ты, главное, знамя повыше держи и от господина ван Нормайенна далеко не отходи.

Радек пробурчал себе под нос ругательство и переложил древко с правого плеча на левое. Он нес стяг с символом Братства и был не слишком доволен этой честью. Еще его бесило, что пришлось оставить лошадей и идти к воротам пешком, точно пехотинцу.

Троица моих сопровождающих облачилась в одежду обычных солдат — темные кожаные куртки, такие же штаны на шнуровке, легкие шлемы и кирасы — не чета их тяжелым, хусарским. Из оружия при них были узкие кинжалы да ньюгортские кавалерийские палаши — на ладонь длиннее моего рейтарского, более тяжелые и широкие. Серьезные клинки в умелых руках.

Перед выходом Мариуш убедил меня, что и стражу требуется кираса.

— Это не темные души, господин ван Нормайенн, — сказал он. — Это люди, и они порой стреляют.

Теперь я чувствовал себя как черепаха, засунутая в стальной панцирь. Броню я не носил лет тринадцать, с тех пор как мне в юности довелось поучаствовать в военном приграничном конфликте с Прогансу. Все было непривычно, особенно высокий стальной воротник, защищавший от пуль. Он врезался в подбородок и страшно мешал.

Мы шли через лагерь авангарда в сопровождении капитана ландскнехтов — сурового чернобородого верзилы в зелено-красном берете, коротких штанах и разноцветных чулках, который с легкостью, точно перышко, нес на плече двуручный биденхандер.

— Глупость вы задумали, — сказал он нам. — Два дня назад мы отправили к воротам переговорщика с белым флагом. Вон он лежит, если приглядеться хорошенько. Вся местность простреливается. Моя банда делает ставки, сколько шагов вы пройдете, прежде чем вас отправят на небеса.

— В стража они стрелять не будут, — уверенно произнес я, хотя полной уверенности, разумеется, у меня не было.

Всякое случалось.

Наемник лишь ухмыльнулся:

— Ну-ну. Я бы выстрелил.

— И где бы ты спрятался от убийц Братства? — спросил у него Мариуш. — Они обычно стараются ответить и прикончить таких вот удальцов. Чего бы им это ни стоило. Распинают на ближайших воротах и выпускают кишки. Все об этом знают.

Ландскнехт больше не ухмылялся.

— Мое дело предупредить, господа. А дальше это уж как там Господь с вами решит.

Возле насыпанного вала земли крутилась банда наемников. В основном здесь были опытные стрелки, прятавшиеся за толстыми дубовыми щитами. Это был передовой рубеж.

— Все, господа. Дальше вы сами, — сказал нам капитан.

— Оставили бы ценные вещи, — без всякой надежды предложил нам один из стрелков. — Мертвецам они ни к чему, а компании сгодятся.

По лицам всех присутствующих было понятно, что для них мы уже покойники.

— Ну, как хотите, — не дождавшись ответа, произнес солдат и добавил уже тише: — Нам все равно, у кого брать золотишко. У живых или мертвых.

— Ну, с Богом. — Мариуш широко перекрестился, а Радек поднял знамя повыше.

Мы направились к крепостной башне, получившей название Епископской, где располагались одни из четырех ведущих в город ворот. Пройти надо было шагов триста пятьдесят, может, четыреста, и я чувствовал, что сотни глаз следят за нашим неторопливым продвижением.

Это были те, кто остался за спиной, и те, кто стоял на стенах.

Трупов по пути встречалось очень мало — Епископские ворота еще ни разу не штурмовали. Те считались самыми крепкими и надежными в Морове. У двух мертвецов я увидел белые флаги.

— Млишек не собирается вести переговоры. — Радек перешагнул через тело парламентера.

Войтек согласно кивнул, щуря светло-зеленые глаза. От его внимания не укрылись струящиеся над стенами тонкие сизые дымки — горящие фитили аркебуз.

Мои спутники шли спокойно и не спеша. Они показывали всем и каждому, что не боятся такой мелочи, как пуля, и не собираются отступать.

И в нас не выстрелили.

Когда громадная башня нависла над нами и мы подошли к воротам — из открывшегося маленького окошка-бойницы грубо спросили:

— Чего вам?

— Я — страж. Прошу пустить меня в город.

— Зачем?

— Очистить Моров от темных душ.

— У нас их нет. Проваливайте, пока я не отдал приказ нашпиговать вас свинцом.

— Позови капитана башни.

— Я и есть капитан башни! И если ты считаешь, что распахну перед тобой ворота без приказа князя, то ты полный дурак.

— Так доложи князю! — Я не собирался отступать. — И не забудь напомнить, что это я оказываю городу услугу, а не город мне. Если вы настолько упрямы, что не желаете меня пускать, — пусть это будет осознанный выбор вашего господина. Если хотите, чтобы твари жрали вас, я не стану вмешиваться.

— Ладно. Жди. Я уже отправил гонца. — Лицо в амбразуре исчезло, а Мариуш заметил:

— Жиротинец в жизни не пустит вас в свой город.

— Посмотрим.

Ждать пришлось больше получаса. Никто не торопился, и Радек, передав знамя Войтеку, сел прямо на землю, опершись спиной о мощные створки, обитые листами железа. Наконец приглушенно загрохотали засовы и задвижки, гулко загудел барабан, поднимающий цепь, и в воротах распахнулась маленькая узкая калитка.

— Погодите, господин ван Нормайенн, — остановил меня Мариуш. — Я первым пойду.

— Ваша обязанность была довести меня до ворот. Вам не обязательно идти туда.

— Моя обязанность удостовериться, что вас пропустят, а если нет, то сопроводить обратно. Так что мы идем внутрь.

Мы оказались в башне, во вратном покое, ярко освещенном факелами. Загудел механизм, калитка, через которую мы вошли, захлопнулась, и опустившийся стальной штырь заблокировал ее.

На узком пространстве одновременно могли находиться не больше пяти человек. Дорогу перекрывала опущенная тяжелая кованая решетка.

За ней на нас мрачно смотрели два десятка неприветливых солдат. У многих в руках были арбалеты или пистолеты. Там же стояло и Пугало.

Люди не видели его, но ощущали присутствие чего-то тягостного, и вокруг одушевленного образовалось пустое пространство.

Пугало впервые на моей памяти сменило «костюм»: поверх его дырявого мундира была надета помятая, ржавая кираса, а на голове вместо соломенной шляпы красовался морион с плюмажем из розовых страусовых перьев. Оно сделало вид, что не узнало меня, и стало сверлить взглядом факел, пока тот не замигал и не погас.

— Страж, покажи кинжал. — Капитан башни оказался немолодым, усталым человеком.

Я вытащил клинок из ножен, протянул ему сквозь прутья решетки.

— Факел сюда, — приказал воин и, склонившись, изучил дымчатый клинок, а затем так же придирчиво рассмотрел звездчатый сапфир. — Действительно, страж.

Он вернул мне оружие, посмотрел на моих спутников.

— А эти? Тоже стражи?

В его словах чувствовалась издевка.

— Они гарантируют мою безопасность и проход через лагерь ландскнехтов.

— Чудесно. Пусть идут обратно. Не вижу причин, почему я должен пускать их в башню.

— Поднимай решетку, Франтишек, — негромко сказал человек, стоявший дальше всех. — Поговорим.

Застучали барабаны, зазвенели толстые цепи, и решетка со стальными шипами, вздрогнув, со скрипом начала подниматься и остановилась в ярде над землей.

— Пролезайте!

Пришлось лезть через дыру на четвереньках, пробираясь под острыми шипами. Надо сказать, что никому из нас это не понравилось. Когда мы оказались на той стороне, преграда за нашими спинами с лязгом упала.

— Значит, страж пожаловал в город, чтобы спасти нас. — Человек, который отдал приказ, шагнул вперед.

С двух сторон его охраняли двое громил с биденхандерами в руках. Мужчина был моим ровесником, невысоким, с орлиным носом. Он чем-то напоминал князя Горловица, но глаза у него оказались большие, светлые, а волосы русые, а не темные. Держался он властно, но в его взгляде я видел обреченность и усталость. Этим он не отличался от всех остальных встречающих.

— Зачем нам спасение, страж? Если армия возьмет город, мы все равно умрем.

— Умереть можно по-разному, ваша милость. — Я понял, кто стоит передо мной. — Ни один человек не заслуживает смерти от темной сущности. Это гораздо хуже и пули, и клинка. Если вы так не считаете, я могу уйти.

— Если я позволю тебе уйти. У тебя настоящий кинжал, но это не означает, что страж не может быть шпионом.

— Братство нейтрально. Мы не поддерживаем чью-либо сторону. Нас интересуют не троны, а темные души.

Черт знает сколько раз я повторил это за последние недели. Некоторые прописные истины следует говорить постоянно, иначе люди перестают в них верить, и тогда все идет наперекосяк.

— Быть может, ты и говоришь правду, но вот эти, — Млишек Жиротинец яростно, точно копьем, ткнул пальцем в моих спутников, — эти не стражи. И они не соблюдают нейтралитет. Славный Хальвец, отец которого клялся моему отцу служить до гроба. И конечно же Хольгиц, кичащийся своим родством, но без гроша в кармане. А с ними неразлучный Мигорцкий. Псы на службе у князя Горловица.

Войтек, глядя князю в глаза, сплюнул себе под ноги, Радек заворчал, точно медведь, но Мариуш положил руку на плечо друга и покачал головой.

— Можешь поносить нас сколько влезет, — проронил он. — Это не добавит тебе чести, если она у тебя еще осталась.

— Придержи язык, Хальвец! — гневно нахмурился князь, и капитан башни положил руку на пистолет. — Ты всего лишь свежеиспеченный барон! А я князь! Знай свое место, иначе окажешься на колу!

— Сейчас эти люди на службе Братства и пришли под нашим стягом. Их убийство мало чем будет отличаться от убийства стража. — Я старался говорить так же, как и Павел. Спокойно, не повышая голоса и не желая их провоцировать. Но так, чтобы меня услышали. А самое главное, чтобы смысл моих слов дошел до них.

— Я не боюсь угроз, страж. И не позволю выскочкам клеветать на меня.

Радек снова дернулся, собираясь что-то ответить, и Мариуш опять положил руку на плечо друга:

— Не сейчас.

Пугало было не прочь, чтобы все произошло как раз именно «сейчас». Оно любило, когда вокруг звенит оружие и появляются трупы. Для него это было таким же праздником, как для детворы оказаться на представлении бродячих кукольников.

Млишек озвучил свое решение:

— Я пущу тебя в свой город, страж. Хотя бы для того, чтобы успокоить моих людей. Они должны знать, что в этих стенах им ничего не угрожает. Ты проверишь все что нужно и уберешься в свой чудесный Арденау. Но эти псы не сделают больше и шага. Пускать их в Моров неразумно. Они мои враги, и я не собираюсь облегчать задачу этому падальщику, Горловицу. И мне неважно, что они твои телохранители. Если ты опасаешься за свою жизнь — я даю слово, что тебя здесь не тронут. А не согласен — уходи.

— Слово предателя, — сказал у меня за спиной Радек, но так тихо, что князь, по счастью, этого не услышал.

— Я буду смотреть со стены, как они уходят. Если с людьми, которые сейчас служат Братству, что-то случится, я не стану вам помогать.

— Хорошо, — неохотно согласился князь.

— Курва, — озвучил свое мнение Войтек и сплюнул на сапоги.


— Считаете это варварством, страж? — с неподдельным интересом спросил у меня Млишек Жиротинец.

Несчастные на колах напоминали кукол, которых жестокий ребенок насадил на спицы. Мертвые, обнаженные оболочки мало чем походили на людей. От них разило застарелой кровью и мертвой плотью. Гримасы мучений застыли на искаженных лицах, губы прокушены, воронье выклевало глаза.

У кого-то острие кола вышло между ребер, у кого-то под мышкой, у кого-то из живота. Из девяти казненных дышал лишь один. Он уже перешагнул через порог смерти, но упрямо продолжал цепляться за жизнь. Человек был без сознания, бредил, и на его губах надувались и лопались кровавые пузыри.

— Варварство? — переспросил я. — Варвары Волчьих островов куда милосерднее, князь. Обычно приговоренному они разбивают голову. А это… Четвертование и то лучше. Будь здесь священник, он бы сказал, что это преступление перед всеми законами. Земными и небесными. Гарантированный пропуск в ад.

Светловолосый князь, наблюдая, как корчится осужденный, безрадостно рассмеялся:

— Я не верю в ад.

— По меньшей мере, смелое утверждение, раз вы считаете, что его не существует, ваша милость. Хотя в темные души вы верите, а они, как известно, боятся ада.

— Это жестокое время и жестокая страна. Я спасаю мой город. Перед вами шпионы. Вот этот — пытался сосчитать моих солдат. Этот — отправил Горловицу четырех почтовых голубей, прежде чем мы смогли его поймать. Только представьте, сколько вреда он уже принес. А этот — смущал солдат и подговаривал распахнуть ворота. Их следовало наказать. Чтобы другие знали, что с ними будет, если они станут помогать врагу.

— А тот, что еще жив? Что совершил он?

— Не помню, если честно, — равнодушно произнес князь, и во взгляде, брошенном на умирающего, не было никакой жалости. — Возможно, именно он собирался продать мне запас испорченного зерна для гарнизона. Улыбнитесь, страж. Их всего девять. Хотя надо было бы отправить сюда и тех, кто вчера пришел с вами. Было бы двенадцать. Двенадцать кольев — капля в Будовице по сравнению с тем, что уже сделал Горловиц. Он украсил кольями дорогу от Жвенек до Ульмунца. Почти шестьсот человек, которые были мне верны, достались воронью. Видели?

— Нет. Не видел.

— Это хорошо. Значит, вам не будут сниться кошмары. В отличие от меня.

— Вас мучает совесть?

Взгляд у него вышел задумчивым, а усмешка кривой.

— Совесть? У князей Чергия? Считается, что у правителей ее нет и быть не может. Я всего лишь умею понимать причину и следствие и принимать их. А они таковы: если Горловиц со своими проклятыми наемниками возьмут Моров, еще одна дорога будет украшена кольями до самого горизонта.

— Вы можете это изменить и остановить. Я передал вам письмо. Князь предлагает сдать город, тогда он пощадит всех жителей. Вы готовы обменять свою жизнь на жизни всех остальных?

— Не всех. — Млишек Жиротинец поплотнее запахнул меховой плащ, защищаясь от ледяного ветра, дующего на стене. — Иначе я бы давно открыл ему ворота и принял легкую смерть. Мой сын не получит от Горловица такого подарка. Он не увидит следующую весну. Не вырастет. Не найдет себе жену и не заведет детей. Мой род прервется. Вы это прекрасно знаете.

Я смотрел на Будовицу, несущую свои маслянисто-темные воды к далекому морю, на квадраты лагерей наемных армий, окружавших город. И молчал.

— Мой сын не должен платить за мои решения. После меня именно он наследует трон Чергия. Он, а не Горловиц!

— Могу я говорить откровенно, ваша милость?

Он хмыкнул:

— Ты и так откровенен и даже нагл. Можешь не бояться. Я не сажаю за это на кол. Во всяком случае, стражей.

— Вашему сыну не стать наследником. И не потому, что кто-то желает его смерти. Его просто не поддержит дворянство. Они считают вас предателем.

— Скажи то, чего я не знаю. Но я не предавал свою страну, а спасал ее. Как никто этого не поймет?! Ольские захватывали город за городом, а прежний король лишь пускал сопли да слушал паскуд, что советовали ему. Все лето была страшная резня, гибли лучшие из лучших. Мы теряли страну. И я попытался остановить войну. Казимир[18] готов был перестать воевать, если мы преклоним колена. Страну обложили бы налогом, лишили Рады, меня бы сделали регентом, и дворяне поддержали бы это. Никто не хотел крови. Слишком многие остались в полях. Лучше быть под протекторатом, чем стать мертвецами. Я хотел спасти их, но…

— Но король внезапно умер.

— Или ему помогли умереть. Горловиц оказался подле него как нельзя кстати. Он подгреб под себя этих олухов, прежде чем я успел хоть что-то сделать. Те, кто поддерживал меня, клялся в верности, перешли к нему. Жизнь порой очень смешна. Не находишь?

Я не ответил.

— Мой исповедник называет случившееся испытанием Господа. По мне, так подобные шутки больше подходят дьяволу! Вместо завершения войны мы получили еще одну. Теперь чергийцы вынуждены убивать друг друга. Этого не должно было случиться! Правда на моей стороне.

— Не мне судить.

Он ожег меня раздраженным взглядом.

— Да. Не тебе. Ты нашел двух душ. Есть еще?

Я неопределенно пожал плечами:

— Город немаленький. За сутки я успел проверить не все кварталы. Возможно, есть и другие. К тому же вы не везде меня пускаете.

— Завтра ты уйдешь. Мои советники не одобряют твоего присутствия.

— Несмотря на мою помощь?

— То, что ты — страж, не исключает того, что ты шпион. И да. Я помню, что Братство нейтрально.

— Надеюсь, ваши советники не приберегли для меня кол. Это был бы печальный итог моей помощи Морову. — Я покосился на Пугало, которое точно гиена ходило вокруг умирающего.

Все ближе и ближе подбираясь к нему.

Князь Жиротинец горько усмехнулся:

— Не желаю, чтобы меня дважды считали клятвопреступником. Если Бог и удача будут на моей стороне, то мне не нужно преследование Братства. Вам ведь все равно, кто убивает ваших — простой человек или князь. Вы возьмете свой долг. Если не с меня, то с моих потомков. Короля Прогансу вы уже убили. Я не хочу повторения истории в Чергии. Так что тебя не тронут. Прощай, страж.

Он ушел вместе со своей охраной.

— Подари бедняге милосердие своего серпа, — попросил я Пугало. — Это будет правильно.

Оно охотно исполнило мою просьбу и одним движением рассекло умирающему на колу шею.

От уха до уха.

Тугой гейзер крови брызнул вверх, а затем ярко-алый водопад потек мертвецу на грудь, исходя паром на холодном воздухе.


Моров жил страхом. Но не тем, что я когда-то ощутил в пораженном мором Солезино, — больным, липким, безнадежным ужасом неотвратимой господней кары. Здесь все было иначе. Люди боялись за свою жизнь, но в то же время собирались дорого ее продать, если войска возьмут неприступные стены.

До осады столицу края смогли покинуть многие мирные жители. Остались лишь глупцы, смельчаки да те, кому нечего было терять и некуда уезжать. Таких оказалось немного, и улицы сильно опустели.

Люди строили баррикады, разбирали оставленные дома, заваливая подступы к сердцу города — замку Жиротинца. Неработавшие молились в церквях или собирались на рынке, пытаясь обменяться продуктами или купить их. Цены на еду взлетели до небес.

Но гораздо хуже было положение с топливом — уже начались холода, а дерево, а уж тем паче уголь найти было непросто. Рубили деревья в парках, ломали заборы и деревянные постройки.

Разумеется, я не ходил по городу в одиночку. Его милость не слишком мне доверял, поэтому приставил двух своих шпионов. Они не мешали, держались позади и просто наблюдали, подходя ко мне лишь в тех случаях, когда дальше идти мне было запрещено. Обычно это случалось, если я оказывался возле продуктовых складов, казарм и укреплений.

Я не возражал и вел себя покладисто. Ровно до вечера, когда в миле от нас мягко громыхнула мортира и раздался уже ставший привычным свист.

Артиллеристы наемников вслепую долбили по городу, производя в день по четыре — шесть выстрелов. Обстрел наносил Морову значительные разрушения, и несколько городских кварталов, застроенных одноэтажными домами, оказались серьезно повреждены.

Но особенно жиротинцам досталось вчера, когда я увидел в действии одно из двух ядер, о которых говорил Горловиц. Оно было нашпиговано какой-то адовой смесью, взрывающейся намного сильнее, чем порох, и разнесло сразу пять домов, оставив после себя огромную дымящуюся воронку. В городе возникла паника. Кто-то орал, что это придумка хагжитских нехристей, другие — что зелье ведьм.

Не знаю, у кого Горловиц достал эту дрянь. Но только порадовался, что ее у него немного. Иначе Моров уже был бы стерт с лица земли.

Сегодня артиллеристы снова использовали страшное ядро. Оно черной тушей пронеслось над городом, врезалось в колокольню церкви Марии Всезаступницы, в восьмистах ярдах от меня, и, когда небо содрогнулось от грома, я бросился в ближайший переулок.

За спиной раздался грохот разрушающегося строения, крики ужаса, дробный стук разлетающихся во все стороны кирпичей, замогильный стон — это ударился о землю и лопнул бронзовый колокол. По улице, на которой я только что находился, прошел град каменных осколков, секущих плоть и дробящих кости.

Я не стал узнавать, что случилось с моими надсмотрщиками, стараясь затеряться в переулках Малой стороны. И через пятнадцать минут вышел на Гончарску. Люди, выбежав из домов, смотрели на густой столб желто-серого дыма на месте церковной колокольни. Женщины плакали, кто-то беспрерывно поминал черта.

На площади Млавской собрались бичеватели. Их было человек сорок — мужчин и женщин, облаченных в белые одежды. Они по очереди подходили к высокому священнику в плохо сшитой белой сутане, опускались на колени, снимая рубашку, обнажив плечи и спину. А тот наносил им по десять ударов хусарской плеткой. Белевшая на холоде кожа вздувалась розовыми рубцами, а затем лопалась, и одежду пропитывала кровь. Экзекуцию люди терпели с блаженными улыбками.

Я проходил достаточно близко, чтобы увидеть, как священник с фанатичными слезами на глазах подал руку истязаемому:

— Бог не позволит этому случиться, ибо ты жертвуешь собой ради него. Встань, прошедший пытки очищения, и остерегайся дальнейших грехов.

Очередная секта. Новое сумасшествие. Такие быстро появляются в тяжелое время, особенно когда поблизости нет обладающих церковной магией инквизиторов и каждый проповедник начинает мнить себя гласом божьим. Впрочем, исчезают они так же быстро, стоит прибыть дознавателям и зажечь костры.

Эти считали, что бог послал им испытание в виде слуги дьявола, князя Горловица, который желал забрать души горожан в ад. И, чтобы этого не случилось, они истязали свою плоть, показывая господу, что являются его рабами. На кой черт всевышнему рабы и исполосованные до крови спины, бичеватели отчего-то умалчивали.

Один из помощников проповедника окликнул меня:

— Обнажи свою спину, брат, и умоляй Господа о милости.

Я прошел мимо, и он стал искать какого-нибудь другого дурака. Сытое от уже пролитой крови Пугало с ленцой прогуливалось по площади, поглядывая по сторонам и пытаясь понять, что за ерунда здесь происходит.

Жахимска — короткая улочка, спрятанная среди опустевших складов Рыбного рынка, встретила меня тишиной. Кожевенную лавку с закрытыми тяжелыми ставнями я нашел без труда. Дверь тоже была заперта, но меня это не смутило, и я несколько раз стукнул в нее кулаком.

Вполне возможно, что информатор уехал из города, как и многие другие. Тогда все, что я делал в последнее время, было зря. Как говорится, не проверишь — не узнаешь.

Я ждал почти три минуты. Но так ничего и не дождался.

— Вот черт! — выругался я сквозь зубы и стал долбить еще сильнее, с периодичностью тарана, штурмующего городские ворота.

В соседнем доме дрогнула занавеска, но никто не вышел и не спросил, чего мне здесь надо. Наконец, когда я уже начал думать, что все напрасно, дверь приоткрылась буквально на дюйм.

— Чего тебе надо? — Голос у человека был сиплый, низкий и очень неприятный.

— Мне нужен Зденек Блажек.

Я почувствовал его колебание.

— Заходи. И закрой за собой.

Комната оказалась темной, грязной, с плотными занавесками на окнах, горой вещей, сваленных в углу, возле ящиков, забитых рулонами выделанной кожи. Человек, впустивший меня, был худ, небрит, с длинными сальными волосами и лицом каторжника. На кожевника он походил мало. Висевший на его плечах плащ — объемистый, серый, весь залатанный кожаными заплатками, уместнее смотрелся бы на бездомном или пилигриме.

— Иржик, — просипел человек. — Зовут меня так. Иржик Халабала.[19] Зденек Блажек это для Святого Официума. Когда меня так называют, сразу понятно, кто пришел. — Он встал у стены, не предложив мне сесть. — Что связывает стража и Святой Официум?

— Разве я говорил, что страж?

— Пфф! Наши общие друзья платят мне не за то, что я слеп и глух. О том, что в Морове появился страж, я слышал. Кинжал на виду ты, конечно, не носишь, но вот раньше я тебя в моем городе не видал, альбаландец. Ты чужак, но ходишь в одиночку. Предположу, что ты страж. Разве я не прав?

— Прав.

Наверху заплакал ребенок. Информатор поднял голову к потолку, прислушался и вновь перевел на меня взгляд.

— Инквизиция вывела своих людей из Морова. А обо мне, как видно, забыли. То ли своим не считают, то ли я им ни черта не нужен. — Он зло рассмеялся. — Мне кажется, ты здесь не затем, чтобы вытащить меня из задницы, в которую мы все угодили благодаря нашему князю.

— Не за этим.

Он принял эту новость очередным смешком.

— Мне требуется информация. Я знаю, что ты наблюдал за цыганами.

— Не стану отрицать. За это мне и платили.

— В начале этого года, а возможно, в конце прошлого под стенами Морова остановился большой табор, человек двести.

— Двести шесть, если быть точным, — прохрипел он, отхаркался, сплюнул прямо на пол. — Помню прекрасно. Ветвь Николицэ. Аржинт Манчи у них барон.[20] Были такие. Я не святой Прокл, страж, а осведомитель на жалованье. Если тебе нужно то, что я видел, плати.

— Сколько?

— Время сейчас голодное. Продукты дорожают…

— Не тяни, — перебил я его.

— За грош отвечу на твои вопросы. Но если какие-то из них покажутся мне опасными или более ценными, тебе придется доплатить.

— Грош. — Я положил золотую монету на край стола. — Но если мне не понравятся твои ответы, я заберу его обратно.

Он не притронулся к плате, только кивнул:

— Заметано. Ну так вот… Табор пришел сюда в конце декабря, сразу после Рождества. Оставались почти месяц. Манчи решил, что здесь неплохое место, раз Жиротинец их не гонит. Вели себя… — Иржик почесал небритую щеку. — Как цыгане. Кое-что украли, кое-кого надули. Но все по мелочи да тихонько. Барон им бузить запретил, рассчитывал здесь зиму переждать. Так что коней не воровали, к местным не цеплялись и в карты если и дурили, то самую малость. А потом как-то ночью взяли и снялись. Ушли в метель, только их и видели. Стало быть, Манчи не захотел весны ждать.

Осведомитель уставился на меня, ожидая вопросов.

— Что насчет колдовства?

— Говорю же — тихо вели себя. Если бабы и делали какие-то наговоры, то слабые, внимания не привлекающие. Моих начальников такая ерунда не волнует. Но среди табора колдуны имелись. Сам Манчи, его племянник и жена кузнеца ихнего.

— Этот Манчи — худощавый, с черными бакенбардами, цветная косынка, вышитый родовой пояс, хорошо обращается с ножом?

— Нет. Манчи седой, и нож в руках тяжело ему уже держать — суставы больные. Походу, ты о его племяннике, Грофо Манчи, говоришь. Что? Набузил?

— Вроде того.

— Не удивлен. Грофо — злобная тварь. Такой и родного дядю убьет, лишь бы выгода была.

— Поподробнее о нем.

— Можно и подробнее. В таборе не все его любили. Жену он свою бил, бабам другим проходу не давал. Старших не уважал. На ножи его звать боялись, боец он отменный. В общем, паршивая овца в чуть менее паршивом стаде. Любил хорошо одеться, гульнугь, к шлюхам городским заглянуть. Пожалуй, он единственный, кто часто ходил в город.

— Где сидел?

— В борделе «Два перышка» и кабаке «Под уткой», что на Старомясницкой. Но не чудил.

— С кем-нибудь часто общался?

— С парой шлюх. Нужны имена? Марта и Лисица.

— А кроме шлюх?

— Нет. Не припомню такого. Бывали случайные знакомства в кабаках. Но дважды с одним и тем же — я не видал.

— А что-нибудь странное было? В таборе или в поведении этого Грофо?

И снова мне не понравился его взгляд.

— Смотря что называть странным. Для кого-то штаны надевать через голову странно, а для кого и обычное дело. Меня кой-чего смутило, а вот тех, кто мне платит, — нет. Дней за пять до того, как они свалили в метель, только их и видели, в таборе стало происходить что-то непонятное. — Он провел языком по потрескавшимся губам. — Когда долго наблюдаешь за людьми, волей-неволей замечаешь, что они делают. Привыкаешь к определенному порядку вещей.

— Например?

— Каждое утро жена целует мужа в щеку. Кузнец, прежде чем начать работу, бросает в горн какую-то ерунду. Мальчишки к полудню собираются у таборитского шеста, чтобы посмотреть, как меняют караул стражников возле Епископской башни. Молодые, которые только и делают, что бегают в дальний фургон. Старик, который обязательно поплюет через плечо, прежде чем начать поить лошадей. Старуха, которую сын каждый день выносит из шатра, чтобы она побыла на свежем воздухе.

— Этот порядок изменился?

— А то! Со стороны все как обычно, табор жил своей жизнью — ругались, мирились, ели, спали, дрались и прочая. Вот только мелкие детали внезапно исчезли. Точно дьявол украл их у этих людей.

Я понимал, о чем он говорит. Именно в этот момент начали появляться темные души, прячущиеся в телах цыган. Они копировали поведение хозяев, но забывали о мелочах. Скорее всего, чуть ранее цыган раздобыл темный кинжал и начал создавать себе рабов.

— А теперь напрягись и вспомни. За день, ну, может, несколько дней до появления странностей Грофо с кем-нибудь говорил?

— Конечно. С разными людьми, — равнодушно ответил тот. — С одним, другим, третьим, десятым. Я не Господь, чтобы следить за ним круглосуточно, страж.

— Но некоторых ведь ты видел.

— Видел, — не стал спорить он.

— Они ему что-нибудь передавали?

Его глаза прищурились, и я понял, что попал в цель. В то самое, черт побери, яблочко, что заставило меня прийти в Моров.

— Ты о кинжале с черным камнем на рукоятке?

Я едва не пустился в пляс.

— Да.

— Он его купил.

— У кого?

— Ха! — Его сиплый голос резанул по ушам. — Вот мы и дошли до того момента, когда вновь следует заплатить.

— Сколько?

— Меня не интересуют деньги. Вывези мою семью из города, и я назову тебе имя продавца.

— Я не господь, — повторил я его слова. — И даже не архангел. Никто не распахнет передо мной ворота. Не в моих силах вывести кого-то из города.

— Это как сказать. Выход есть.

— Ты умеешь колдовать, и мы улетим на метле? Как пташки? — хмуро спросил я.

— Скорее уползем, как кроты. Спастись из города можно под землей.

Про себя я выругался. Черт дери эти подземелья! Я только что вылез из одного и совершенно не горел желанием лезть в другое!

— Ты знаешь секретный ход?

— Разумеется, секретный. Иначе бы через него давно сбежал весь город. Или, наоборот, кое-кто проник в Моров, — весело усмехнулся он. — О нем не знает никто, кроме моей семьи. Ни князь, ни военные. Только я да моя жена.

Звучало это все как-то натянуто.

— Только не говори, что ты за месяц прокопал под стенами дорогу, которую не смогли бы осилить и саперы Горловица.

— Не скажу.

— Откуда же ты узнал об этом пути?

— Какая разница?

— Большая, если ждешь моей помощи.

Он неохотно ответил:

— Мой прадед занимался тем, что рыл в городе колодцы. Он да двое его приятелей как-то копали один такой на заднем дворе одного купца. Прорыли ярда четыре, стали выбирать камни и угодили в пещеру. Один из подземных ручьев, питающих Будовицу, проложил себе русло в мягкой породе.

— И выход притока в реку не виден? Почему его до сих пор не нашли?

— Он под высоким берегом в четверти лиги от города. Там широкий козырек, даже с воды его заметить непросто, особенно если не знаешь, что ищешь.

Это звучало гораздо более правдоподобно, но меня все равно что-то смущало. И он продолжил:

— Троица работников смекнула, что нашла золотую жилу. Они завладели бесценной информацией о том, как можно пролезть на склады и поживиться тем, что плохо лежит. Но сперва решили проверить, что к чему, полезли вниз. Связали несколько досок, худо-бедно получили плот. В общем, до Будовицы добрался только мой прадед. Пришел под утро к моей прабабке седой как лунь. Говорил, что под землей кто-то жил. Невидимый. И его товарищей прикончил.

— Ты считаешь, что это темная душа, и поэтому тебе нужен страж.

— Угу. Он незаконченный колодец досками прикрыл да земли сверху навалил. Сказал купцу, что место плохое. Выкопал новый, в другой части двора. Отец мне показывал, где колодец зарыт. Раньше-то туда лезть никому не надо было. Кто же знал, что Горловиц с армией припрется.

— Допустим, есть ход. Но на склады еще надо попасть.

Осведомитель инквизиции взял стоявшую на столе жестяную кружку, отхлебнул из нее:

— С этим никаких проблем не будет. Купца давно нет в живых, его семья разорилась. На том месте сейчас старые дома, и их крепко порушило обстрелом из мортиры. Я уже отрыл колодец, и сегодня ночью мы отправимся.

— Я так не считаю.

Он хмыкнул:

— Тогда не узнаешь, кто продал цыгану кинжал.

— Не думаешь, что я просто выбью из тебя все, что мне нужно?

Я был выше его, тяжелее и крепче. И выполнил бы свою угрозу. Судьба не только Братства, но и тысяч простых людей зависит от того, что знает этот человек. Так что сейчас не время для сантиментов.

Мои слова его не испугали. Он лишь рассмеялся мне в лицо.

— Думаю ли я? О да. Ты можешь попробовать. Но только хрен я тебе что-то скажу. Чего мне бояться? Боли? Я очень терпеливый. Смерти? Прикончишь меня — ничего не узнаешь. Напугаешь тем, что убьешь ребенка или жену? Оглянись вокруг, страж. Мы в глубокой выгребной яме, имя которой Моров. Все, кто здесь живет, — обречены. Рано или поздно псы Горловица ворвутся сюда. Он ясно дал понять нашему князю, что, если тот не сдастся, город отдадут на растерзание банд и компаний ландскнехтов. Выживших не будет. Так что какая разница, когда нам умирать? Сегодня или завтра — итог один. Быть может, сегодня даже лучше. Не так страшно будет коротать ночи.

Иржик со стуком поставил кружку, накинул капюшон себе на голову, полностью скрыв лицо.

— Так что валяй, страж. Или окажи нам милость и прикончи, или же вывези нас из города. И узнаешь то, зачем пришел.


Я никогда не любил подземелья и не раз уже говорил об этом. В них нет ничего хорошего. Мрак, сырость и опасность. Лезть после прогулки по катакомбам каликвецев в очередную крысиную нору очень не хотелось. Будь здесь Проповедник, он бы знатно посмеялся над тем, какие шутки шутит со мной судьба.

Но Проповедник далеко, поблизости находилось лишь Пугало. И оно держало ехидные комментарии при себе. Возможно, потому, что было довольно тем, как складываются дела. Страшило, в отличие от меня, ничего не имело против того, чтобы побродить под землей и найти что-нибудь интересненькое (желательно, чтобы оно сдохло лет сто назад и его черепушкой можно было бы освещать себе дорогу).

Я решил, что проще всего помочь осведомителю — это самый легкий вариант решения проблемы.

До рассвета оставалось меньше двух часов, и я мерз возле уцелевшей стены разрушенного дома. Здесь слабо смердело смертью — под обломками все еще находились тела погибших, и никто не спешил извлекать их из-под завалов.

Пугало тоже чуяло мертвецов, крутилось по развалинам в своей ржавой кирасе, то и дело наклонялось, ковыряло землю серпом, который неприятно скрипел, стоило лезвию попасть на камень.

Кроме старого купца, здесь никого не было. Он подошел ко мне и грубо сказал:

— Проваливай, чужак!

— Остынь, — миролюбиво ответил я, грея руки своим дыханием. — От тебя не убудет.

— Как же, — не согласился тот. — Это моя земля! Сперва один пришел с лопатой, теперь другой. Ну и что, что ты страж. Не боюсь я вашего песьего племени.

Ворча, он все-таки оставил меня в покое и удалился, поливая землю несуществующей кровью из раны на животе.

Спуск в колодец находился в десяти шагах от меня рядом с кучей камней и вывороченных досок. Иржик неплохо поработал, чтобы его открыть.

Яркая вспышка молнии на несколько мгновений уничтожила все тени и осветила город от края до края. Раздался оглушительный грохот, лишь едва смягченный расстоянием.

— Черт! — произнес я. — Люди Горловица все-таки умудрились протащить хагжитскую смесь к городу и установить заряды. Наверное, стена рухнула.

Пугало согласно кивнуло, глядя горящими глазами на алое зарево, разгоравшееся там, где находились Речные ворота.

— Теперь они пойдут на штурм.

Мое предположение тут же подтвердили пушки. Они грянули сухо и удивительно слабо, особенно если сравнивать с только что прогремевшим взрывом. Спустя секунду со звонким лязгом им подпела мортира. Ядра упали на северную часть города, и там начались пожары.

Сонно, неспешно раскачиваясь, ударил набат ближайшей ко мне церковной колокольни. Его тревожный тон подхватили другие, затем ответили в замке. Колокола, гудя хаотично, испуганно, на все лады, присоединились к реву боевых горнов и трещотке полковых барабанов.

— Плохо дело, — сказал я. — Меньше чем через час улицы зальют кровью. Ландскнехтов защитники не удержат.

Пугало посмотрело на меня с безнадежным сожалением. На его взгляд, дело было совсем не плохо. А очень даже хорошо. Оно желало насладиться зрелищем, но я сказал:

— Нет. — И, видя, как оно помрачнело, добавил: — Сотни трупов. Если не тысячи. Даже твою волю согнет дугой, и тебе снесет голову. Мне сейчас совершенно не до того, чтобы усмирять одуревшего от смертей одушевленного. Такое количество пищи может сделать тебя видимым. Пойдут разговоры. За тобой начнут охоту не только стражи, но и Орден.

Поколебавшись, оно осталось со мной.

На фоне зарева, начавшего заливать всю западную часть неба, я увидел две фигуры, спешно пробирающиеся к колодцу. Это был Иржик в своем неизменном плаще с накинутым на голову капюшоном. Он нес в руке потайной фонарь, а за плечами небольшой вещмешок. За ним, прижимая к груди маленького ребенка, осторожно шла женщина. Ее лица я не видел, она, как и муж, прятала его под капюшоном.

— Готов? — вместо приветствия лишенным жизни голосом просипел информатор инквизиции.

Не дождавшись ответа, он поднял с земли большой жестяной лист кровли, выудив из-под него тяжелый моток веревочной лестницы, привязал к двум вбитым в землю кольям, кинул свободный конец в черный зев колодца.

Иржик отдал мне фонарь, махнул, мол, спускайся, а сам взял ребенка у жены.

Я без труда оказался внизу, помог следовавшей за мной женщине, протянув ей руку и поддержав. Она не носила перчаток, и ее пальцы совсем замерзли. На мгновение свет проник ей под капюшон, и я увидел красивый подбородок, черные локоны волос, бескровные покусанные губы. Почти тут же она отошла назад, освобождая место для мужа. Иржик осторожно передал ей захныкавшего младенца, забрал у меня фонарь.

Мы стояли на маленькой сухой площадке, в шаге от неспешно текущего, неширокого — всего-то два ярда — потока воды, пробившего себе ход под землей. Потолок был низкий, до него можно было дотронуться ладонью.

На воде качался грубо сколоченный плот, привязанный к берегу тонким куском бечевки.

— Откуда он здесь?

Иржик шагнул на него, закрепил фонарь, не замечая, что Пугало стоит рядом с ним.

— Сделал, когда отрыл колодец, — просипел он. — Залезайте. Надо уплывать.

— Ты знаешь дорогу?

— Она тут одна.

Женщина с ребенком расположилась на «носу», я в середине, заметив два шеста, лежавших на досках. Плавучая конструкция выдержала наш вес, хотя и глубоко просела в воду. Иржик перерезал бечевку, взял один из шестов и оттолкнулся от берега.

— С Богом, — услышал я тихий шепот женщины.

Пугало в ответ отсалютовало, приложив два пальца к мориону со страусовыми перьями.

Плот, подхваченный неспешным течением, медленно поплыл по узкому туннелю. Потайной фонарь давал немного света, рассмотреть пещеру, по которой мы плыли, оказалось непросто.

Стены были сглажены водой, черно-серые и унылые, они порой так сужались, что плот задевал их краями. Кожевник неспешно орудовал шестом, стараясь держаться середины русла, женщина баюкала ребенка, я сидел без дела, положив руку на кинжал, и ждал неприятностей.

Довольно скоро поток воды стал чуть быстрее, и я услышал негромкий шум, какой бывает на речных перекатах.

— Впереди пороги? — обернулся я к Иржику.

— Бери шест. Будет нужна помощь, — хрипло ответил он из темного провала капюшона.

Я взял вторую палку, встал на «носу», сказав женщине:

— В середине безопаснее. Будь там.

Она молча подвинулась, уступая мне свое место.

Пороги оказались несложными. Всего лишь череда низких ступеней. Мы упирались шестами в неглубокое дно, помогая плоту сползать по ним все ниже и ниже, до тех пор пока не начался следующий туннель. Он шел под уклон, скорость ручья здесь была еще больше, и дорога круто поворачивала влево.

Я подышал на озябшие руки, радуясь, что избавился от кирасы. Здесь она была совершенно ни к чему.

— Долго нам плыть?

— Не знаю, — после недолгого молчания ответил Иржик.

Я не сразу заметил, когда мы оказались в большой пещере природного происхождения. Потолок ушел вверх, стены отодвинулись. Из гладкой маслянистой воды, словно зубы дракона, торчали черные шершавые камни. Мы вновь взялись за шесты, следя за тем, чтобы не напороться плотом на такой клык.

Заплакал ребенок, и эхо загуляло вокруг нас, призрачными летучими мышами носясь по большой пещере. Женщина что-то зашептала младенцу, закачала его на руках, и тот быстро успокоился.

— Левее! — сказал я, заметив, где находится выход.

Возле него на правой стене висел человек, точнее, то, что осталось от верхней половины его тела.

— Что-то такое я и ожидал увидеть, — пробормотал я, кладя шест.

Слизняк — темная душа, предпочитающая мрак, влажность, подземелье и покой. Она слишком ленива, чтобы охотиться, и предпочитает спать, если, конечно, ее не тревожат.

Тварь повернула в нашу сторону иссушенную голову и ударила удлинившейся в семь раз когтистой лапой, точно плетью. Я в ответ швырнул знак, используя кинжал как пращу.

Противно зашипело, пошел дым. За спиной громко, с надрывом снова заплакал ребенок.

— Веди ровно! Ускорься! — Я поставил над плотом фигуру защиты, впитавшую в себя следующий удар.

По воде пошли волны, плот закачался, и я едва не полетел за борт. Понимая, что тварь сидит слишком высоко и без лестницы добраться до нее, чтобы ткнуть кинжалом, не получится, я выдернул из воздуха золотой шнур. Стеганул им, обматывая вокруг запястья темной души и останавливая третий удар.

Свободный конец я швырнул вверх, к потолку. Это дало нам несколько секунд, чтобы проскочить мимо нее. Обездвиженная гадина лишь противно шипела.

Мы влетели в туннель, оставив слизняка ни с чем.

Теперь ребенок плакал безостановочно. Капюшон упал с головы женщины, и я понял, что не ошибся — ее лицо было очень красиво. Я взглянул в ее расширенные от страха глаза и, убирая кинжал в ножны, успокоил:

— Опасность миновала. Все хорошо.

— Это была душа? — просипел Иржик, сжимая шест, точно тот мог его спасти. — Я видел что-то…

— Когда страж работает, порой их становится видно.

— Ты убил ее?

— Нет.

Больше он вопросов не задавал.

Ребенок наконец затих, а потолок начал с катастрофической скоростью опускаться. Река ныряла под нависающую скалу.

— Вниз! — Информатор бросил шест, упал на спину, вытянувшись.

Женщина положила ребенка и легла рядом. Я с грехом пополам разместился на самом краю. Места не хватало. Пугало спрыгнуло в воду, хотя ему-то камень повредить ничем не мог.

Чувствуя спиной неровность бревна, я смотрел, как в двух дюймах от моего лица проплывает шершавый потолок. Голову поднять было невозможно, так что оставалось слушать, как шумит вода.

Подумалось, что я-то знаю — выход есть, а каково было тому, кто проплыл здесь впервые? Ему оставалось лишь молиться.

Камень перед глазами внезапно превратился в бледно-серое рассветное небо. Плот выплыл на большую воду, закачался сильнее. В лицо дохнул свежий, ледяной ветер. Мне показалось, что сильно похолодало.

Иржик уже стоял на ногах, пытаясь шестом дотянуться до дна, но Будовица была широка и полноводна. Я понимал, что он хочет как можно быстрее пристать к более низкому берегу, хотя опасность того, что нас кто-то увидит, минимальна. Все еще слишком темно.

Мы находились на излучине реки, и город отсюда можно было рассмотреть с большим трудом. Он вот-вот должен был скрыться за поворотом.

Черные силуэты церковных шпилей, еще более черные и широкие тени — дымы пожаров, смешивались между собой и тянулись вверх. Колокола звенели слабо, истерично. Захлебываясь.

— Вы спасены, ваша милость, — сказал я. — В отличие от вашего города и тех, кто сейчас умирает за вас.

Секунду он молчал, затем снял капюшон.

— Когда ты догадался? — спросил у меня князь Млишек Жиротинец своим обычным голосом.

— В колодце, — сухо произнес я, заметив на низком берегу Пугало, которое, привстав на цыпочки, тоже наблюдало за пожарами. — Руки вашей жены слишком нежны и аккуратны для спутницы кожевника и того грязного дома, где я недавно побывал. Да и черты лица… Я знаю, как выглядят благородные чергийки. Относительно вас я бы не догадался. Хороший расчет. Вы ничуть не отличались от кожевника. Плащ, капюшон, сиплый голос.

— Раз ты понял так рано, то почему поплыл?

— А у меня есть выбор? — нехорошо усмехнулся я. — Разгоряченным от крови наемникам все равно, кто перед ними, страж, князь или зеленщик. К тому же зачем обрекать женщину и ребенка на верную смерть. Я не жалею о своем решении. Хотя меня и ждет неприятный разговор в Арденау.

— Я даю слово, что никто в Братстве не узнает о твоей помощи.

Плевать я хотел на его слово. У меня уже была возможность убедиться, что частенько благородные сдерживают свои обещания не чаще, чем простолюдины.

— Меня больше беспокоит сделка, которую я заключил с кожевником. Он солгал мне?

Князь запустил руку под плащ, извлек длинную полоску бумаги, передал княгине, а та с благожелательной улыбкой протянула мне.

— Здесь имя, которое ты искал. Этот Иржик здорово мне помог. Когда я стану королем, он получит баронство.

— Если выживет в городской резне, ваша милость.

Город скрылся за поворотом, теперь был виден лишь дым, коптящий утреннее небо…


На берегу нас уже ждали. Десяток тяжело вооруженных молчаливых всадников, запряженная четверкой лошадей закрытая повозка и мой старый знакомый в простой серой рясе клирика.

Пугало, мрачное и торжественное, стояло рядом со мной, перекладывая из ладони в ладонь несколько поднятых с земли камушков.

— Прощай, страж, — сказал князь. — Я не забуду твою помощь, пускай она и была тебе навязана.

— Ответьте на один вопрос, ваша милость. — Я все-таки решился его спросить. — Почему вы оставили город и бросили тех, кто был с вами?

Мое любопытство ему не понравилось, он нахмурился, но все же ответил:

— Одна битва проиграна. Но не сражение. Те, кто были со мной и смогут выжить, — будут вознаграждены. Те, кто погибнут… я помолюсь за них.

Как все просто. Он собирается отделаться от своей совести молитвой, которая, скорее всего, мало что для него значит.

Он запахнулся в драный плащ кожевника и поспешил к скакуну, которого держал под уздцы один из наемников-телохранителей. И я смотрел, как уходит мятежный князь и предатель, с моей невольной помощью получивший свободу.

Княгиня, прежде чем сесть в карету, с благодарностью кивнула мне, и через минуту маленький отряд уже поспешил на восток.

Я остался наедине с отцом Мартом.

— Погода быстро портится, — сказал я ему. — Вот-вот пойдет снег.

— Ноябрь будет суровым, — негромко произнес тот. — Вы обижены?

— Мне не слишком приятно, что меня используют, отец Март.

Он не отвел глаз.

— Вполне понимаю. Но обстоятельства заставили меня действовать именно таким способом.

— Зачем Церкви князь? Чем он лучше того же Горловица?

— Вы мало что смыслите в политике, Людвиг. — Инквизитор улыбнулся, смягчая свои слова. — Жиротинец меньшее зло, потому что Горловиц чудовище. Им нельзя управлять, и, стоит ему взойти на трон, прольется еще больше крови, а Церковь потеряет здесь свои позиции, что будет на руку кацерам из Витильска. Чергий — слишком важный регион для того, чтобы не попытаться его удержать. К тому же никому не нравится, какие зелья он использует. Вы видели эти ядра?

— Видел. Не жалуете прогресс?

— Это не прогресс, Людвиг. Это ад. От него погибнут тысячи тысяч. Я уже напал на след изготовителя зелий и до конца года отправлю его на костер. Таким вещам и такому оружию не место в мире Господа.

Я вздохнул, понимая, что в чем-то он прав.

— А Горловиц?

— Пока он на коне. Но рано или поздно совершит ошибку. И тогда инквизиция будет рядом. Князей легко заменить.

— И на свободное место придет Жиротинец? Вы не думали, что чергийцы не примут его?

У него была веселая улыбка, а тон ровным, но они не обманули меня:

— Знание — враг веры. Так что лучше вам не знать.

И я понял. Млишек Жиротинец — это прошлое. Он никому не нужен и, думаю, долго не проживет. Зачем предатель, когда жив его чудом спасшийся наследник. Церкви вполне достаточно этого козыря.

— Ну, мне пора. Надо вывезти его милость прежде, чем новые хозяева Морова опомнятся. Надеюсь, Зденек Блажек смог сполна расплатиться с вами за ту помощь, которую вы оказали инквизиции и мне лично. Доброго дня, Людвиг. Берегите себя.

И он уехал, а я, оставшись в одиночестве на холодном берегу Будовицы, достал из кармана бумажку, развернул ее и вместе с Пугалом, заглянувшим через плечо, прочитал: «Франческа Джакометти, надзиратель Ордена Праведности в Дерфельде».

## История третья. ЛЕЗВИЕ ДОЖДЯ

Город Штайнллан, находящийся в западной части княжества Лезерберг, славился двумя вещами. Во-первых, чудесной карамелью, ее использовали для приготовления не только сладостей, но и местного пива, которым гордился весь край. Во-вторых, отвратительной работой городской стражи. Местные силы правопорядка мышей явно не ловили, поэтому в городе развелись личности, встречаться с которыми было опасно не только для кошелька, но и для жизни.

В особенности ночью.

В этот раз мне пришлось познакомиться с обеими достопримечательностями славного Штайнллана.

Поочередно.

Сначала пришлось вылавливать проказника, свившего себе гнездо в самом сердце карамельной лавки. Душа отличалась крайне своеобразным юмором и вылила на меня целое ведро липкой, сладкой мерзости. И пока я пытался подбить темную сущность знаком, она каким-то образом умудрилась материализовать у меня во рту кусок мыла. В общем, когда дело было сделано, ощущал я себя премерзко и с виду походил на карамельного человечка — героя местных легенд. Даже Пугало, попробовав оставшуюся на моих плечах субстанцию пальцем, посмотрело на меня с жалостью.

Ну а когда я возвращался на съемную квартиру, уже в сумерках, то познакомился и со второй достопримечательностью Штайнллана — грабителями. Работали они жестко и не собирались церемониться. Никаких разговоров, никаких просьб, никакого запугивания. Серьезные ребята, знающие, что они делают и для чего. Им проще было оставить труп, чем чесать языком.

В общем, обычные нехорошие местные жители, жизни которых я приехал защищать.

Зная особенности города, я был настороже, несмотря на то что появившийся из переулка человек неспешно направлялся от меня, а не ко мне. И когда он развернулся, пытаясь ударить меня стилетом под грудину, я был готов.

Следует отметить, что я ненавижу стилеты. Их придумали в Литавии, и они довольно быстро распространились по другим странам и княжествам. Подлое оружие, которое легко спрятать в рукаве. И опасное. Четырехгранное лезвие без труда может проткнуть шубу и несколько слоев одежды. То, что требуется для грабителей и наемных убийц. Несколько быстрых уколов в нужные места, и готов покойник. Минимум шума, минимум крови, максимум эффективности.

Шагнув назад и в сторону, я пнул напавшего в колено и отпустил свинцовый шар, который до этого момента держал в руке. Тихо звякнула короткая цепь, я крутанул импровизированным кистенем и что есть сил ударил распрямляющегося человека по голове.

Неожиданно тихо хрустнуло, и он, не сказав ни одного слова, упал к моим ногам.

Зато двое его приятелей, появившиеся сзади, сдаваться так просто не собирались. И безмолвными тенями бросились ко мне. У одного был здоровенный нож для разделки мяса, чем вооружен другой, я не рассмотрел.

Я швырнул во второго кистень. Попал, к сожалению, не в лицо, а в грудь, но разбойник охнул и замешкался. Я парировал удар мясницкого ножа кинжалом, схватил свободной рукой человека за плечо. Но тот рванул вправо, безошибочно угадав единственную возможность освободиться.

Он сорвал мой хват, я отклонился назад, убирая лицо от взвизгнувшей в воздухе стали.

Головорез был не новичком в ближнем бою, и я понял, что кружить мы можем довольно долго. Как раз до тех пор, пока его напарник не придет в себя и они не возьмут меня в клещи. Так что я решил схитрить и поддался, чтобы он счел, что победа за ним.

Когда его свободная рука крепко схватила меня за воротник, я блокировал предплечьем удар ножа и «пропустил» подсечку. Противник уронил меня спиной на землю и заорал, когда мой кинжал оказался в его левой ступне.

Я тут же откатился в сторону, и дубинка второго не задела мою голову, раскидав снег в разные стороны. Кинжал остался в ноге раненого, который выл безостановочно, а мне срочно требовалось новое оружие. Ничего лучше стилета убитого мною грабителя поблизости не нашлось.

— Убей его! — провыл раненый, когда товарищ выдернул из его раны мой кинжал.

Просто чудесно.

Следующая минута заставила меня взмокнуть. Пришлось покрутиться на маленьком пятачке, чтобы он не задел меня, и ждать момента, когда я смогу воспользоваться более коротким клинком. Про себя я клял стражу, которая в любом другом приличном городе уже бы прибежала на шум.

Мне везло лишь в том, что мой противник оказался менее ловок, чем я. Он был большим, тяжелым и довольно упитанным. И игры в догонялки, похоже, никогда не являлись его самым любимым занятием. В итоге он стал больше заботиться о том, чтобы сберечь дыхание, а не достать меня.

Раненный в ступню прекратил орать и пытался подняться с земли, чтобы помочь подельнику. Так что я больше не мешкал и атаковал.

Поднырнул под свистнувшую дубинку, ткнул стилетом, целя между пятым и шестым ребром. Клинок без труда прошил кожаную куртку, мягко вошел, и я, уже понимая, что попал куда следует, разорвал дистанцию, избегая секущего удара кинжалом. Противник, как видно слишком занятый схваткой, не сразу почувствовал боль, попер на меня, но внезапно пошатнулся и упал на колени. Я вновь оказался рядом, ударил четырежды, хотя в этом уже и не было нужды. Все туда же — между пятым и шестым ребром.

Взял из ослабевших пальцев свой клинок.

— Проклятье! Проклятье!

Раненный в ногу встал, опираясь одной рукой о стену.

— Стой! Давай разойдемся по…

Я ударил раскрытой ладонью левой руки его под подбородок, опрокинув в снег, и воткнул стилет над кадыком, погрузив лезвие по самую рукоятку так, что острие вышло у него под основанием черепа.

Это улица. И она очень жестока. Я помнил это со времен своего детства в Арденау. Можно отпустить главного врага своей жизни, который проиграл тебе поединок во дворце, можно пожалеть противника на поле боя, но если тебя пытаются убить на улице, то ты должен убить в ответ. Как можно быстрее и без всякой жалости. Иначе раненые шакалы найдут тебя и завершат то, что не закончили.

Пугало с горящими алым глазами одобрительно и беззвучно хлопнуло в ладоши. Оно было довольно тем, как складывается вечер.

Я вытащил стилет из раны, глянул на лезвие, хмыкнул. Последние шесть лет в княжествах стали вводить законы, запрещающие гражданским лицам владение таким оружием. В том же Лезерберге право на ношение получали только артиллеристы и аркебузеры — они использовали стилет как мерную линейку для пороха, набивая насечки на клинке. Разумеется, все сразу же стали делать то же самое и, когда их ловили на горячем, без зазрения совести клялись, что они артиллеристы.

Этот клинок не был исключением. Сегодня он спас мне жизнь, и, подчиняясь какому-то наитию, я вытер кровь об одежду мертвеца и убрал смертоносное жало в свою сумку. Уже стемнело, а идти по гостеприимному и дружелюбному Штайнллану мне надо было еще восемь кварталов.

Задерживаться в городе надолго я не собирался. Стандартный осмотр, подпись от бургомистра на сопроводительном листе для Арденау и перечисление положенных денег из бюджета Штайнллана на счет Братства — ежегодная плата за нашу работу.

Я планировал разобраться со всем за пару дней и вначале хотел остановиться в какой-нибудь таверне, но, по настоянию Проповедника, снял комнаты в самом центре города — напротив ратуши. Старый пеликан рассчитывал поблаженствовать в уюте и комфорте, которого был лишен, пока я мотался по Чергию, а затем работал в Фирвальдене.

— Весь ноябрь я точно кроткий ягненок таскался за тобой и коротал ночи даже на улице. Прояви христианскую доброту и обеспечь мне приличную крышу над головой! Декабрь на носу! Неужели до Рождества я обречен ночевать в клоповниках?!

— Кроткий ягненок? — Я приподнял бровь. — Проповедник, ты явно себя с кем-то перепутал. Целый месяц ты доставал меня своими нравоучениями.

— Это не повод мне отказывать. Отчего бы не остановиться там же, где и два года назад?

— С утра на Ратушной довольно шумно.

— Так заткни уши и не лишай меня удовольствия полюбоваться дочкой хозяйки. Там есть на что посмотреть.

Когда Проповедник чего-то хочет, он становится невыносимым, и в мелких вопросах я ему обычно уступаю. Хотя бы для того, чтобы пребывать в относительном спокойствии и избежать ненужных нотаций. Так что я вернулся на свою старую квартиру.

Мы с Пугалом ввалились в прихожую с мороза.

— Уф, — сказал я, снимая меховую шапку. — Чертов город едва меня не доконал.

Я начал подниматься по лестнице, когда хозяйка выглянула на шум из зала, где накрывала стол для посетителей.

— Будете ужинать, господин ван Нормайенн? Марта сегодня приготовила чудесного гуся.

— Через какое-то время. Мне нужна горячая вода в комнату.

Следовало смыть с себя проклятую карамель.

— Хорошо. Я велю наполнить вам ванну еще раз.

— Еще раз? — нахмурился я, не понимая, о чем она говорит.

— Ну, ваша гостья захотела помыться. Вода, наверное, остыла.

Мы переглянулись с Пугалом, и оно прошло мимо, направившись в мои апартаменты.

— Гостья?

Хозяйка забеспокоилась:

— Да. Она приехала часа три назад и сказала, что вы в курсе и ждете ее. Это не так? Она была так убедительна, я просто не посмела ей отказать.

— Вы все сделали правильно. Спасибо. Просто я удивился, что она приехала так рано, — успокоил я женщину, так как не желал, чтобы та подняла на уши весь дом из-за того, что впустила незваного гостя.

Остановившись перед своей дверью, я вытащил кинжал и осторожно повернул ручку.

Не заперто.

В комнате было довольно светло — ярко горел камин и двенадцать свечей на столе и подоконнике. В глубоком кресле восседал Проповедник, скалясь так же довольно, как смерть, которая наконец-то поймала долгие годы убегавшего от нее ловкача.

Гостью я обнаружил в кровати. Она лежала спиной ко мне, и я видел лишь белое плечо, острую лопатку и короткие черные волосы.

— Кто вы?! — резко спросил я. — И почему в моей постели?

— Раньше ты никогда не возражал насчет этого, Синеглазый, — произнесла девушка голосом Гертруды.


Стакан, несмотря на то что его содержимое приятно пахло апельсином и корицей, вызывал подозрение.

— Долго ты будешь играть с ним в гляделки?

Она затягивала шнуровку на зимнем сапоге, довольно улыбаясь и лукаво поглядывая на меня. Осень заканчивалась, и ее карие глаза стремительно светлели. Сейчас, в тусклом утреннем солнце они были золотистыми, хотя вчера, в свете свечей казались мне фиолетовыми.

Гертруда неуловимо изменилась. Это была она и в то же время не она. Во-первых, волосы. Вместо привычного белого цвета — черный. Она остригла их таким образом, что стала похожа на соблазнительного пажа. Брови и ресницы тоже потемнели. На носу появилась легкая горбинка, верхняя губа стала тоньше, щеки худее, скулы острее, а глаза сузились и приобрели взгляд более хищный и жесткий.

Тем не менее за этими чертами я видел Геру такой, какой всегда ее знал. Это было настолько удивительное впечатление, что мне потребовалось несколько минут, чтобы поверить, что передо мной она.

— А я бы сто раз подумал, прежде чем пить ведьмовское зелье, — кисло заметил Проповедник.

— Ты мстишь мне за то, что тебе пришлось ночевать за дверью, — равнодушно ответила та. — Бери пример с Пугала. Оно, в отличие от тебя, не такое мелочное.

Одушевленный, слыша эти слова, благодарно приложил руку к сердцу. Старый пеликан тут же показал ему неприличный жест.

— Дело не в ночевке. К вашим кувырканиям я давно привык. Дело в том, что, если Людвиг превратится в жабу, я умру со скуки. Эй! Ты не желаешь меня слушать!

Последние слова он произнес с разочарованием, потому что я залпом опустошил стакан.

— Вкус бесподобный, — с некоторым удивлением пробормотал я.

Проповедник придирчиво наблюдал за мной несколько минут, а затем внезапно заорал, вскакивая на ноги:

— Иисусе Христе! Черт забери вас всех к дьяволу! А-а-а!

— Заткнись! — холодно приказала ему Гертруда. — Людвиг, можешь познакомиться с новым собой в зеркале.

Отражение было чужим, хотя знакомые черты лица никуда не делись. Они лишь обострились или, наоборот, сгладились. На меня смотрел синеглазый субъект, в волосах которого появилась яркая рыжина.

— Ну и усищи, — хмыкнул я.

У меня таких отродясь не было — лихие, густые, закрученные, на зависть всем чергийским хусарам. Брови стали шире и гуще, нос покраснел, словно я никогда не отказывал себе в вине. А правую щеку украшал бледно-розовый шрам, похожий на гусиную лапу.

— А это зачем? — спросил я, трогая лицо чужака.

— Чтобы отвлечь внимание от остального. Не слишком-то ты и изменился.

— Да ты издеваешься! — возмутился Проповедник. — Он сам на себя теперь непохож! А если это навсегда?!

— Оставь панику.

В дверь постучали.

— Открой, — попросила Гертруда.

Этого человека я видел впервые. Невысокий, сутулый, полный. Он скользнул по мне бесцветным взглядом, приветливо кивнул Гертруде:

— Дилижанс отправляется через полчаса, госпожа. Я занял вам места, как вы просили.

— Спасибо. — Она взяла со стола свой и мой кинжалы, уже завернутые в плотную материю. — Передайте это в «Фабьен Клеменз и сыновья». Депозиты на наши имена. До востребования.

Он убрал клинки в сумку и, не прощаясь, вышел.

— Груди святой Агаты! — всплеснул руками Проповедник. — Вы, тупоумные невежды, действительно отдали свои кинжалы какому-то проходимцу?!

— Людвиг, надень на него намордник, — обозлилась Гера, хотя ее тон оставался все таким же спокойным. — Или я за себя не отвечаю. Пойду проверю обстановку. Одевайся. Времени в обрез.

Она вышла, осторожно притворив дверь.

— Возьми перерыв, — попросил я Проповедника. — Хватит доводить ее по пустякам. Дело серьезное.

— Если ты не в курсе, мы с моим другом Пугалом провели ночь не здесь. И ничего не слышали. Не мог бы ты, ради всех святых, наконец-то сказать нам, что происходит?

Насчет «друга» Пугало явно возражало, но со всем остальным было согласно.

— Я сам мало что знаю.

— То есть за всю ночь ты не нашел времени выведать подробности? — ехидно закудахтал старикан, но, наткнувшись на мой не самый благосклонный взгляд, сбавил тон: — Ладно. Давай то, что знаешь.

— Орден Праведности внезапно начал следить за стражами в западном Лезерберге. Гертруда уверена, что за мной тоже следят. И что ночное нападение было не простой случайностью.

— Ночное нападение?!

— Спроси у Пугала.

— Издеваешься?! — Он едва пузыри не пускал от злости.

— Ну, не тебе же одному можно это делать. Гера не хочет говорить всего, пока есть вероятность, что нас подслушают. Сейчас требуется как можно быстрее уйти из-под надзора.

— И не в вашей компании, — сказала вернувшаяся Гертруда. — Иначе законники вас увидят. Приходите только к ночи, когда мы будем на месте. А пока займитесь чем-нибудь. Ты готов?

Она не собиралась слушать возражений души и одушевленного.

Я уже успел переодеться. Куртка была более теплой, чем моя прежняя, с капюшоном, отороченным рыже-черным собачьим мехом, и такими же рукавами. Поверх нее я натянул теплый жилет из шкуры енота. Добытый вчера стилет убрал в скрытые в левом рукаве ножны, на широкий клепаный пояс прицепил прямой ньюгортский палаш с витой гардой и длинную узкую дагу.

Проповедник указал на красный лампас, проходящий по моим теплым штанам:

— Это может привести к неприятностям. Как и нашивка на твоем левом рукаве. Наемники не любят тех, кто прячется за их символами.

Нашивка — голубой круг, в который была вписана рыжая собачья голова, — его сильно нервировала.

— Не волнуйся, — произнесла Гертруда. — Весь отряд «Желтых псов» сейчас нанят кавальери Бергио из Флотолийской республики. Они далеко.

— Всегда есть такие, как мы, — напомнил я ей. — Работающие в одиночку по частному заказу. Находящиеся в отпуске. Или уволившиеся ветераны. Пара вопросов, и они поймут, что мы не из них.

— Лучше им не задавать никаких вопросов. Иначе они пожалеют. — Ее глаза нехорошо прищурились. — Все. Время.

— Увидимся вечером, — сказал я Проповеднику.

Тот кисло махнул рукой на прощанье.

В доме царила тишина, лишь ступеньки скрипели у нас под ногами. Гера спускалась первая. Легкая, изящная, гибкая, даже несмотря на мешковатую куртку наемницы. Рукой она придерживала рапиру, а теплая шапка-ушанка из лисы закрывала ее темные волосы.

— Без кинжала я чувствую себя непривычно.

— Я тоже, — согласилась она. — Но клинки привлекают внимание. Не волнуйся, скоро мы заберем их. Нет. Не сюда. Выйдем через кухню.

Дочка хозяйки застыла с подносом. На кухне повар недоразбил яйцо, а второе, растекшееся по сковородке, уже основательно сгорело вместе с беконом, наполняя помещение противным дымом. Мывшая посуду владелица квартир смотрела на меня стеклянными глазами.

— Твоя работа?

— Конечно. — Гертруда распахнула дверь, и мы оказались на заснеженном заднем дворе. — Иначе бы они очень удивились, что чужаки шастают там, где не положено. Через минуту они оттают и мало что вспомнят. Кстати, тебя зовут Виктор Фетш. Ты ветеран «Желтых псов», сержант второго полка, неплохой фехтовальщик, оказывающий частные услуги по охране. Я Маргарита Фетш. Мы познакомились во время Оденской кампании. Твоя жена, между прочим.

— Приятно познакомиться, — пробормотал я, подсаживая ее, чтобы она перелезла через забор.

Пришлось обойти квартал по кругу, чтобы вернуться на Ратушную площадь, от которой отходил дилижанс — закрытая повозка, установленная на полозья и запряженная шестеркой лошадей. Двое возниц — закутанные в теплые тулупы, в лохматых шапках и рукавицах, пили горячее вино.

Гертруда назвала наши имена, и тот, что был с косматой бородой, сказал:

— С вас талер,[21] госпожа.

— Когда отправляемся? — спросил я.

— Только вас и ждем. До Лювека вы единственные пассажиры. А там уж как Бог подаст.

— Я хочу снять весь дилижанс, — предложила им Гертруда.

— До Норвенгштайна? — удивился тот.

— Да.

Возницы переглянулись.

— Можно и весь, — покладисто согласился бородач. — Если денежки готовы заплатить. Гульден[22] и четыре талера. Вам это подходит, госпожа?

— Сбрось одну серебрянку, и по рукам, — предложила она.

Друг бородатого кивнул:

— Гульден и три талера. Но деньги извольте вперед.

— Расплатись, — попросила меня Гера и распахнула дверь дилижанса.

Я отсчитал положенную сумму в широкую ладонь возницы, и тот, убирая деньги, сказал:

— Если Бог даст и снегопад не случится, доберемся до Норвенгштайна к вечеру. У нас пять остановок на пути. Надо будет менять лошадей. Вы торопитесь?

— Незачем гнать.

Через несколько минут мы тронулись. Гера расположилась на жесткой скамейке напротив меня, забравшись на нее с ногами.

— Холодно, — произнесла она, дыша паром. — Конец ноября, а вокруг уже зима.

Гера дохнула на маленькое стеклышко и пальцем нарисовала рожицу.

— Похоже на Пугало, — оценил я ее художество.

Она хмыкнула и ладошкой стерла рисунок. Было видно, что она не знает, с чего начать.

— Мне повезло, что я нашла тебя, — наконец произнесла колдунья. — Право, я не нарадуюсь своей идее сделать тебе это кольцо. Когда я поняла, что ты недалеко от меня, решила увидеться и, как водится, попросить о помощи. Случилось нечто неприятное.

— Плохими новостями меня не удивить. Что затеял Орден, раз нам нужен такой маскарад, приходится отказываться от кинжалов и, чтобы нормально поговорить, надо оказаться в дилижансе?

— Все Братство стоит на ушах. Как и законники, впрочем. В Лезерберге началась настоящая охота, и весь вопрос — кто из нас успеет раньше.

— Давай начнем сначала. Если ты помнишь — я вообще ничего не знаю, кроме того, что мы скрытно должны покинуть Штайнллан.

Она прикусила губу, кивнула каким-то своим мыслям.

— Хорошо. Если вкратце, то дело обстоит так. Я была в Грандштассе, когда пришло срочное сообщение из Арденау. Иосиф как всегда находился в поиске и откопал нового ребенка с даром.

— Ну, это он умеет, — улыбнулся я. — Он многих из нас нашел. Что изменилось на этот раз?

— Сообщение не отличалось связностью. Иосиф слишком торопился. Но из того, что мы поняли: ребенок уникальный. Его дар очень силен, таких стражей не было со времен Братства, которое находилось в Прогансу.

— Дай угадаю. Законники хотят наложить на этот клад свою загребущую лапу.

Она сняла с головы шапку, взлохматила короткие волосы:

— Верно мыслишь. Ордену нет смысла отдавать такое чудо Братству. Они сами могут его использовать и взять в свои ряды хорошего солдата. По сути дела, на руках сырой материал, и что из него получится — страж или законник, неважно. Зависит только от того, кто первым найдет.

Это было так. Но существовало правило: со времен Прогансу у Братства есть лимит по ежегодному приему детей. Тридцать пять человек в год. Если это количество набрано, все остальные дети с даром зачисляются в Орден. Так что следующий мой вопрос был закономерен:

— Скольких привели в этом году в Арденау?

— Тридцать четыре. Так что мы в своем праве. Тот, кого нашел Иосиф, должен быть в Братстве.

— Но Орден против?

— Да. Старик увел ребенка у них из-под носа. Но один он не справится. Ресурсы законников огромны. В отличие от наших. Так что Иосифу требуется помощь. Он ждет стражей. И мы ближе всех к нему. Следует помочь вывезти ребенка, добраться до границы герцогства Удальн. Там силы Ордена гораздо слабее, чем в Лезерберге.

— Братству повезло, что двое детей герцога Удальна завершают свое обучение в Арденау и готовятся стать стражами.

— Политика, — пожала она плечами. — Законники рыскают по дорогам княжества, ищут стражей. Задерживают, тянут время, а их товарищи пытаются найти берлогу Иосифа.

— Разве у них есть право задерживать кого-то из нас?

— Конечно нет. Но власти Лезерберга всегда на стороне Ордена. А за пару монет без труда можно найти свидетелей, обвинить в каком-нибудь грехе и упечь на пару дней, до «разъяснения ситуации». За это время многое может случиться.

— Они найдут ребенка.

— Верно.

— Тебя — тоже ищут?

— Да. И целенаправленно. Поэтому я в таком виде.

— Ты считаешь, наша маскировка поможет?

— Иначе я бы не стала делать себе лицо собственной сестры.

— Не знал, что у тебя есть сестра.

Она скривилась и не стала ничего объяснять.

— Сколько продержится личина?

— До завтрашнего утра гарантированно. Быть может, дольше. Надеюсь на это. Я в пути уже двое суток. Практически не спала. Только когда ждала тебя в комнате. Разбуди меня, пожалуйста, после четвертой почтовой станции. Это будет Айрихт.

Она вытянулась на лавке, положив лисью шапку себе под голову, и уснула.


Мы стояли в Айрихте, и возницы как раз заканчивали запрягать свежих лошадей, когда к дилижансу подошли трое. Один попытался заглянуть внутрь, но я не дал ему такой возможности и, встав перед дверью, хмуро спросил:

— Чего надо?

— Хочу увидеть, кто там, — ответил мне тип, похожий на тощую жабу.

— А я желаю мешок гульденов и молюсь о нем Деве Марии ежедневно. Помолись и ты, быть может, твое желание сбудется раньше моего.

— Тебе есть что скрывать?

— А то. Свою женку. Она спит, и я не позволю непонятно кому ее будить.

Троица переглянулась, и тот, что был справа, с красным пропитым лицом, уточнил:

— Она там одна? Дилижанс большой.

— Она одна.

— Мы все равно должны посмотреть.

Я положил руку на палаш:

— Слышь, ты. Загляни к себе в портки, раз любопытно. Полезешь к моей бабе — снесу башку. Ты что за хмырь с горы?

— Я представитель власти. — Жаба показал мне серебряный жетон Ордена Праведности.

С учетом того что большинство обычных людей такое не видят и за всю жизнь, я тоже пожал плечами:

— И что это? С таким же успехом ты можешь тыкать навозом. Вот это нашивка. — Я ткнул пальцем в оскаленную песью голову. — И она говорит, что я из «Желтых псов». Она выглядит гораздо весомее серебряной игрушки для дамочек.

— Я из Ордена Праведности! — возмутился тот.

— Который стражей, штоль, ловит? — хмыкнул я. — А мы тут каким боком? Проваливай. Ты мне не указ.

Жаба дернулся, посмотрел на Краснолицего. Тот достал из-за пазухи бумагу:

— Никто не нарушает твоих свобод, наемник. Но дилижанс нам проверить надо. Это указ капитана Айрихта. Вот он.

— А ты кто?

— Сержант тайной службы его милости.

— Бумагу давай. — Я продолжал вести себя нагло.

— Что? — опешил он.

— Глухой, что ли? Бумагу покажи, кому говорю!

Он неохотно протянул мне свиток:

— Наемник, умеющий читать?

— И считать я тоже умею. Не ландскнехт же.

Я увидел большую городскую печать, широкую роспись и приказ, дозволяющий предъявителю сего осматривать проходящие через город дилижансы, трактирные комнаты и допрашивать проезжих. Все прочитавшие обязаны оказывать содействие или же окажутся в тюрьме по обвинению в препятствовании властям.

— Всяческое содействие, хм… Ладно, сержант. Я соблюдаю законы. Смотри. Только тихо.

Я открыл дверь дилижанса. Разумеется, он увидел лишь спящую наемницу да лежавшую на полу рапиру.

— Доволен? — спросил я.

Тот разочарованно кивнул и поманил своих приятелей за собой.

— Они ушли? — через несколько секунд спросила Гертруда, не поднимая век.

— Да.

— И не стали опрашивать возниц?

— Нет.

— Придурки. — На ее губах появилась легкая улыбка.

Я оставался на улице до тех пор, пока не впрягли свежих лошадей. Никто из троицы так и не вернулся.

— Может, они и придурки, но в Ордене есть и умные люди. Они могут сложить два и два, — сказал я, когда карета тронулась. — Знают, откуда приехал дилижанс, уверен, уже в курсе, что из Штайнллана внезапно исчез по крайней мере один страж. Здесь всего два тракта. Начнутся поиски.

Гертруда потянулась, выгнулась точно кошка, села и протяжно зевнула.

— Конечно, ты прав. Я знаю, как работает Орден. Для координации операции они получают срочные депеши через «Фабьен Клеменз». Это дает им дополнительный контроль и возможность развертывания сил в определенном регионе. Если система прежняя, то начнут останавливать всех путников, с задержками и проверками. Думаю, в ближайшие два часа.

— До Норвенгштайна все четыре часа и еще одна остановка. Брогде — крупный город. Там полно стражи. Если они захотят нас остановить, то сделают это именно там.

— Вот именно поэтому, дорогой, мы исчезнем прежде, чем доберемся до Брогде.

У нее была лукавая улыбка.

— Давай. Расскажи, какую ты хитрость придумала, лиса.

— Самую примитивную. Мы сойдем через полчаса. Это будут окрестности Урвальда.

— Тогда у меня два вопроса.

— С радостью на них отвечу.

— Ведь под «сойдем» ты понимаешь не «Эй, ребята, остановите, мы выйдем здесь, но вы нас как будто не видели?».

— Останавливать я точно не буду просить. Спрыгнем на ходу. На этот счет не волнуйся, у меня все рассчитано. Что еще?

— Урвальд. Это, конечно, не Кайзервальд, но тоже не милая роща перед домом. Нам обязательно лезть в него?

— Мы не полезем. Пройдем по краю, через Овражью пущу.

— Но дорога через нее ведет на запад, а нам надо на север. Зачем делать такой крюк? Мы окажемся очень далеко от Норвенгштайна.

— Разве я говорила, что нам надо туда?

Я ощутил себя идиотом.

— Гм… Верно. Я ведь не спросил, где нас ждет Иосиф, и из-за маршрута дилижанса решил, что это Норвенгштайн.

— Надеюсь, так думаешь не только ты, Синеглазый. Иосиф в Брогде, ждет нас на тайной квартире Братства. Во всяком случае, я молюсь, чтобы он еще был там.

Я посмотрел в окно, на укрытые снегом деревья, частоколом выстроившиеся вдоль дороги.

— Если мы сойдем сейчас, то доберемся до поселка к утру.

— Я рассчитываю оказаться там сразу после темноты. — Гертруда застегнула верхние пуговицы на куртке. — Мириам рассказала мне о темном кинжале.

— Только тебе?

— Пока да. Но в начале февраля она собирает полный Совет. Все магистры должны вернуться в Арденау. Думаю, мы с тобой знаем, о чем она будет говорить.

— Хорошо бы это произошло побыстрее. Она слишком долго выжидает. Это следовало сделать еще в начале осени.

— Ди Травинно уже в курсе событий. По просьбе Мириам я начала с ним переписку, и кинжал, который вы добыли у цыгана, уничтожен со всеми предосторожностями. Братство вне подозрений — бесконтрольное появление огромного числа темных душ нам невыгодно, несмотря на плюсы увеличения жизни. Их будет столько, что они сожрут весь мир, а мы не справимся с потоком. Как только такое случится — Орден снова начнет говорить об упразднении Братства, так как стражи не смогут эффективно выполнять свою работу.

— Как сказать, — не согласился я. — Братству, может быть, это и невыгодно, но отдельным стражам — вполне. С легкостью можно накачаться жизнью на пять веков вперед. Только и делай, что коли каких-нибудь несчастных темным клинком да забирай получившуюся душу светлым.

— Послушай! — Она порывисто наклонилась ко мне. — Забудь об этом и никогда больше не произноси такого, Людвиг! Я настолько боюсь того, что ты только что сказал, что готова молиться с утра до вечера, как какая-нибудь малисска, лишь бы этого не произошло. Чему ты улыбаешься?

— Представил тебя в платье монахини. Ай!

Она пребольно ткнула меня кулаком.

— Не время для глупостей. Когда все закончится, я наряжусь для тебя в одеяние монашки, раз тебе этого так хочется, а пока — обещай, что больше никому не скажешь того, что сказал сейчас мне. Я не желаю, чтобы кто-то из чужих, а тем более своих подхватил столь заразную идею. Это может привести к катастрофе.

— Обещаю, — торжественно произнес я, поднимая ладонь вверх.

Я, как и Гертруда, понимал, что остальные братья и так не дураки, чтобы не прийти к тем же мыслям. Она просто не хочет говорить этого вслух. Чтобы не искушать судьбу.

Колдунья серьезно посмотрела на меня, кивнула:

— Вот и славно. Пока все темные кинжалы уничтожены, и у нас есть преимущество…

— Гм… — прервал я ее. — Вообще-то не все.

Глаза Гертруды тут же прищурились. Я откинулся назад, думая, что ходить вокруг да около не имеет никакого смысла:

— Помнишь наше с Рансэ путешествие в Прогансу? Там мы добыли клинок, который принадлежал еще императору Константину.

— Черт! — Она едва не подскочила. — Черт! Черт! Черт! Дьявол и все его демоны! Рассказывай.

Много времени мне для этого не потребовалось, и ее реакция была вполне предсказуема.

— Людвиг, порой я поражаюсь твоей наивности. Оставить такую опасную вещь в руках Мириам! Я даже боюсь предположить, что она собирается с ним сделать!

— А что бы сделала ты? Уничтожила его? Мириам, возможно, права — темный кинжал — наш последний козырь.

— Лично я бы никогда не оставила его Мириам. Кроме себя в этом мире я доверяю только одному человеку, Людвиг. Тебе. Будь кинжал у тебя, я бы была уверена — ничего страшного не случится. А твоя учительница… — Гера сокрушенно покачала головой. — Кто знает ее тайные мысли? Нам остается лишь надеяться, что она использует его правильно и это не приведет к катастрофе.

— Я все же поставлю на Мириам. Та не самый лучший человек на земле, но в одном я уверен — она всегда будет делать так, чтобы не навредить Братству.

— Потому что Мириам это и есть Братство. Во всяком случае, она так думает. — Гертруда не спеша стала надевать перчатки. — Ладно. Сейчас у нас с тобой менее глобальная задача. О клинке, который она таскает с собой, я буду думать после того, как разберусь с проблемой Иосифа.

Меня давно посещала одна идея, но я не мог ни у кого узнать, насколько та реальна. И вот наконец-то дождался того, кто может подтвердить ее или опровергнуть:

— Слушай, ведь колдуны могут находить людей по предмету. Например, ты по своему кольцу находишь меня. А если бы тебе в руки попал кинжал темного кузнеца — ты бы смогла его обнаружить?

Она задумчиво куснула нижнюю губу:

— Хм… Тебя я нахожу потому, что это мое кольцо. С чужими предметами можно проделать такой фокус, но он, скорее, приведет к прежнему владельцу, чем к создателю. К тому же не забывай, дьявольский клинок — не обычная пуговица. Вполне возможно, он не даст нам того, чего мы хотим. Но я бы попробовала. Право, жаль, что Мириам отдала клирикам новодел, а себе оставила антиквариат. По нему мы никуда не придем. Остается ждать, когда кузнец создаст что-то новое, и постараться, чтобы оно оказалось в наших руках.

— Чтобы получить темный кинжал, ему нужны клинки стражей, — «напомнил» я ей. — Кто-нибудь из наших пропадал в последнее время?

Гертруда тяжело вздохнула:

— Никогда так просто не поймешь, Людвиг. Задерживается ли кто-то по делам, или с ним случилась беда. Никто с марта не видел Грегора. Отто исчез в При — и мы не можем найти его. Фомке не объявлялась с начала августа. От Кристины нет вестей… давно. — Она увидела, как я нахмурился. — О Гансе… Я получила твое письмо. Как ты его нашел?

Перед глазами у меня тут же возникла картина — тусклый свет фонаря, ярко-голубой лед, замерзшая фигура… покрытое инеем, застывшее лицо моего друга, дымчатые раухтопазы, горохом рассыпающиеся под ногами.

— В окрестностях одной деревушки на границе Бробергера и Чергия. Его кости лежали на холме, я узнал по кинжалу. Выкопал могилу, похоронил, расспросил местных, но они ничего не знали.

Я долго репетировал это, прежде чем сказать ей. Солгать, глядя в глаза ведьме, очень непростая задача. Я не хотел говорить ей правду — боялся, что она слишком опасна и может привести Гертруду к неприятностям. Монахи-каликвецы и законники убили стража, спрятав его так, чтобы никто никогда не нашел. Пусть так и остается, пока я не докопаюсь до истины. Сам. Не привлекая внимание Геры. Я слишком ценю ее жизнь, чтобы впутывать в это странное дело.

Уж не знаю, поверила она мне или нет. Лишь негромко сказала:

— Ты не представляешь, как мне жаль… — Посмотрела в окно и добавила: — Нам пора.

Гера подняла с пола рапиру, пристегнула ее к поясу.

— Будем прыгать?

— Мы слишком быстро движемся — переломаем себе все кости, несмотря на снег. Просто выйдем. И… раз! — Она звонко щелкнула пальцами.

Я рывком распахнул дверь и с удивлением увидел, что земля не проносится мимо, а едва ползет. Шагнул вниз, подал Гертруде руку, замечая, что стих звон бубенцов, лошадиные ноги и колеса движутся со скоростью густой патоки. Снег, который они взметнули, завис в воздухе.

Гера захлопнула дверь, сказала:

— Ложись на спину! Живо!

Она легла сверху, обняв меня за шею, крепко прижавшись и прошептав:

— Держись. И… два!

Это было похоже на ослепительную вспышку, которая вобрала в себя все — тусклый свет послеполуденного ноябрьского солнца, звуки удаляющегося экипажа, холод подступающей, но уже реальной зимы, пьянящий запах елей и свежего снега. Невидимые руки сильно дернули меня за лодыжки, и мы проехали по дороге, точно по льду, пока не оказались в ближайшем сугробе.

— Неплохо. — Гертруда уже была на ногах.

Я встал, отряхивая одежду от снега. Дилижанс скрылся за поворотом.

— Что теперь?

— В лес, и быстро. Иди первым. Я убираю следы.

Стоило сойти с дороги, как ноги сразу же провалились в снег до середины лодыжек. Нам повезло, что сейчас не февраль, иначе бы идти было попросту невозможно. В этот месяц сугробы в лесу порой достигают высоты человеческого роста.

Гера догнала меня, взяла за руку, потянула за собой.

— Убери в сумку. — Она протянула мне маленький кожаный чехольчик.

— Что здесь?

— Зелья. Не хочу, чтобы Тим их почувствовал.

— Тим?

— Колдун.

— А у меня он их не увидит?

— Тебя он точно проверять не станет.

Шагов через тридцать мы вышли на маленькую лесную прогалину, скрытую от дороги стеной деревьев. Здесь нас уже ждала повозка — небольшие сани, в которые был впряжен большой ярко-красный петух. Возница — старик в овчинном тулупе. Одноглазый, длинноносый, с кудлатой серо-белой бороденкой.

— Смотрю, ты обо всем уже позаботилась, — пробормотал я.

— Если хотим выиграть, надо на шаг опережать Орден. Здравствуй, Тим, — поприветствовала она старика.

— Напомни мне, отчего я тут должен мерзнуть? — ворчливо спросил тот.

— Потому что за тобой долг. А колдуны всегда платят долги. Довезешь нас, и будем в расчете.

— Тогда залезайте в сани, — все так же недовольно сказал он. — Куда едем-то?

— К Брогде.

— Ну к Брогде так, сталбыть, к Брогде.

Сани оказались узкими и довольно тесными. Зато в них была хорошая медвежья шкура, которой мы укрыли ноги.

— Надеюсь, моя жена не увидит, что я подвожу ведьму с патентом. А то позора не оберешься.

— Если бы не ведьма с патентом, то тебя, Тим, уже бы сожгли на костре за запрещенное волшебство.

— Да помню я. Помню! Давай, Тюльпан. Ко! Ко!

Петух покосился на нас красным глазом, взъерошил перья, копнул когтистой лапой снег и, кудахтнув, ринулся вперед.


Полчаса назад наступила ночь, и располагающийся в низине Брогде быстро погружался в сон. Не проходило и минуты, чтобы в домах не гас свет. В маленьком провинциальном городишке, где были в основном одноэтажные, редко двухэтажные постройки, ложились рано. Я знал подобные места — они и днем-то сонные, а уж ночью так и вовсе напоминали кладбище.

Я шел первым, то и дело оскальзываясь на промерзшей, покрытой тонкой корочкой льда земле, вдыхая неподвижный воздух, пахнущий топящимися печами — этим неуловимо-приятным сладким запахом горящего дерева и зимнего уюта.

— Тихо живут, — сказал я Гертруде. — Уверен, что на улицах никакой стражи.

— Тут даже ворот нет. Лишь заборы огородов. Нам надо на Свекольную улицу. Это самая окраина, возле лесопилки.

— Я не знаю города.

— Я тоже. Будем искать.

Брогде оказался совсем крошечным, мы прошли его за пять минут и встретили лишь какого-то пьянчугу, устраивавшегося на ночлег на ступенях деревянной церкви. Его ничуть не смущал холод.

К лесопилке мы вышли неожиданно — просто пройдя до конца улицы и уткнувшись в гладкие сосновые бревна, сваленные прямо у дороги.

— Нам сюда. — Гера указала на крайний двухэтажный дом.

— Давай войдем с заднего двора, — предложил я. — Не будем привлекать внимание.

Дождался ее согласного кивка, свернул за угол и остановился, прижавшись к стене. Возле плетня мирно стояли пять лошадей. На фоне белого снега их было прекрасно видно. Как и человека, оставшегося приглядывать за ними.

— Кто-то из наших? — шепотом спросил я у Гертруды.

— Нет. Орден.

— Держи парадную дверь. Они не должны уйти.

— Будь осторожен. Встретимся в доме.

Она призраком растворилась во мраке. Я достал из рукава стилет и направился к человеку. Он услышал мои шаги, схватился за корд.

— Продай лошадь, дядя, — попросил я.

— Что?! — опешил он.

— Лошадь, говорю, продай.

— Не продается. Иди отсюда.

— Как же я уйду, когда у тебя за спиной дьявол стоит?

Вопреки всему он обернулся, и я ударил его острой рукояткой стилета в висок, подхватил под мышки, аккуратно уложил возле лошадиных копыт, а затем побежал к дому.

В соседней с прихожей комнате горела свеча. Я прислушался. Тихие голоса раздавались сверху. Надо было найти лестницу.

Появившийся в дверном проеме широкоплечий силуэт бросился на меня и, захлебываясь кровью, отпрянул, начав заваливаться назад. Я, удерживая его руку с ножом, уложил тело на пол и только после этого вытащил стилет из шеи мертвеца.

Затем погасил свечу и направился к лестнице. Там меня уже ждала Гертруда с обнаженной рапирой:

— Комнаты на нижнем этаже пусты. Что у тебя?

— Двое нам больше не помешают.

— Значит, остались еще по меньшей мере трое.

Гера быстро начала подниматься первой.

Наши шаги конечно же услышали. На лестнице появился человек, не разобрался во мраке, кто перед ним, и спросил:

— Какого хрена? Вам же сказали быть…

Фразу он не закончил, потому что Гертруда в низком выпаде пронзила ему сердце. Мне пришлось посторониться, когда тело слетало по ступеням вниз.

— Эй! Что там у вас происходит, кретины?!

— Встречали незваных гостей, — произнес я, входя в комнату.

Горело много свечей, так что мы сразу увидели привязанного к стулу Иосифа и двух головорезов рядом с ним. Ближний, чертыхнувшись, схватился за пистолет.

— Разберись! — Гертруда бросилась с рапирой на того, что стоял дальше.

Я палашом рассек лицо противнику прежде, чем тот успел зажечь фитиль. Гера оттеснила законника от раненого стража, нанесла ложный выпад, парировала удар, пронзила шею.

Я уже был рядом с Иосифом, разрезая веревку, перетягивающую ему руки. На его груди расползалось темное пятно.

— Гера, у нас проблемы!

— Вижу. — Она бросила рапиру на стол, подскочила к нам. — На постель!

Старик, который когда-то нашел меня и привел в Братство, был без сознания. Я подхватил его под мышки, оттащил к кровати.

— Укладывай. Так. Теперь рубаху долой. Только осторожно, Людвиг. Мне надо посмотреть на рану. — Она сорвала с подушки белую наволочку, вытерла кровь. — Поднеси поближе свечу.

Я взял подсвечник со стола, осветил темный угол.

— Проклятье! — пробормотала она. — Эти мясники хотели вытянуть из него информацию, но перестарались. Криворукие ублюдки. Я бы убила их еще раз, если бы только могла. Держи. Найди в сумке аптечку. Мне нужен тюльпанообразный флакон с черной жидкостью. Надо срочно остановить кровотечение.

Даже не пытаясь нашарить что-либо в ее дорожной сумке, я высыпал все содержимое на пол, быстро ощупал несколько мешочков из мягкой кожи, нашел нужный, развязал тесемки с кисточками и достал пузырек.

— Готово!

— Вытащи пробку и дай мне.

Она взяла лекарство окровавленными руками, вылила почти все на рану. Жидкость зашипела, начала пузыриться и из черной стала белой.

— Теперь банку с мазью. Зеленая крышка.

— Держи.

— И под подкладкой сумки нащупаешь булавку. Она мне тоже нужна. Рви, не бойся.

Серебряная булавка с оскаленной головой льва оказалась у меня на ладони. Гертруда схватила ее, с силой воткнула прямо в рану, и к потолку стал подниматься тонкий рубиновый дымок.

— А теперь не мешай мне, пожалуйста.

— Я проверю дом.

Она не ответила, занятая шептанием наговора. Я посмотрел на восковое лицо Иосифа, взял у убитого мной человека пистолет и отправился в смежную комнату. За пять минут обошел весь этаж, заглянул в шкафы и под кровати. Мысль у меня была одна — где ребенок, которого прятал старик?

Затем я спустился вниз. На первом этаже перешагнул через труп, под который уже натекла довольно приличная лужа крови.

Я склонился, обшарил его одежду, но не нашел серебряного знака. Думаю, он есть лишь у одного из тех, кто пришел в этот дом. Все остальные — наемники, люди без дара, выполнявшие черную работу.

Темные комнаты, пустая кухня. Сюда уже заполз холод из распахнутых входных дверей, а сквозняк затушил одну из трех свечей на подсвечнике, который я нес. К моему огромному разочарованию, здесь тоже было пусто.

Плохо.

Я вернулся в тот момент, когда Гертруда уже накрыла тело Иосифа одеялом.

Мое горло сдавила безжалостная рука.

— Прости, — тихо сказала Гера. — Иногда магия не может помочь.

— Ты сделала для него все, что могла. Ребенка нет. Быть может, Орден…

— Нет. Не думаю. Иначе им не было смысла здесь оставаться.

— Что будем делать?

— Уходить. Эта пятерка вполне могла отправить кого-то с известием, что они обнаружили стража. Если сюда нагрянет кто-то из орденских жрецов, так просто нас не отпустят.

— А он? — Я кивнул в сторону тела. — Еще один страж останется непохороненным?

— Сейчас мы уйдем, чтобы не пришлось хоронить троих, Людвиг. Потом я позабочусь о нем. Возьми, пожалуйста, его кинжал.

Клинок Иосифа я нашел на полу, отброшенным под стол. Гертруда уже вышла из комнаты, спеша к лестнице. Я замешкался на пороге и, так ничего и не сказав, отправился за ней.

На улице магистр между тем отвязала трех лошадей, шепнула им наговор, и те сразу пошли легкой рысью в сторону тракта.

— Ложный след не помешает. — Она устало зачерпнула с земли снега и стала оттирать кровь Иосифа, засыхающую у нее на руках.


Бежать дальше у нас не было сил. На противоположном конце города мы нашли какой-то клоповник под названием «У хрустальной рюмки». Все комнаты были свободны, и заспанный хозяин пустил нас на постой. Увидев метки наемников, он не стал докучать вопросами, лишь принес горячего вина и холодной колбасы, как я попросил, и ушел.

В комнате пахло сыростью, постели были так себе, а отопление и вовсе прескверным. Гера ушла на задний двор, попросив с ней не ходить.

— Я договорюсь насчет тела. Тем, кто придет, лучше не видеть человека.

— Будь осторожна. Иначе за эту область волшебства тебя будет искать инквизиция.

Она согласно кивнула, ушла и вернулась лишь через полчаса. Бледная, вымотанная, с покрасневшими от слез глазами.

— Дело сделано. Его похоронят на кладбище, как подобает. Налей мне вина, пожалуйста.

То уже порядком остыло и было едва теплым.

— Завтра, если уже не сегодня ночью, Орден может обложить город.

— Пусть. Они нас никак не свяжут с тем, что произошло. Кинжал Иосифа уже не у меня. Прятаться без мальчишки не имеет смысла… Он был хорошим человеком, — помолчав, произнесла она. — И сделал для Братства куда больше, чем многие магистры.

Она была права. Иосиф создал новое Братство. Почти все, кто стал стражами за последние сорок лет, приехали в Арденау вместе с ним.

— У него был удивительный дар — находить нас. И он всегда отлично ладил с детьми.

— Но не всегда со взрослыми, — печально улыбнулась Гера. — Отец его едва не убил, когда страж приехал за мной. Он не желал отдавать меня в Арденау. Папочке хватило, что у меня и так уже было одно проклятие для семьи — колдовской дар. «Если уж она и станет кем-нибудь, то точно не одним из вас, — сказал он Иосифу. — Я лучше отдам ее Ордену». И позвал охрану.

Про отца она говорила так же редко, как и про свою сестру. Точнее, никогда.

— Что же заставило его изменить свое решение?

— Дядя замолвил словечко.

— Э-э…

— Да, именно тот самый дядя, которого ты видел в Риапано. — Гера правильно расценила мое замешательство. — Он сказал, что у меня два пути — стать монашкой и служить Церкви с теми способностями, что у меня есть, после того как я пройду обучение в Ордене. Или же быть в Братстве. Последнее дяде было выгодно — семья получала первого стража, а Орден… там уже были свои связи. Отец терпеть не может брата моей матери, но всегда умеет прислушаться к выгодным предложениям. К тому же он никогда не желал, чтобы его любимая дочка превратилась в кислое яблоко монастырского сада.

— Думаю, стражем он тебя тоже не видел.

— Ну да. Предпочитал представлять в бальном платье, с выводком внуков, и чтобы ко мне непременно обращались по меньшей мере «герцогиня». Пришлось ему отказаться от этих мечтаний на мой счет и направить их на свою младшую дочь. Мою сестру. Впрочем, сейчас это неважно. Иосиф увез меня, и через полтора месяца я была в Арденау.

— Я помню тот день. Это был май, шел сильный дождь, и ты приехала в дорогой карете.

— Да. Отец отправил с нами своих вассалов, чтобы с его чадом ничего не случилось по пути. Ну а ты?

— Ты знаешь эту историю, — пожал я плечами, снова разливая вино. — Наш путь с Иосифом был гораздо короче твоего. Я нос к носу столкнулся с душой на площади Триумфа и рассказал другим детям из приюта. На следующий день пришел он и отвел меня в Братство.

Гертруда сложила руки на столе, положила на них голову и стала смотреть на желтое пламя свечи.

— Я так устала, что не в силах даже думать. Завтра с утра нам надо найти ребенка. Хотя бы попытаться это сделать. Мы не знаем, кто это. Мальчик или девочка. Как он выглядит, из какой он семьи, сколько ему лет.

— Мы найдем его.

— Иосиф бы этого хотел.

Спустя минуту она начала клевать носом, и я, не давая ей заснуть за столом и не слушая возражений, подхватил ее на руки, отнес на кровать. Помог снять сапоги, и Гера, не раздеваясь, завернулась в одеяло и тут же уснула.

А я вернулся на прежнее место, сел, вспоминая стражей, которых когда-то знал, но с которыми не смогу больше встретиться в этом мире.

Беззвучно распахнулась дверь платяного шкафа и оттуда, осторожное, точно кот, вылезло Пугало. Зыркнуло на меня, уселось в углу, поджав под себя ноги. Проповедник вошел через дверь, скорбно вздохнул и негромко, чтобы не разбудить Геру, произнес:

— Мне так жаль. Господь позаботится о его душе.

— Вы уже в курсе?

— Были неподалеку. — Он сел на свободный стул. — Вы ввязались в опасную игру. Это того не стоит.

— Новый страж всегда чего-то стоит. Иосиф заплатил цену. И отступить после такого — ни я, ни Гера себе не простим.

Он задумчиво покивал плешивой головой.

— Да, справедливость угодна Господу.

— На тебя непохоже. Обычно ты кудахчешь, что все опасно и мы вот-вот умрем. А потом начинаешь толковать про любовь к ближнему и подставление щеки под удары.

Старый пеликан посмотрел на меня с необычайным укором:

— Любить ближнего своего чудесная заповедь, но порой мне кажется, что Господь придумал ее для кого-то еще. Не для людей, обожающих грешить направо и налево. Возможно, он просто ошибся и отправил сообщение не в тот мир.

Пугало от такого богохульства разбил паралич. Оно потрясенно застыло.

— Порой твои изречения поражают даже одушевленных, — невесело усмехнулся я.

Голова гудела, веки стали тяжелыми. Пора было ложиться спать.

— Кстати говоря, меня видели законники, — как бы между прочим сообщил Проповедник.

— А раньше ты сказать не мог? — нахмурился я. — Ты же знаешь, что им не надо показываться на глаза.

— Как будто с первого взгляда я могу отличить обычного человека от того, в ком есть дар, — тут же обиделся он. — У вас на лбу не написано, кто есть кто. А если бы и было, я все равно читать не умею. Пугало и то грамотнее меня.

Одушевленный покачал головой.

— По-моему, он намекает, что ты врешь.

Пугало тут же кивнуло, подтверждая мою догадку.

— Кого ты слушаешь, Людвиг?! — взбеленился старикан. — Я не умею читать, и ты это знаешь!

— Говори, пожалуйста, потише. Оно не на чтение намекает, а на то, что их ты узнал.

— Ну, узнал, — не стал отрицать тот. — Они крутились возле дома, где ты со своей ненаглядной ведьмой устроил бойню. А все оно виновато! — Он указал обвиняющим перстом на Пугало, которому явно не понравилось, куда ведет разговор. — Ему, видите ли, приспичило поиграть в чучельника! И пока оно занималось потрошением трупов ваших наемников, приехали законники, и мне пришлось их отвлекать, чтобы они не увидели нашего друга. Слава богу, ему хватило ума выглянуть в окно и сбежать через заднюю дверь в последнюю минуту.

Пугало сделало вид, что оно здесь отсутствует и говорят вовсе не о нем.

— Ну хорошо хоть сбежало. У нас и так хватает неприятностей. Что ты им сказал?

— Что прошу помолиться о моей несчастной душе. Поверь, я ныл и заламывал руки ничуть не хуже актера из Королевского театра Ньюгорта. Сказал, что скитаюсь здесь уже десять лет, и они первые, кто видит меня.

— А они?

— Послали меня к черту. Ублюдочные твари, чтобы их самих Вельз… гм… ну, в общем, вы поняли. Чтобы он их забрал и сделал всякие непотребные вещи, прости Господи меня за такие слова. А потом вошли в дом и обнаружили творчество нашего молчаливого друга.

Пугало горделиво приосанилось.

— Что там было?

— Людвиг, посмотри на меня. Я же не псих какой-нибудь. Я верующий человек. Душа. Мне хватило одного взгляда на него, когда оно только тащило труп за ногу. После этого я из дома вышел и туда больше не заходил. А эти двое так и вовсе выбежали. Один крестился, другой блевал в сугроб.

Пугало радостно хлопнуло в ладоши.

— М-да… — Я посмотрел на прогорающую свечу. — Они задавали вопросы?

— Конечно. Видел ли я кого-нибудь. Я сказал, что здесь никого не было, когда я пришел, и затянул волынку о том, чтобы они помолились о моей душе. Законник пробормотал, что ему, пожалуй, пора молиться о своей, и прогнал меня.

— А теперь удиви меня, — вкрадчиво произнес я. — Скажи, что это тебя не обмануло. Скажи, что ты и твой лучший друг, прежде чем прийти сюда, смотрели по сторонам, основательно запутали следы, и ни один законник не нагрянет в нашу берлогу.

Проповедник скорчил рожу, точно был разочарован во мне:

— Людвиг, я был очень осторожен. Знаю ведь, что стоит на карте. Пугало, оно через шкаф шло и меня с собой не взяло, а я точно заяц попетлял по городу, четырежды проверил слежку и только после этого пошел к вам. Клянусь, вам ничего не грозит…

И в этот самый момент в дверь постучали.

Секунду я прожигал взглядом подавившегося словами Проповедника, а затем взял лежащий на столе пистолет. Гертруда соскользнула с кровати на пол, медленно, чтобы не шуметь, извлекла рапиру из ножен. Кивнула мне, давая понять, что готова, и указала Пугалу на шкаф. То нехотя убрало серп и, забравшись внутрь, закрыло за собой дверцы.

— Кто? — негромко спросил я.

С ответом тянули, и на пальцах Гертруды заплясали язычки пламени.

— Откройте. Пожалуйста. — Голос был детский. Или похож на детский.

Мы с Гертрудой переглянулись, она кивнула, показывая, что, после того как я открою, мне надо отойти от проема, чтобы она швырнула заклятие. Я повернул ключ, распахнул дверь и уставился на незваного гостя, забыв об опасности.

Мальчишке было лет десять, ну, может, одиннадцать. В таком тусклом свете не поймешь.

— Вы его друзья? — Задрав вихрастую голову, он посмотрел на меня.

— О чем ты?

— Вы друзья господина Иосифа?

— Да. Мы его лучшие друзья. Людвиг, нам лучше говорить не в коридоре, — вкрадчиво сказала Гера, оказываясь рядом. — Заходи, малыш.

— Меня зовут Эрик. И я не малыш.

Он вошел в комнату, быстро огляделся, увидел Проповедника, прищурился.

— Я Гертруда, это Людвиг.

— Вы стражи?

— Да. Мы стражи, — подтвердила колдунья.

— Тогда где ваши кинжалы? — Мальчишка вел себя настороженно, уже, как видно, жалея, что пришел.

— Нам пришлось спрятать их в надежном месте, чтобы никто не понял, кто мы такие.

— Вы больше похожи на солдат, а не на стражей. Откуда я знаю, что вы не из Ордена?

— Ниоткуда. Но тебе придется либо довериться нам, либо уйти.

Он удивился словам Геры, шмыгнул носом, сжимая в руках кроличью шапку:

— Я думал, что нужен стражам.

— Нужен. Но насильно в Братство тебя никто не поведет. Если ты считаешь это плохой идеей — дверь за тобой. Я слишком устала, чтобы уговаривать упрямых мальчиков.

Поразительно, но ее подход оказался правильным. Эрик немного расслабился, поняв, что его не будут заставлять делать то, чего он не хочет.

— Вы друзья господина Иосифа и убили тех, кто убил его. Наверное, я могу вам доверять, пускай у вас и нет кинжалов.

— Верное решение, дитя, — улыбнулся Проповедник.

— Я не дитя!

— Проходи к столу, — предложил я. — Ты голоден?

— Нет.

У него была длинная тощая шея, курносый нос и большие уши, которые не могла скрыть даже густая шевелюра. Когда он снял свой тулупчик, то оказался куда более худым, чем я думал. Рубашка висела на нем точно на вешалке, а коленки и локти были острыми.

Дверь шкафа начала приоткрываться, но я прижал ее локтем. Нечего ребенку знакомиться с одушевленным до тех пор, пока он не станет нам доверять.

— Можете не прятать его. — Эрик сел на стул. — Я видел его в доме после того, как вы ушли.

Долговязое Пугало тут же выбралось из шкафа, подошло к нашему гостю, уставилось на него сверху вниз, не переставая по-идиотски улыбаться.

— Уйди! Ты пугаешь ребенка! — махнул на него Проповедник.

Услышав про «ребенка», мальчишка поморщился и вздохнул. Кажется, довольно быстро сообразив, что старину Проповедника не так-то просто заставить не произносить некоторых слов.

— Ты был в доме? Мы не нашли тебя.

Несмотря на усталость и пережитое, он лукаво ухмыльнулся.

— Господин Иосиф успел спрятать меня, когда эти ворвались. Я хотел помочь ему, но он приказал сидеть тихо. — И тут же погрустнел. — Плохо, что он умер.

— А нас ты как нашел? — поинтересовался я.

— Пошел за этим. — Кивок в сторону Проповедника. — Господин Иосиф рассказывал мне, что мы ждем двух стражей и с одним из них ходит душа священника. Вот я и решил проверить. Все равно мне больше некуда идти.

Рожа у старого пеликана была прекислой, и Гера с усмешкой сказала:

— Подумать только, Проповедник. Ты не смог обвести вокруг пальца даже ребенка. Какое счастье, что эти кретины из Ордена не обратили на тебя внимания.

Тот надулся и больше ни с кем не разговаривал.

Ночью мне приснилась Ханна. Девушка-законница, жизнь которой мне не удалось спасти. Она подкидывала в воздух разноцветные прозрачные камешки, ловила их второй ладонью и вновь отправляла в небо. Три зеленых, два красных, один желтый, два зеленых, четыре синих. Во всем этом была какая-то система, но я никак не мог ее понять, а потом пришло Пугало и серпом крест-накрест перечеркнуло мой сон.

Рассвет только-только начинался и, судя по тому цвету, что растекался по небу, день выдастся морозным.

Гертруда и Проповедник отсутствовали. Эрик играл с Пугалом в «Плуг, земля, вода».[23]

— Как вижу, вы нашли общие интересы. Знаешь, как его зовут?

— Госпожа Гертруда представила нас друг другу.

— «Представила»? — повторил я. — Ты из благородных?

— Нет. Просто мой отец преподает естествознание в университете Пулу. Уй!

Мальчишка проиграл, и Пугало отвесило ему щелбан, правда, не в полную силу.

— Давай еще, — предложил тому Эрик. Разумеется, одушевленный не стал возражать. Малец явно его забавлял.

— А как вы познакомились с одушевленным, господин Людвиг?

— Просто Людвиг. Ты знаешь, что такое одушевленный и чем он отличается от души?

Мальчишка посмотрел на меня с обидой:

— Мне почти двенадцать, а не семь.

Многовато. Обычно детей находят в шесть — восемь лет, когда у них впервые проявляется дар. И редко когда в Братство или Орден попадают в более старшем возрасте. Обычно к этому времени темные души добираются до таких и уничтожают того, кто заведомо опасен для них.

— Тебе уже приходилось сталкиваться с одушевленными?

— Да. Уй! — поморщился он, когда Пугало вновь звонко щелкнуло его по лбу. — Видел одного дома. Правда, тот был светлый. Ваш не такой.

— Как ты выжил, Эрик? Неужели за то время, что ты стал видеть души, ни одна из них не попыталась убить тебя?

Он взглянул с вызовом:

— Я хитрый и ловкий. Они не могут меня догнать.

Пугало ткнуло его кулаком в плечо, покачало ладонью, мол, не заливай, малец, все равно не обманешь.

— Оно не слишком тебе верит. И я тоже.

— Ну… пару раз они меня почти поймали, но я справился.

— Хм… И как же, скажи на милость?

Его плечи тут же поникли:

— Я не знаю, господ… Людвиг. Я… я испугался, и это само собой получилось.

— Без всякой помощи и обучения? Интересно. Нам скоро в дорогу. Одевайся. — Я протянул ему тулупчик.

— С чего это я должен слушаться?

— Вроде вчера мы уже все решили, Эрик. В Братство насильно тебя никто не тянет — ты пришел к нам сам. И был волен уйти. Но ты остался. А теперь будь добр делать то, о чем тебя просят. Заметь, просят, а не приказывают, парень.

Он засопел, но спорить не стал.

— Почему тебя нашли только сейчас?

— Я никому не говорил о своем даре. Даже родителям. И не попадался на глаза стражам и законникам. Не хотел уезжать из Пулу.

— Но уехал. Тебя нашел Иосиф?

— Нет. Люди из Ордена.

— Что? — резко спросил я.

— Вы не знали? — удивился тот. — Они поймали меня и увезли. Даже родителям ничего не сказали. Господин Иосиф выкрал меня у них уже в Лезерберге. С ним мне нравилось больше, чем с этими уродами. Он не натягивал мне на голову мешок и кормил, когда я просил.

— Черт! — сказал я.

Дверь неслышно открылась, и в комнату вошла Гера, глядя на нас из-под лохматой лисьей шапки.

— В городе начинается облава. Восточная и западная часть уже перекрыты. Они идут по домам и трактирам. Будут здесь минут через десять.

— Мы это знали с тобой еще вчера, — сказал я, пристегивая палаш. — Ты договорилась?

— Да. Нас ждут.

— Знаешь, почему Орден вне себя? Оказывается, Иосиф украл его у них.

— Черт!

— Ты прямо повторяешь мои слова, — нехорошо усмехнулся я, провожая взглядом Пугало, забирающееся в шкаф. — Так что ситуация куда более щекотливая, чем мы с тобой считали, соучастница.

— Вы ведь не думаете о том, чтобы отдать меня им? — набычился Эрик.

— Ты хочешь в Братство, а не в Орден? — прямо спросила у него Гертруда.

— Две недели назад мне было все равно. А теперь мне кажется, что стражи лучше, чем эти.

— Приятно слышать. Ну раз ты желаешь остаться с нами, то никто не собирается тебя отдавать, — успокоила его Гертруда. — Главное, сейчас не отставай.

— Не отстану, — застегивая верхнюю пуговицу, сказал он. — Дайте мне оружие.

— Оно тебе ни к чему. — Она уже взялась за дверную ручку.

Он веско возразил:

— Не хочу, чтобы меня опять сунули в мешок, если с вами что-нибудь случится.

Я отдал ему стилет — лучшее из того, что было у нас для его руки.

— Умеешь пользоваться?

— Знаю, что надо куда-нибудь воткнуть. — Он убрал небольшой клинок под тулуп.

— Надеюсь, тебе не придется этого делать.

— Выходим, идем до первого перекрестка, — сказала Гера. — Поворачиваем направо у аптеки. В переулок. За ним ограда старого кладбища. Людвиг, если что-то пойдет не так и мы разделимся — действуй на свое усмотрение. Об Эрике забочусь я.

Что же. Разумно. Колдунья лучше защитит мальчишку, чем простой страж.

Стоило нам выйти на улицу, как мы натолкнулись на четверку солдат. Они как раз разговаривали с хозяином заведения. Тот молча указал на нас и исчез в доме.

— Господа наемники, вы идете с нами.

— В чем дело? — Я встал так, чтобы мальчишка оказался позади.

— Вчера в городе было убито несколько человек. Мы переписываем имена всех чужаков. Простая формальность.

— Нам некогда. Сожалею.

Они стояли полукольцом, перекрывая улицу, и не собирались пропускать.

— У нас приказ. Давайте по-хорошему, господа наемники.

Только у одного из них была алебарда — остальные вооружены короткими мечами. Но если они нападут разом и прижмут нас к стене…

— Увы, не выйдет, — вздохнула Гертруда. — Мне очень жаль.

Она послала им воздушный поцелуй, и все четверо согнулись пополам, извергая на снег содержимое желудков.

— Ух ты! — восхитился Эрик. Он то и дело оборачивался, чтобы запомнить такое невиданное зрелище, и сцепившей зубы Гере приходилось едва ли не тащить его за собой. — Как вы это сделали?

— Потом!

— А все стражи так умеют?

— Потом!

— Я тоже так смогу, когда выучусь?! — Он был в полном восторге от произошедшего.

— Нет. — Она втолкнула его в переулок. — Только если у тебя есть колдовской дар.

— А у вас он есть?

Она больше ничего не сказала, быстро шагая вперед, крепко держа его за плечо и прищуренными глазами, точно рысь, у которой пытаются отобрать ее котенка, искала затаившуюся опасность. Так что Эрик обратился за ответом ко мне.

— У нее есть. Гертруда-колдунья.

— Ух ты! Здорово, что я вас нашел! — Он с восхищением посмотрел на мою спутницу.

Проповедник маячил возле низкой кладбищенской ограды.

— Этот тип уже ждет вас, — недовольно сообщил он нам. — Разворошили вы муравейник.

Одним краем кладбище подходило к дремучему лесу. Темные мрачные ели спали под снегом, выстроившись, точно солдаты герцога Георга на плацу. Могил было не видно, они все оказались укрыты толстым слоем снега, хрустящего у нас под ногами.

За старым склепом, единственным на этом погосте, ждал давешний одноглазый колдун. Он кутался в свой овчинный тулуп и в отличие от прошлого раза выглядел таким довольным, словно его петух снес золотое яйцо.

— Хе-хе! Теперь уже за тобой будет должок, госпожа Гертруда, — потирая руки, прокудахтал он.

— Ух ты! Какой огромный! — Эрик увидел птицу и бросился к ней.

— Стоять, малец! — Тим схватил мальчишку за шкирку. — Убьет! Лезь давай в сани!

— Мы на нем поедем? — Глаза Эрика стали круглыми от восторга. — Вот это да! Ух ты!

Он безропотно забрался в волшебную повозку, и Гертруда укрыла его теплой шкурой.

— Куда едем-то?

— Эйсвассер.

— Двадцать лиг до него… Ладно, довезу. Мальчишку зачем украла?

— Никто меня не крал! — возмутился Эрик, которому не терпелось проехаться в таком диковинном экипаже.

— Тим, меньше знаешь, лучше спишь.

— Ну-ну. Вперед, Тюльпан! Ко! Ко!

Петух резво взял с места, и Эрик заорал от восторга, да так, что едва не вылетел из саней, когда те подпрыгнули на одной из могильных плит. Всего несколько ударов сердца, и ход выровнялся, стал мягким, точно мы скользим по гладкой поверхности, — Тюльпан набирал высоту.

Кладбище рвануло вниз, накренилось, и Эрик издал очередной восторженный вопль, восхищенными глазами глядя на то, как земля уходит в сторону. Гертруда закрыла ему рот ладонью:

— Не кричи! Простудишься!

Тот кивнул, перегнулся, чтобы получше рассмотреть городок, где мы ночевали, и теперь уже мне пришлось хватать его за шкирку, чтобы он не вывалился в тот самый момент, когда я уже начал считать, что мы довезем его до Арденау.

— Нас не увидят в городе? — спросил я у Геры.

Та покачала головой:

— Сейчас сани Тима видны лишь тем, у кого есть предрасположенность к волшебству.

От скорости и холодного ветра у Эрика начали слезиться глаза, и она поплотнее укрыла мальчишку медвежьей шкурой.

Летели мы совсем низко, едва не задевая белые верхушки елей.

— Думаешь, они не поймут, где мы?

— Я, как и ты, не верю в чудеса, Людвиг.

Хотелось бы мне услышать нечто иное. В Ордене работают люди. Такие же, как мы. И они не идиоты. Как только увидят, что в Брогде нас больше нет, отправят сообщения на другие посты и расширят круг поисков. Законники знают, что мы рвемся к границе, и постараются перекрыть все тракты. А если среди ловчих имеются инициативные люди, то, не дожидаясь приказов сверху, они станут задерживать всех подозрительных, чтобы ненароком нас не упустить.

— У них есть колдуны?

— Как и у Братства. Но в Лезерберге ли они сейчас — не знаю. Считаешь, их могут пустить по следу?

— Я бы пустил.

Будем надеяться, что колдунов поблизости не окажется. Это худший вариант из всех возможных.

— Людвиг, — замерзший Эрик дернул меня за рукав, — а раньше ты летал?

— Летал.

— Здорово. На петухе?

— Не только. В карете. И еще на драконе.

— На драконе?! Ух ты!

Гера с благодарностью посмотрела на меня. Братство заработало еще одно очко в свою пользу. Не прошло и суток с момента нашего знакомства, а Эрик перестал быть угрюмым и подозрительным. Сейчас он просто светился восторгом, хотя бы на час забыв о том, что его украли у родителей, на глазах убили человека, который позаботился о нем, и теперь преследуют.

Его лицо светилось счастьем, а я, глядя на него, думал о том, что такого ценного в этом мальчике с даром? Чем он отличается от десятков других детей, которых ежегодно находят Братство и Орден?

Сани приземлились на низком берегу озера, на небольшом участке, с трех сторон окруженном соснами, у самого края леса. В кустах шарашилось Пугало, делая вид, что оно оказалось здесь совершенно случайно. Эрик помахал ему, но одушевленный счел, что отвечать ниже его достоинства. Страшилу больше занимала сорока, летящая над замерзшим озером, чем мы.

Петух, уставший и недовольный, злобно кудахтал, и его острый ярко-алый гребень выражал наивысшую степень раздражения. Тим рассеянно погладил Тюльпана по перьям:

— Не буду спрашивать, куда вы направляетесь и от кого бежите. Как говорится, чего не знаешь, того не выболтаешь. Но если вы решили продолжить путешествие по Эйсвассеру и двигаетесь на запад, то возле Черного камня, ярдах в ста от воды, есть охотничий домик.

— Зачем он нам?

— Затем, что до города отсюда больше дня пути. Даже если б вы без ребенка были. Ночевать на холоде собрались?

— Спасибо, Тим. Ты привез то, что я просила?

Одноглазый старик вытащил из саней небольшой холщовый мешок с ярко-красной заплаткой и кинул его на снег.

— Вот. Мы в расчете. Сразу прошу об ответной услуге.

Гера прищурилась:

— Если могу помочь.

— Можешь. Моя невестка родит в апреле, и мне требуется твоя помощь.

Она в ответ свела темные брови:

— Не понимаю тебя, Тим. Твоя жена лучшая колдунья Завичья. И повивальная магия у нее не чета нашей, городской.

— Да нет! — отмахнулся он. — С родами бабы сами сдюжат. Я не о том. Мы проверили, ребенок с даром родится. Не хотим его скрывать. Десять поколений моих предков по деревням да лесам сидело. Хочу для внука лучшей жизни. Чтобы вырос, стал известным, во дворце жил, а не в навозе. У тебя патент, и ты известна в определенных кругах. Пусть Церковь и ваш колдовской Круг возьмут его под опеку. Стань крестной.

Теперь ее брови поползли вверх.

— Удивляюсь я тебе, Тим. Ты с Анкой столько лет сражался против всего чуждого вам. А теперь поменял решение. Ты осознаешь, что во время Ночи Ведьм твой потомок полетит уже не на Лысую гору, а в какой-нибудь замок?

— Осознаю. И именно об этом прошу.

— Ну, раз просишь — не смею отказывать. Ты помог нам, я помогу вам. Пришли весточку, как все будет готово.

Он сухо кивнул, ничем не показывая своей радости, хотя в его единственном глазу плясали счастливые черти, сел в сани и поспешно убрался, как видно опасаясь, что она передумает.

Я развязал тесемки рюкзака, вытащил из него пару коньков на двух полозьях, отдал Гертруде. Вторые, чуть поменьше, протянул Эрику:

— Прикрепи их к своим ботинкам. Ремни должны быть вот так.

— Что это?

— Коньки. Перед тобой озеро Эйсвассер. Часть пути мы проделаем по льду. На коньках выйдет гораздо быстрее, чем пешком.

— Я не умею ездить на коньках.

— Шутишь? Все мальчишки умеют.

— Вы забыли, что я из При? — мрачно вопросил он. — У нас и снег-то бывает не каждый год.

— Мы забыли, — вздохнула Гертруда, перестав затягивать ремни. — Я тоже не умела кататься, но в Альбаланде это основное развлечение детворы. Хочешь не хочешь, а научишься. Что будем делать, Людвиг?

Я опустил его коньки в снег.

— Придерживаться твоего плана — до границы по озеру быстрее всего. Тим уже улетел, по лесу мы доберемся до трактов очень нескоро. Если вообще доберемся, а не замерзнем или не попадем к какому-нибудь визагану на обед. Возьму его на закорки.

— Я тяжелый, — с серьезным видом предупредил меня мальчишка.

— Не смеши меня. Уж как-нибудь я твой вес выдержу. У тебя сегодня день поездок. Сперва на волшебном петухе, теперь на не волшебном страже.

Услышав эти слова, он расплылся в улыбке.

— Возьму твою сумку и палаш, — предложила мне Гера.

Но в дело вмешалось Пугало. Оно плюхнулось задницей в сугроб и начало надевать коньки на свои драные башмаки.

Сперва я только пожал плечами. Почему бы и нет? Если одушевленный хочет развлечься — я не против. Но затем присмотрелся к нему внимательнее. Он явно что-то удумал, так что я не удивился, когда Пугало двумя пальцами взяло Эрика за воротник тулупчика и подняло над землей.

— Эй! — возмущенно заорал тот и попытался брыкнуть страшилу ногой, но в следующее мгновение уже оказался у того на плечах. — Ух! Людвиг, я на нем поеду?

— Судя по всему, да.

— Благосклонное и стремящееся помочь Пугало. — Гертруда стояла рядом со мной, глядя на удаляющиеся спины внезапных компаньонов. — Это нечто новенькое.

— Скорее нечто редкое. Порой оно не гнушается оказать поддержку.

— Но почему сейчас?

— К сожалению, я так и не научился залезать в его голову. Причин может быть тысяча. И ни одной. Возможно, все дело в мальчике. Тебе не сказали, почему он так ценен для нас? Зачем Иосиф забрал его у законников?

Гертруда хмыкнула:

— Ручаюсь, что, кроме него, об этом никто из стражей не знал. Появится больше времени, я проверю Эрика. Должен же он был выживать при встречах с темными душами. Значит, мог использовать примитивные фигуры или даже знаки. Увидев их, я пойму, в чем тут дело.


По форме озеро Эйсвассер напоминает молодой месяц. В самой широкой части оно почти пять с лишним лиг, а длиной все тридцать, и большую часть времени открыто для судоходства. Но с наступлением холодов намертво покрывается льдом. Сейчас мы находились у западной его части. Следовало добраться до противоположного берега, а затем двигаться к границе герцогства Удальн. Так мы сократим дорогу втрое.

Я понимал, почему Тим согласился привезти нас сюда и отказался лететь к Эринбраугу — городу, расположенному на границе двух государств. Там была инквизиция, а клирики не терпят, чтобы над ними летал кто-то, кроме ангелов. Колдун и так сделал исключение из правил и помог ведьме с патентом, что среди «диких» волшебников, кому претит преклонение перед Церковью, является не таким уж и частым одолжением.

Наш путь по льду не отличался ничем особенным. Вопреки моим опасениям, на десятки лиг вокруг не было ни души, и мы оказались предоставлены на растерзание лишь легкому морозу да ледяному пронизывающему ветру.

Гертруда ехала первой. Она забросила рапиру за спину и легко скользила по гладкому свинцовому льду, а редкие снежинки спиральными змеями кружились вокруг ее полозьев. Я шел прямо за ней, закрыв нос и рот шарфом от холодного воздуха. Эрик, похожий на нахохлившегося воробья, сидел на плечах у Пугала и возвышался над всеми нами.

Одушевленный прекрасно чувствовал себя на коньках и сперва уехал далеко вперед, затем вернулся. Порой ему становилось скучно, и он начинал нарезать вокруг нас круги к вящему восторгу мальчишки.

Мы постарались как можно скорее пересечь открытое пространство и достичь противоположного берега — немного холмистого, как раз такого, чтобы хоть как-то защитить нас от ветра. К Черному камню — мрачному растрескавшемуся от времени утесу, стоявшему в окружении искривленных сосен, мы добрались за два часа до сумерек. К этому моменту Эрик уже настолько устал, что уснул, обхватив шею Пугала.

Гера выдохнула облачко пара, обернувшись ко мне:

— Если Тим прав, там должен быть охотничий домик. Остановимся на ночевку?

— Да. Я пойду проверю.

— Спасибо.

Отстегнув коньки, я ступил на берег, начав подниматься в горку по глубокому снегу. Жилище располагалось под соснами, шагах в двухстах от озера, скрытое от посторонних глаз высокими плоскими камнями.

Сосновый сруб, потемневший от времени, со скошенной крышей и невысоким, в три ступени, крыльцом. Два небольших окошка, крепкая дверь, подпертая деревянным бруском. Я убрал его, вошел внутрь. Здесь было так же холодно, как на улице, темно, пыльно, пахло несвежим сеном и мышами.

Убедившись, что дом пуст, я вернулся к озеру. Гертруда, щурясь, смотрела куда-то на восток.

— Тим был прав. Можем остановиться. Все в порядке?

— Не знаю, — с тревогой произнесла она. — Меня смущают облака.

— Чем же?

По мне, ползущие на горизонте легкие тучки ничем странным не отличались.

— Одно из них двигалось против ветра. Мне это не нравится.

— Считаешь, ищут нас?

— Да. Оно сейчас там, где нас высадил колдун. Это вряд ли случайность. — Она протянула мне свою рапиру и сумку. — Бери Эрика и иди в дом. Я скрою следы.

Мальчишка все так же спал и доехал до места нашей ночевки на Пугале. Только возле крыльца одушевленный снял его и протянул мне. Я внес Эрика в дом, уложил на широкую деревянную лежанку. Ребенок лишь перевернулся на другой бок, даже не думая просыпаться.

Ни дров, ни хвороста не было, но я не успел решить эту проблему, как Гертруда вернулась.

Она закрыла дверь, провела по доскам ногтем, рисуя какой-то символ, а затем посмотрела на очаг, и в нем взметнулось пламя.

— Сегодня обойдемся без поиска дров.

— Разумно ли это? Ты ослабнешь за ночь.

— Это простое колдовство. Оно практически не ест сил. Не хочу, чтобы ты сильно наследил вокруг избушки. Да и дым нас выдаст. Все будет хорошо, не волнуйся. — Она подошла к Эрику, потрогала его лоб. — Совсем умаялся за день, бедняга.

Через полчаса в помещении стало теплее, и я скинул куртку. Пугало расположилось возле двери. Оно вытянуло костлявые ноги, перекрыв выход и наблюдая за тем, как мы обустраиваемся. С наступлением ночи появился и Проповедник. Этот, в отличие от одушевленного, тут же подобрался поближе к огню.

— Они вывернули наизнанку город, — буркнул он нам. — Куча солдат и пять или шесть законников. Все искали его.

Последовал кивок в сторону спящего.

— Тебя они допрашивали? — Гертруда доставала из своей сумки еду — холодная грудинка, половинка хлеба и несколько сладких фиников.

— Я не стал показываться им на глаза. Ну… чтобы случайно не привести их к вам.

— Рада, что ты посмотрел и получил урок.[24]

Он скривился:

— Вот только не надо трогать святые книги. Вы ходите по лезвию и вот-вот поскользнетесь. Если вас поймают, то вздернут.

— Значит, надо постараться, чтобы этого не случилось. Будем будить Эрика?

Я подумал над ее вопросом:

— Он не ел с самого утра. Давай попробуем.

Будущий страж сонно сел, зевнул. Гера сунула ему в руку хлеб с грудинкой. Мальчишка, все так же клюя носом, сжевал ужин и вновь улегся, а я укрыл его своей курткой.

— Вы выглядите как-то иначе, — пробормотал он. — Почему?

Он был прав. Волосы у Гертруды уже не были такими темными, лицо тоже стало гораздо сильнее походить на то, которое я всегда помнил. Магия личины постепенно ослабевала.

— Завтра расскажу. Спи.

— Это волшебство? — не унимался тот.

— Да. Волшебство.

— Здорово. А я вправду могу стать стражем?

— Правда сможешь. Спи.

— Госпожа Гертруда…

— Да?

— А вы не отдадите меня Ордену?

Она хмыкнула, словно услышала какую-то глупость.

— Не отдам.

Эрик приподнялся на локте, серьезно посмотрел на нее.

— Слово колдуньи?

Ее лицо дрогнуло, но ответила она ровно:

— Слово колдуньи, Эрик. Пока я жива, Орден тебя не получит. Клянусь. А теперь спи.

Мальчишка счастливо вздохнул и наконец-то успокоился. А через несколько минут по его дыханию я понял, что он уснул.

— Людвиг, не подашь свою сумку? — попросила Гертруда. — Мне нужны мои зелья. Спасибо.

Она начала поиск, но внезапно остановилась, нахмурилась и быстро посмотрела на меня. Но тут же отвела взгляд.

— Что такое? — удивился я.

— Нет. Ничего.

— Гера, — вкрадчиво произнес я, — мы знакомы не первый год. Что ты там нашла?

Она вздохнула и вытащила из сумки браслет из дымчатых раухтопазов.

— Откуда это у тебя?

— Узнала.

— Узнала. Откуда?

Я помедлил, затем неохотно произнес:

— Были рядом с… костями Ганса. Я решил, что это что-то значит.

— У Ганса? — Моя колдунья недоверчиво нахмурилась. — Это странно. Как вообще браслет оказался у него?

— Я тоже хотел бы это знать.

Она убрала находку в сумку, спросила с некоторой досадой:

— Если бы я не нашла, ты бы мне не сказал, да?

— Это хоть что-нибудь изменило бы? Ты увидела его, и вопросов только добавилось.

— Она им очень дорожила, но отдала Гансу.

— Да кто эта она? — не выдержал Проповедник. — Людвиг словно воды в рот набрал.

— Тебе-то уж точно знать не нужно.

— Пф! Ну и не надо! Меня больше заботит бедный ребенок, — печально произнес Проповедник. — Какими же сволочами надо быть, чтобы украсть его у родителей? Думаете, сможете довезти его до Арденау?

— Сможем, — ровно произнес я. — Мы должны это сделать.

— Потому что ведьма дала слово? — Он ехидно покосился на Гертруду, но та сделала вид, что не слышит.

— И потому что один из нас заплатил за это жизнью.

— Дай Бог, чтобы все получилось. Если вы поможете мальчику, Он зачтет благой поступок вашим душам.

Гера усмехнулась.

— Я что-то смешное сказал?!

— Не знаю, Проповедник. Некоторые считают, что у стражей нет души и что мы не увидим ни ада, ни рая. Мы живем только этой жизнью, а после нас ждет лишь мрак и забвение.

— Я не верю в подобное. У всех Божьих детей есть душа. Иначе жизнь лишена смысла, — наставительно произнес он.

— Ну, раз ты так говоришь…

— Не только я. Хартвиг тоже так думал.

От меня не укрылось, что Гертруда, услышав это имя, на мгновение прищурилась.

— Хартвиг? Что он говорил вам?

— Он предложил очистить мою душу от темных пятен, — небрежно произнес я. — Я отказался.

— И если уж он ее увидел, то, значит, у стражей она точно есть, — победно заключил Проповедник.

— Ты бы еще вспомнил, что сказал демон на Чертовом мосту, — усмехнулся я.

— Я не присутствовал во время той дьявольщины. А что он, кстати, сказал?

— Что моя душа и так будет его. Но тут появился отец Март с братом Курвусом, и все кончилось не так уж и плохо.

— Вот видишь. Значит, и дьявольское отродье доказывает…

— Не будем об этом на ночь, — попросила Гертруда. — Есть у меня душа или нет — неважно до тех пор, пока я живу, дышу и выполняю свою работу. Вопросы теологии, философии и религиозных догм оставим до тех пор, пока я не умру.

— Не думаешь, что будет поздно, ведьма?

На ее щеках появились ямочки:

— Скажи, Проповедник, а ты думал об этом до того, как умер?

Он помолчал, затем сказал, осторожно подбирая слова:

— До тех пор пока не появились те наемники, я не задумывался о смерти всерьез.

— А теперь ты наказываешь себя?

Он вздрогнул.

— Не понимаю.

— Теперь ты наказываешь себя, Проповедник. Тем, что уже столько лет остаешься здесь, а не отправляешься туда, где тебя давно ждут. Что ты такого сделал, раз не можешь простить себя?

— Глупые слова ведьмы! — разозлился он и отвернулся к огню, показывая, что разговор окончен.

Гера хотела ему ответить, но я положил руку ей на плечо, покачал головой. Она вздохнула, соглашаясь со мной, что не стоит настаивать.

— Скажи, Людвиг. Если бы сегодня был последний день в нашей жизни. Как бы ты его прожил? — Этим вечером она была настроена на философский лад.

— Сделал бы то, что очень долго откладывал.

— Что, например?

Я помедлил с ответом, ворочая его в голове так и эдак, а затем все же сказал:

— То, что делаю сейчас. Выходи за меня замуж.

Комнату как будто заморозили. Пугало, Проповедник и Гертруда на несколько ударов сердца превратились в соляные столбы. С ее лица исчезла улыбка, между бровей появилась морщинка. Затем глаза лукаво блеснули:

— Ты застал меня врасплох.

— Я серьезно.

Она перестала веселиться, вздохнула, чмокнула меня в щеку и встала слишком быстро, взяв лежавшую рядом куртку.

— Пойду проверю, что творится на улице.

Когда дверь за ней закрылась, Проповедник выдал:

— Да-а-а… Не думал, что я доживу до этого дня. А ты?

Пугало кивнуло.

— Считаете, что мне не стоило этого говорить?

— Разве ответ не очевиден по тому, как она убежала? Хе-хе. Стоило, конечно. Только зачем же так в лоб? — Он сокрушенно покачал головой. — Решил жениться на ведьме. Львенок выиграл приличные деньги.

— Ты это о чем?

— Слышал, как он поспорил об этом с Карлом еще два года наза…

Вошла Гертруда, принеся с собой запах морозной ночи.

— Все тихо. Да. Согласна.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, о чем она говорит.

— Эм… — начал я, но Гера не дала мне договорить, приложив свой палец к моим губам. — Но только не сейчас. Не в тот момент, когда мы уязвимы, Синеглазый. Нам надо закончить дела. Мне свои, — она кивнула на Эрика. — А тебе довести то, что просила Мириам. Согласен?

— Согласен.

— К тому же, если уж все так серьезно, тебе стоит поискать кольцо, — буркнул Проповедник. — А то пока только она тебе их дарит.

— Ну, у меня есть одно при себе.

— Ты что? Готовился? — с подозрением спросила она.

— Не я. Пугало.

Оно страшно оживилось и подошло поближе, чтобы ничего не упустить. Под внимательными взглядами всей троицы я извлек из внутреннего кармана сумки кольцо, которое Пугало вручило мне несколько месяцев назад.

— Какая красота! — восхищенно сказала Гера, разглядев вещицу. — Из чего оно?

— Кость ругару.

— Хм… его можно наделить очень сильными свойствами. Здорово.

Она протянула руку, и я надел кольцо на ее палец.

— Идеально подошло. Как будто под меня делали.

Пугало скромно приподняло шляпу, стараясь не показывать, насколько оно довольно похвалой.


— Людвиг!

Толком я еще не проснулся. В комнате царил полумрак, и волшебный огонь горел лишь вполсилы, бросая на дальнюю бревенчатую стену широкие искаженные тени. Гертруда спала, уткнувшись мне в грудь и положив руку на плечо.

— Людвиг! — Эрик наклонился ко мне. — На улице кто-то есть.

Гера открыла глаза:

— Ты уверен?

— Да, — после некоторого колебания ответил он.

— Кого ты видел?

— Никого. Но я чувствую.

Я уже встал и начал обуваться.

— Проповедник, проверь.

Старикан безмолвно прошел сквозь стену, тогда как Пугало даже не пошевелилось, остановив свой мрачный взгляд на потолке.

— Его нельзя оставлять одного, — сказал я, беря в руку пистолет. — Будет смешно, если мы выйдем, а его за это время украдут.

— Я смогу отбиться! — возразил Эрик, сжимая острую иглу стилета.

— Надеюсь, что не придется, — повторил я то, что сказал ему вчера, когда давал оружие.

Появился старый пеликан:

— Ложная тревога, Людвиг. Там никого нет.

— Ты уверен?

Он сделал обиженное лицо:

— В ста ярдах вокруг дома нет ни одной живой души. Я хорошо проверил.

— Я пошел.

— Эй! Тогда для чего я…

— Чтобы я знал, что меня никто не ждет под дверью и, когда я выйду, в меня не всадят болт.

— Так, постой. — Гертруда провела у меня над головой руками. — Это заставит стрелка промахнуться, если он, конечно, есть. Если что — сразу отходи к дому.

— Хорошо.

— Будь осторожен.

Я перешагнул через вытянутые ноги Пугала, отворил дверь и сразу же соскользнул с крыльца, уходя вправо. Мороз прогнал остатки сна, давая мне почувствовать ночь. Из-за снега было достаточно светло. Я обошел дом по кругу, убедился, что никого поблизости нет, и решил исследовать окрестный лес.

Быстро перемещаться не получалось — снег был довольно глубокий, но я старался не задерживаться и довольно скоро согрелся. Наконец убедившись, что Проповедник на этот раз действительно прав, я вернулся назад.

— Никого, — ответил я на вопросительный взгляд Геры.

— А я что говорил! — ликующе заявил старый пеликан.

— Там кто-то есть, — упрямо заявил Эрик. — Я не вру.

Мы с Гертрудой переглянулись, она вздохнула, присела так, чтобы оказаться одного роста с мальчишкой:

— Быть может, всего лишь плохой сон? У меня такое случается.

— Нет, госпожа Гертруда. Они там. И теперь ближе, чем раньше. Я уверен.

— Людвиг? — Она ждала моего решения.

— Проще проверить еще раз, чем ему будет страшно.

— Мне не страшно… — начал было возражать мальчишка.

Но я поднял руку, попросив его помолчать.

— Что ты чувствуешь?

Эрик задумался, затем показал на Пугало:

— Это немного похоже на него, но… гораздо слабее. И еще липкое и противное.

Одушевленный пожал плечами. Детские кошмары ему были неинтересны.

— А это… — Гера помешкала, пытаясь подобрать нужное слово. — Чувство. Оно откуда приходит?

Эрик наморщил лоб, затем ткнул пальцем в стену.

— Оттуда.

— Там озеро, Людвиг.

— Уже понял. — Я направился к выходу. — Будьте готовы уйти.

Я снова оказался на улице, думая о том, что если у мальчишки есть какой-то особый дар, то он мог ощутить наших преследователей. Хотя я все еще не верил, что те могли нас найти.

Завернув за камни, я увидел белую степь замерзшего озера. Шел легкий снег, сливавшийся с дымкой, так что разглядеть то, что было на горизонте, не представлялось возможным. Но хотя бы возле берега на льду никого не было.

Я ощутил облегчение — Эрик все же ошибся. Всего лишь впечатлительный ребенок. Остается только порадоваться этому.

Затем я посмотрел вперед, на снег, и увидел пять странных, не похожих ни на что следов, огибающих валуны слева. Они тянулись со стороны Эйсвассера и выглядели так, словно кто-то протащил здесь мешки.

Уверен, днем этого не было.

— Твою мать! — пробормотал я и начал медленно отступать назад.

Вдалеке в снежной мгле вспыхнула оранжевая искорка, а спустя еще несколько мгновений — другая. Я скрипнул зубами, так как количество огоньков увеличивалось. Вне всякого сомнения — кто-то шел сюда по льду, подсвечивая себе дорогу фонарями.

Мешкать было нельзя, я побежал назад. И через несколько шагов пораженно остановился.

Кажется, этим столкновением они были удивлены не меньше меня. Их действительно оказалось пятеро. Все совершенно разного роста, грубо сделанные и какие-то оплывшие. Глаза-угли, черные щели ртов, носы-морковки. Словно какой-то псих от нечего делать взял и слепил снеговиков.

Темные одушевленные. Намного слабее Пугала, но достаточно сильные, чтобы представлять для нас серьезную опасность. Я швырнул знак в снежную рожу ближайшего из них, увернулся от сучковатых лап того, что пытался меня остановить, бросился прочь, стряхивая с пальцев шипящие капли света.

Знак мало чем помог — стражам для эффективной борьбы с одушевленными, заключенными в материальную оболочку, требуется кинжал, а его, как назло, у меня не было. За свою жизнь мне лишь несколько раз приходилось сталкиваться с темными сущностями подобного типа, и каждый раз следовало приложить множество усилий, чтобы прикончить их.

На мое счастье, они были не быстрее человека, но и этого мне хватило, чтобы оказаться на грани жизни и смерти. Их количество, устойчивость и снег под ногами усложняли мою задачу. Не глядя, я бросил на землю несколько фигур замедления, поднырнул под руку ближайшего противника и тут же атаковал его знаком в спину, прежде чем другие обошли меня с флангов.

Знак — бирюзовая литера «Н» — прошел сквозь тварь, врезался в сосну, расколов ей ствол, точно это была сухая веточка. Дерево рухнуло, перегородив дорогу двум снеговикам.

Я выхватил из воздуха золотой шнур, стегнул им вверх, повис на нем, потянул на себя, напрягая мышцы. Тусклые звезды исказились, пространство, невидимое для обычного человеческого глаза, пошло складками.

Зловещий силуэт навис надо мной, занеся лапу, и я разжал пальцы.

Упругий удар «выпрямившегося» неба мягко дал по ушам, и не ожидавший этого снеговик улетел вверх, упав ярдах в сорока от меня. Я положил левую ладонь на запястье правой руки, выпустив в свет череду воющих знаков. По крайней мере пятнадцать из них попали в грудь одушевленного, перелезшего через ствол упавшего дерева, опрокинули на спину.

Еще несколько деревьев с жалобным треском рухнули, лишь чудом не пришибив меня. Уверен, что все эти сияния и вспышки видны за много лиг. В том числе и тем, кто сейчас спешит сюда через озеро.

Фигура — знак. Знак — фигура. Чередуя их и пробуя разные комбинации, я отступал к охотничьему домику, следя за тем, чтобы одушевленные не взяли меня в кольцо. Они не издавали никаких звуков, а их глаза горели зловещим алым светом. Несмотря на все мои усилия — пятерка оставалась на ногах, хотя двое и выглядели основательно потрепанными.

Длинный, жаркий язык пламени ударил у меня из-за спины, с жадностью обнял кособокий силуэт. Гертруда без шапки, растрепанная и рассерженная, крикнула мне:

— Добивай!

Пламя заставило других одушевленных отшатнуться, отступить во мрак, но она уже перевела струящийся огонь на следующего снеговика. Я же бросился к обгоревшему.

Не сказать, что он развоплотился, лишь чуть подтаял по краям, но пока мало что соображал. Я ударил знаками-когтями, выросшими у меня на пальцах, махая руками, точно мельница, стараясь причинить ему как можно больше вреда.

Одушевленный в ответ едва не оторвал мне голову своими ветками. Наверное, так бы и произошло, если бы не появившаяся призрачная горгулья, плюнувшая в него огненным шаром. Это его отвлекло, и я нанес еще несколько ударов по израненному, но все еще «живому» противнику.

Две горгульи защищали Геру, посылая в лес огненные шары величиной с арбуз. С каждым таким выстрелом призрачные создания истончались, а затем и вовсе исчезли, оставив после себя горящие деревья.

— Вместе! — сказал я Гертруде.

Наши знаки пригвоздили одного из нападавших к земле, на какое-то время остановив. Но еще три фигуры медленно обходили горящие деревья, намереваясь отрезать нам дорогу к дому.

Три. Не четыре, как должно было быть.

— Где Эрик?!

— Внутри!

— Черт!

К крыльцу мы подбежали как раз в тот момент, когда по ступеням скатилась голова снеговика. В дверном проеме появилось раздраженное Пугало с обнаженным серпом. Оно явно было не в восторге от того, что какие-то снежные уроды без приглашения завалились к нему в гости. Пугало вытолкнуло на улицу уже одевшегося Эрика и захлопнуло у нас дверь перед носом. Мол, к вам пришли, сами и разбирайтесь.

— Еще трое, — мрачно сказал я, следя за неспешным приближением. — И погоня из законников по озеру. Оторвемся?

— От людей — возможно. От этих тварей — нет. Они, в отличие от нас, не знают усталости.

— Мы не справимся с ними. Потребуется слишком много знаков, чтобы их убить. У нас двоих нет такого количества сил.

— Твои предложения?

— Попробую попросить у Пугала серп. Кажется, он так же эффективен, как наши отсутствующие кинжалы. Эрик, не лезь вперед.

— Я просто хотел помочь.

— Ты ничем не поможешь. Гера, тебе надо уводить его. Я их задержу на несколько…

Фигура, созданная Эриком, была мне знакома. До этого я видел ее только один раз, когда законница Ханна уничтожила одушевленных велефа, но я так и не понял, как ее создавать.

Рубиновые астры вспыхнули под ногами снеговиков, выпивая из них силу, развоплощая и превращая в обычные груды снега. Все было кончено легко, просто и без всяких усилий.

Глаза у Геры были изумленные. Мы оба посмотрели на ухмыляющегося Эрика.

— Может, в следующий раз вы все-таки не будете отказываться от моей помощи?


Той ночью поспать нам больше не удалось. До самого утра преследователи наступали нам на пятки, и только магия Гертруды помогла сбить их со следа. Мы же по дуге вернулись к озеру и продолжили путь. День выдался очень тяжелым, лишь за полночь мы добрались до обжитых мест и, сняв комнату у какой-то древней старушки, проспали чуть ли не сутки.

Еще четыре дня потребовалось для того, чтобы добраться до Эринбрауга и оказаться в герцогстве Удальн. По счастью, за время пути с нами не произошло ничего непредвиденного. Нас действительно потеряли. Во всяком случае, на время.

Мы остановились в одном из лучших трактиров города, узнав его адрес из письма в ближайшей конторе «Фабьен Клеменз и сыновья». Именно здесь нас должны были «подхватить» другие стражи, чтобы помочь Гертруде доставить мальчишку в Арденау.

Пугало ушло шататься по городу, Проповедник решил проинспектировать местные церкви, Гера без устали расспрашивала Эрика о его удивительном даре и пыталась (пока еще только на бумаге) воссоздать фигуру, с помощью которой он сделал то, что не смогли двое опытных стражей. Мальчик не учился в нашей школе, не знал основ рисунков и нужных терминов, и потому частенько их общение напоминало беседу людей, говорящих на разных языках и почти не понимающих друг друга.

— Он мыслит совсем иными категориями, — как-то сказала мне колдунья. — Его сила огромна, он бесконечно талантлив, но я не понимаю даже толики того, что он пытается рассказать. Такое впечатление, что его уже успели научить совершенно по иной системе.

— Но это невозможно. Он самоучка.

— Очень талантливый, Синеглазый. И, боюсь, нам придется ломать все его установки и учить заново, по системе школы Арденау. Если у нас все получится — он может стать одним из самых сильных стражей за последнюю тысячу лет. Я никогда не видела таких способностей. Понятно, почему Орден его украл.

Сегодня она попыталась дать мальчишке самые азы базовых знаний, и я, чтобы не мешать, спустился в зал таверны, думая о том, что меньше чем через день мне придется расстаться с Гертрудой. И опять неизвестно на сколько. Ее путь лежал в Арденау. Мой — в Дерфельд, где мне следовало вновь искать следы создателя темных кинжалов.

— Господин ван Нормайенн, доброго вам дня, — сказал высокий черноволосый литавиец с запавшими щеками. В руках он держал две кружки, до краев наполненные белым эринбраугским пивом. — Помните меня?

— Конечно. Мессэре Клаудио Маркетте. Мы встречались с вами в Ливетте во время чудесной игры в квильчио. Присаживайтесь.

Законник благодарно кивнул, поставив одну кружку передо мной:

— Очень любезно с вашей стороны. Как ваши дела?

— До последней минуты были более чем хороши.

Он понимающе улыбнулся.

— Какими судьбами вы здесь? — спросил я, попробовав пиво и вытерев пену с губ.

— Исключительно ради вас, господин ван Нормайенн. Думаю, вы это и так прекрасно поняли.

— Ну конечно. Я просто несколько удивлен, что именно вы пришли сюда. И неужели в одиночку?

— О! В этом нет ничего удивительного, страж. Дело в том, что я счел это очень разумным. Подумал, если вы увидите знакомое лицо, то сперва хотя бы выслушаете, прежде чем станете делать глупости. Что касается компании — то она ждет на улице. Не только мои люди, но и городская стража. Я большой гуманист и, признаться, хотел бы решить все недопонимания с помощью слов, а не оружия. Как поживает любезная госпожа фон Рюдигер?

— Неплохо.

— Она наверху? С мальчиком? — И, видя, что я не собираюсь отвечать, с пониманием улыбнулся. — Господин ван Нормайенн, я искренен в своих желаниях. А сейчас главное из них — не допустить кровопролития. Но если колдунья начнет использовать волшебство, все мои надежды рухнут.

— Ваша мечта и так неосуществима, мессэре. Один страж уже погиб.

Он печально кивнул:

— Верно. Здесь нет никаких оправданий. В тот момент операцией руководил не я, и все полетело к черту. Хочу лишь заметить, что ни один из законников не участвовал в этом. Людям, которых мы наняли, был дан четкий приказ — вернуть ребенка и никого не трогать. Они перестарались. Исполнители уже получили по заслугам от вас. Руководители получат в ближайшее время. Они допустили ряд серьезных ошибок.

Я посмотрел ему в глаза:

— Например, натравив на нас одушевленных. Орден не перестает меня удивлять. Как вам это удалось?

Он хмыкнул, отхлебнул пива. Я увидел Гертруду, спускавшуюся по лестнице, а она увидела нас. По счастью, Маркетте сидел к ней спиной. Она все поняла в одно мгновение, кивнула мне и ушла наверх.

— Я могу рассказать вам. Но в обмен на другую информацию. С нетерпением хочу услышать, как Братство устроило землетрясение в Солезино?

Я негромко рассмеялся:

— Я уже говорил это когда-то. Но повторю еще раз — вы приписываете нам воистину дьявольскую силу, раз считаете, что стражи способны на такое. Не удивлюсь, если по вашим предположениям и взрыв вулкана в Сигизии — наших рук дело.

Он рассмеялся в ответ:

— Нет, господин ван Нормайенн. Насчет вулкана вас никто не подозревает. Но случившееся в Солезино не обошлось без Братства. Я знаю, что вы лично прибыли в город намного позже, когда там уже разразилась эпидемия юстирского пота. И вполне допускаю, что магистры не делятся информацией с рядовым исполнителем, но мне думается, что слухи до вас доходили.

— Увы. — Я развел руками.

Он вздохнул:

— Рано или поздно мы все равно докопаемся до истины. И накажем тех, кто сделал это.

— Боюсь, даже у Ордена не получится наказать Господа.

Он вновь рассмеялся, но как-то грустно, и внезапно сказал:

— Орден всегда умел обращаться с одушевленными. Это наше наследство после раскола прежнего Братства. Раньше все стражи умели с ними сражаться, но после событий в Прогансу многое забылось. А то, что осталось, ушло в Орден вместе с теми стражами, которые стали первыми законниками. Теперь мы не умеем кидаться знаками и воевать с темными душами, а вам неподвластно убить одушевленного, если нет кинжала. Кстати, а где ваш клинок?

— В надежном месте.

Он хмыкнул, положил руки на стол, сцепив пальцы:

— Одушевленные, которых вы видели, это недоразумение.

— Которое едва меня не убило.

— Но Эрик ведь был рядом. Вам ничего не грозило. У ребенка уникальные способности.

— Я заметил.

Законник допил пиво:

— Ребенок наш.

— Потому что вы его украли?

— Украли? — Его брови дернулись. — Это он вам сказал? Смешно.

— У вас другая версия событий?

— Ну, разумеется. Тот погибший страж выкрал его у нас. Точнее, не выкрал. Подобрал. Мальчик сбежал из школы, когда увидел стража. Господин Иосиф помог ему скрыться.

— Сбежал из школы? — переспросил я, слыша, как в голове звенит тревожный колокольчик.

— Ну да. Вы что, действительно не знаете?

— Не знаю чего?

Он сокрушенно покачал головой.

— Теперь все понятно. И ваше упрямство, и стремление скрыть его. Вы ведь вообще не в курсе ситуации, да? Стража, скорее всего, вы нашли мертвым, а мальчик рассказал вам слезливую басню. Все дело в том, что Эрик принадлежит к тем, кого вы так не любите. Собственно, он такой же, как я. То есть законник.

Я наблюдал за его лицом, пытаясь распознать ложь.

— Не слишком-то верится.

— Тогда хорошенько подумайте, господин ван Нормайенн. Ему уже больше одиннадцати. Я не помню случаев, когда без обучения дети с даром доживали до такого возраста.

— Ну, допустим, это произошло.

— Мы тренируем его уже четыре года. Считаете, мы бы стали прикладывать столько усилий и ресурсов ради чужака?

— Столь талантливого? Вполне.

Это его не смутило:

— И наконец, «Лезвие дождя». Ведь именно эту фигуру он использовал против одушевленных. Надеюсь, вы не предполагаете, что ребенок сам научился создавать ее?

Я вспомнил Ханну, которая умела то же самое, и промолчал. Маркетте расценил мое молчание иначе:

— Я предлагаю сделку. Отдайте нам нашего мальчика. Вам же опасаться нечего. Никаких наказаний. Никакого преследования. Никаких последствий. Вы не крали его. Он сам сбежал. Затем произошла цепь случайностей плюс немного вранья. И вы, как приличные люди, пытались защитить его.

— А если не отдадим?

— Вы умный человек, господин ван Нормайенн. И у вас есть воображение. Просто представьте, что бы сделали вы, если бы кто-то из моих коллег украл ребенка из школы Арденау. Уверен, вы бы перевернули целый мир и уничтожили всех, кто препятствует возвращению своего. Как я уже говорил — предпочитаю все решить словами. Но если вы не желаете сотрудничать, я убью вас. И госпожу фон Рюдигер. Как похитителей детей. И все меня оправдают. Ну так что? Подождать, пока вы допьете пиво, или мы пойдем прямо сейчас?

Гертруда уже должна была подготовиться, так что я сказал:

— Не буду испытывать ваше терпение.

Он благодарно улыбнулся и пошел вперед, ничуть не боясь подставлять мне спину и затылок.

— Вторая дверь. Слева.

Законник остановился возле нее, постучал и, не дождавшись ответа, толкнул от себя. Мы вошли в холодную комнату. Окно было распахнуто, ветер трепал белоснежные занавески. Гера и Эрик отсутствовали.


— Я арестован? — спросил я у лейтенанта городской милиции.

Тот повернулся за ответом к Клаудио Маркетте.

— Нет, господин ван Нормайенн. Вы не арестованы, не задержаны и вольны идти хоть на все четыре стороны. Я подтверждаю, что вы сотрудничали. — Последние слова прозвучали довольно кисло.

— Но, надо полагать, стоит мне уйти, и ваши шпики не отпустят меня, даже если я залезу в чумную яму.

— Совершенно верно, — не стал отрицать он. — Я знаю, что вы никак не могли предупредить госпожу фон Рюдигер, так как был с вами, но не могу исключать, что у вас есть условное место, где вы должны встретиться.

— К сожалению, нет.

— Тем хуже для вас. — Он покачал ногой. — Тогда оставайтесь со мной, увидите ее быстрее, чем если бы стали искать сами. Город окружен тройным кольцом, два наших колдуна контролируют воздух — ей не уйти из Эринбрауга. Во всяком случае, вместе с мальчиком.

Я посмотрел ему в глаза и, приняв решение, отказался:

— Пожалуй, я не воспользуюсь вашим любезным предложением. В конце концов, нанятые вами шпики должны отрабатывать деньги.

— Как знаете. Не буду вас предупреждать о том, что теперь, когда вы в курсе ситуации, Орден будет расценивать вашу помощь беглецу иначе, чем прежде.

— Вы только что это сделали.

Он довольно улыбнулся и махнул рукой.

— Всего доброго, господин ван Нормайенн. Оп! Задержитесь буквально еще на одну секунду. Быть может, уже есть новости.

В руках посыльного было письмо. Маркетте разорвал конверт, быстро прочитал несколько строк.

— Ну вот, господин ван Нормайенн. Дело сделано. Не волнуйтесь. Все живы и здоровы. Желаете изменить решение и остаться со мной?

— Да.

— Превосходно. Лейтенант, позаботьтесь о лошади для стража.

Особняк — массивное каменное здание — больше походил на крепость. Во дворе оказалось много людей — наемники, милиция, законники. Человек у дверей пропустил нас только после того, как увидел письмо.

— Пройдете только вы, — сказал он Маркетте.

— Это страж. Думаю, его милость не будет против.

Охранник подумал, кивнул и пропустил нас.

— Это не дом Ордена.

— Верно. Он принадлежит благородному жителю. Но сейчас тут важный гость. Герцог Рихард фон Заберг. Собственно говоря, идем мы к нему.

Меня удивило имя. Чего я не ожидал, так это встретить в приграничном городе правителя этой страны. Сие могло означать очень многое. Как хорошее, так и плохое. Все зависит от того, насколько его милость любит своих детей, отданных на обучение в Братство. Или насколько желает избавиться от его опеки.

Герцог Удальна встречал нас в парадном зале с высоким потолком. Все стены были увешаны оружием и щитами, пламя горело сразу в трех каминах, но его милость все равно сидел в накинутом на плечи собольем плаще. Он был уже немолод, пухлощек, с редкими седеющими волосами и глазами уставшего от жизни человека. Эдакий неуклюжий толстячок, которому отчего-то было суждено править целой страной.

Чуть поодаль стояла Гертруда, положившая руку на плечо Эрика. Увидев меня, тот заулыбался, впрочем, улыбка его угасла, когда он перевел взгляд на законника. Последним человеком в зале оказался господин в неприметной одежде, неподвижно стоявший возле портьеры. Тот самый, с которым я столкнулся в Чергии и который присутствовал на встрече у кардинала ди Травинно.

— Ваша милость, — поклонился Клаудио Маркетте, и я сделал то же самое. — Вы оказываете мне честь своим приглашением.

— А вы — законники и вы — стражи, оказали бы мне честь, если бы лезли в мою страну исключительно по делу. — Голос у него был высокий и слабый. — Я уже высказал госпоже фон Рюдигер свое недовольство. Кроме ваших дел существуют еще государственные, и я не обязан улаживать ваши конфликты. Постойте! Не надо слов. Сейчас я говорю. Мои люди нашли госпожу фон Рюдигер и мальчика. Вот они.

— И Орден будет бесконечно благодарен вам за помощь.

— Я не оказываю помощи Ордену. И стражам. Что бы вы там о себе ни возомнили. Единственный, кто может приказывать мне, это Господь и его наместник на земле.

Маркетте прищурился, быстро сообразив, откуда дует ветер:

— И что же сказал Папа?

Герцог вяло указал на незнакомца:

— Это полномочный представитель кардинала ди Травинно. Думаю, вы знаете такого.

— С его помощью Церковь контролирует Братство.

— И вас тоже, если мне не изменяет память. — Толстяк поманил пальцем человека.

Тот подошел, вручил его милости свернутый в трубку пергамент и вновь шагнул назад.

— Здесь прямой приказ его святейшества. Если коротко — то из него следует то, что мальчика увезете отнюдь не вы.

— Они не могут…

Герцог фыркнул:

— Необдуманно говорить, чего не может Церковь! Даже глупо! Вы не имеете прав на ребенка.

— Но, ваша милость! — Маркетте с трудом сохранял спокойствие, и на его щеках появились красные пятна. — Он учится в Ордене!

— А мои дети, к моему недовольству, учатся в Братстве! Но я смею надеяться, что, как отец, имею право распоряжаться их жизнями хотя бы до их совершеннолетия. Вы забрали ребенка без разрешения родителей. Так?

За ответом он повернулся к незнакомцу, и тот кивнул, вновь не сказав ни слова.

— Никаких официально оформленных бумаг, заверенных бургомистром и нотариусом, как это принято правилами, установленными триста лет назад во всем цивилизованном мире. Это означает, что вам он не принадлежит, раз не имеется официального разрешения родителей.

— Мы его добудем.

— О, не трудитесь. Этот господин… черт, все время забываю ваше имя. Он уже позаботился об этом. — Герцог поднял со стола широкий лист бумаги, показал его и стал тыкать в него толстым, как сарделька, пальцем. — Подпись бургомистра Пулу с печатью, подпись главного нотариуса Пулу с печатью, подпись отца мальчика и, наконец, заверяющая печать каноника, главы капитула епископального суда. Попрошу заметить — ее подделать, в отличие от остальных, невозможно. По этому документу отец просит Братство взять его сына под свою опеку. Что и неудивительно, раз вы забрали ребенка без его согласия и надлежащим образом не оформили бумаги.

— Но он уже учился в Ордене.

— Меня это не касается. Я всего лишь слежу за выполнением закона. Надеюсь, вы не желаете его ослушаться?

— Не желаю, — процедил законник. — Но Братство силой уводит ребенка.

— Я всегда хотел быть стражем! — звонко сказал Эрик. — Меня никто не принуждал сбегать!

— Ну, вот и здесь все понятно. Возьмите буллу, покажете ее в Ордене. Если вы недовольны решением — можете оспорить его у кардинала ди Травинно. А до этих пор мальчик остается под опекой госпожи фон Рюдигер и под моей защитой.

Клаудио Маркетте с кислым лицом забрал бумаги, поклонился и, проходя мимо меня, сказал:

— Это еще не конец.

Почти сразу же за ним ушел и посланник кардинала. Гертруда улыбалась, Эрик сиял, герцог оставался мрачным:

— Я сделал все, что попросили в Риапано. Братство довольно?

— Ваша милость, вы оказали нам огромную услугу, — проникновенно сказала Гертруда.

— И Братство отпустит моих детей на месяц, чтобы я их увидел?

— Я немедленно отправлю сообщение в Арденау. Уверена, что скоро они будут с вами. И также уверена, что магистры оставят их у вас на четыре месяца, если ваша милость позволит вместе с ними приехать их учителям.

Герцог кивнул:

— Дети с даром… Я каждый день жалею, что они не обычные.

— Стражи тоже могут править.

Герцог фыркнул, с ненавистью посмотрев на нас:

— Надеюсь, у моего сына хватит воли править, не танцуя под вашу дудку, как танцую сейчас я. Здесь останется пятьдесят моих человек для вашей защиты, пока не приедут другие стражи. Дом в вашем распоряжении.

Не прощаясь, он ушел.

— Что здесь сейчас было? — удивленно спросил я.

— Работа магистров. И совсем немного политики.

— Ты знала об Эрике?

— О том, что он законник? До последнего часа — нет. Но в Арденау знали. Они отправили письма в Риапано и нашли отца Эрика. Ди Травинно встал на нашу сторону и связал Ордену руки.

— В чем выгода Риапано?

— Разве ты не понял? Орден наконец-то наказали за попытку убийства кардинала Урбана. Ну и клирики посчитали, что усиление Братства выгоднее.

Из-за портьеры выглянуло Пугало, село на место герцога и поманило мальчишку. Уже через минуту они играли в «Плуг, земля, вода».

Мы с Гертрудой смотрели на них.

— Ты думаешь, у него получится? Разве законник может стать стражем?

— Он сможет, — уверенно сказала она.

— Смогу! — заявил Эрик, отвесив щелбан Пугалу. — А когда закончу школу, ты станешь моим наставником.

— Кто это сказал?

— Ты не хочешь? — Он повернулся ко мне, ожидая отказа.

— Да нет… Просто никогда не думал над этим.

— Ну, у тебя есть лет семь, чтобы смириться с этой мыслью, — улыбнулась Гертруда. — Пока же я позабочусь о нем и попробую подготовить его к нашей школе.

— Это хорошо. Значит, следующие несколько месяцев ты будешь в Арденау. Там безопасно.

Она хмыкнула и сжала мне руку.

— Эрик, — окликнул я. — Ты говорил про одушевленных… О том, какими ты их чувствовал.

— Ага. Это приходит само. — Он был слишком увлечен игрой, чтобы оборачиваться.

— А Пугало? Каким ты чувствуешь его?

Одушевленный перестал трясти кулаком, уставился на меня, и его ухмылка была отнюдь не одобрительной. Затем он перевел взгляд на мальчика, явно желая, чтобы тот не произносил ни слова. Гера было шагнула к столу, но я не выпустил ее руку. Нет. Уверен, что Пугало ничего не сделает мальчишке.

Эрик нахмурился, пытаясь подобрать слова:

— Оно не липкое и не противное. Не похоже на тех. Оно темное, но иногда веселое, хоть и кровожадное. А еще оно… раненое, что ли. И ему чего-то надо…

— Что?

— Не знаю, — пожал плечами тот, и Пугало сразу расслабилось. — Быть может, оно само расскажет?

Но одушевленный лишь выкинул плуг, разрезал землю и отвесил Эрику щелбан.

## История четвертая. НАЛОЖНИЦА ДЬЯВОЛА

— Нечего вам здесь делать! — замахал руками бургомистр, как только увидел меня. — Нечего!

— К чему столько экспрессии? — поднял я брови. — Неужели вы хотите, чтобы я подумал, что мне не рады?

— Да плевать я хотел, что вы подумаете! Вы в прошлый раз так накуролесили, страж, что город до сих пор расхлебывает последствия! И не надо удивленных глаз! Это, между прочим, ваших рук дело! Посмотрите!

Я посмотрел.

Отвесные скалы, посеребренные снегом, затянутое дымкой ущелье и ревущий водопад, падающий в глубокую пропасть. Раньше над ней был перекинут каменный мост, но чуть больше года назад его не стало.

— Разрушение Чертова моста — не моя вина.

— Будь это в моей власти — я бы содрал с вашего Братства денег в качестве компенсации. Где теперь Дерфельд найдет таких мастеров? Они уже сотни лет в могиле, а нынешние больше года пытаются сделать хоть что-то и вообще ничего не могут.

Здесь он прав. Строители продвинулись ненамного. Готовы были лишь две секции, да и то сделанные из бревен и досок. О каменном мосте можно забыть — на этот раз мастера не желали идти по стопам своих предков и заключать сделок с демонами.

— В общем, я решительно протестую, чтобы стражи находились в моем городе!

— Будьте добрее, милейший! — укорил бургомистра Проповедник. — Послезавтра уже сочельник, а за ним и Рождество. Нельзя быть таким грубым в столь светлые праздники.

Бургомистр неодобрительно покачал головой, в которую любовник его жены всадил тяжеленную пулю:

— Не надо проповедей. Я забочусь о городе.

— Я уеду, как только разберусь с делами. Представитель Ордена сейчас в Дерфельде?

Но душа раздраженно махнула рукой и отвернулась, не желая помогать. А Проповедник задумчиво предположил:

— Может, его за дело пристрелили?

— Перестань, — одернул я. — Видишь, у человека проблемы?

— Мост это не проблема, Людвиг. Проблема — это Пугало.

Скала, возвышавшаяся над объездной дорогой, привлекла внимание одушевленного. Он забрался по едва видимым уступам наверх и теперь выводил серпом по камню огромное неприличное слово. Надо думать, что вскоре надпись станет местной достопримечательностью.

— Как только молния не поражает этого богохульника? — Проповедник задал вопрос небу, но было видно, что старикан веселится от души, представляя, как будет стенать покойный бургомистр, когда соизволит поднять голову.

Я поправил лямку рюкзака и зашагал по горному серпантину к городу.

Снега в горах было мало, шел я легко, несмотря на холодный ветер, то и дело играющий с енотовым хвостом на моей шапке. Погода на этот раз была мрачной, и горная цепь, которую я видел в прошлый свой приезд сюда, оказалась скрыта облаками. Зато город лежал как на ладони — приземистые дома из серого камня со скошенными крышами, ратуша, заброшенный замок на скале, кладбище на речном берегу и большой монастырь с высокой звонницей.

— Не думал, что вернусь сюда. — Проповедник смотрел на Дерфельд с некоторой опаской.

— Да ладно. Было весело, — беспечно сказал я.

— Если не вспоминать, что без помощи отца Марта и брата Курвуса с тебя и Львенка содрал бы кожу тот адский ублюдок, конечно, весело, — ядовито изрек он. — Я вообще мало понимаю, что ты собираешься делать.

— Поговорю с Франческой, если она все еще продолжает работать в этом регионе.

— Смешно. Как ты себе это представляешь, Людвиг? Придешь и спросишь: а скажи-ка, любезная законница, не ты ли велела тому цыгану совершить все эти богомерзкие чудовищные убийства и дала темный кинжал, чтобы насолить Братству?

— Что-то в этом роде.

— А если она откажется отвечать?

— Хм… — Вот и все, что я счел нужным произнести.

— Как многозначительно. Ты не инквизитор, чтобы вытянуть из нее правду. И не твоя ведьма, чтобы развязать законнице язык волшебством. Тебе стоило взять Гертруду с собой.

— Я приложу все возможные усилия для того, чтобы Гера как можно меньше касалась этого дела.

— Не желаешь, чтобы она запачкалась?

— Не желаю, чтобы она умерла. История смердит, как открытая могила. И какие мухи слетятся на запах — большой вопрос. Я не хочу ее впутывать и очень рад, что сейчас она с Эриком на половине пути к Арденау.

Он подумал над этим, слушая колокольный звон, раздающийся в монастыре:

— Мне кажется, Франческа просто случайно попала во все это.

Я надвинул шапку пониже, так как ветер разгулялся не на шутку, и сказал со скрытой насмешкой:

— Тебе всегда она нравилась.

— Ну, она красивая. И в карты хорошо играет, — не смутился он. — И помогла вам на Чертовом мосту.

— Я не буду совершать поспешных действий, если это тебя беспокоит.

— Просто не хочу разочаровываться в людях. Ты не думал, что отец Март…

— Мне соврал и направил по ложному следу, — закончил я за него, достигая долины и выбираясь на тракт. До города оставалось не больше сотни шагов. — Думал. Хотя и не вижу особой причины врать.

— Вообще не понимаю, почему инквизиция внезапно дает тебе заниматься тем, что должны делать они, — проворчал он, отчаянно натирая тыльной стороной ладони окровавленную щеку.

— Они? — переспросил я и обернулся. Быстрой походкой нас нагоняло долговязое Пугало. — Их работа ловить ведьм, еретиков и бороться с нечистью. Кинжалы представляют интерес для ди Травинно, но не для отца Марта. Церковь не всегда выступает единым фронтом. У нее есть внутренние разногласия.

— Но это может быть и не тем, чего ты ожидаешь?

— В смысле, подставой? Или отец Март с моей помощью хочет насолить Ордену? Или кардиналам в Риапано? Или еще что-то? Не знаю, друг Проповедник. Я поговорю с Франческой, а там уже решу. Но хорошо было бы, если бы она сказала мне, что получила кинжал от темного кузнеца, а также назвала его имя и адрес. Тогда я закончу с этим делом до весны.

— И наконец-то поедешь в Арденау, где вы с Гертрудой, точно два милых голубка, встанете перед алтарем, а потом будете жить долго и счастливо. — Он хихикнул, покосившись на невозмутимое Пугало. — Наша безумная семейка воссоединится. Страж, ведьма, мертвый сельский священник и это чудо-юдо с серпом. Я даже соглашусь провести церемонию, если ты не против.

— Ты слишком торопишь события, — сдержанно ответил я, пропуская груженную углем телегу.

Он понял, что достать меня не получится, и, поглядев на пасмурное небо, предупредил:

— Пойду погуляю по городу. Гляну, чего здесь без меня изменилось.

Он свернул в Пекарский переулок, и до постоялого двора «Скользкий лед», где я уже останавливался, мы со страшилой шли в полном молчании. Пока я оплачивал комнату, одушевленный побродил по знакомому залу, наступил на хвост кошке и, вполне довольный собой, начал примеряться к огромной винной бочке, а точнее, к ее пробке, намереваясь затопить весь зал. Сегодня у старины Пугала было до крайности игривое настроение, и я стал опасаться, что к вечеру он разойдется до такой степени, что подожжет город.

Забросив вещи в комнату, я сразу же поспешил к городской ратуше, по пути прихватив одушевленного, так как решил не оставлять его без присмотра, пока это возможно. Он неохотно потащился следом за мной, на ходу срезав петли входной двери. Та каким-то чудом осталась висеть, но явно ненадолго. Ровно на столько, сколько мне требовалось для того, чтобы отойти на безопасное расстояние и остаться вне подозрений.

— Ты словно стихийное бедствие. Уймись.

Униматься оно не очень-то и желало. Поэтому подставило подножку прохожему, судя по виду — купцу. Тот упал, выругался, посмотрел по сторонам, разумеется, рядом с собой никого не увидел. Я свернул в переулочек между домами, дождался Пугала и внимательно осмотрел его.

Вокруг его шляпы витала легкая дымка, столь прозрачная, что заметить ее можно было, лишь если проявить внимательность и знать, что искать.

— Все ясно. Не удивлен, что ты это подцепило.

Порой к темным одушевленным липнет всякая дрянь. Например, отголоски дыхания демона, убитого год назад. Повредить оно не может, сильно изменить характер — тоже, но действовать так же, как некоторые наркотики на людей, — это пожалуйста. Вот почему мой спутник столь бодр и весел.

Для меня эта штука была вполне материальна, так что я стянул ее со шляпы страшилы, прежде чем тот успел возразить. Бросил студенистый туман на землю и пробил кинжалом, наблюдая за тем, как дрянь шипит и тает.

Пугало выглядело несколько озадаченным, точно пытаясь понять, что это оно за последний час тут устроило.

— Это даже хорошо, что его подцепило ты. Окажись оно на человеке, со временем город ждали бы серьезные проблемы.

Страшила задумчиво кивнул и почесал в затылке.

Я же пробормотал себе под нос:

— Немыслимо. Отголоски силы крупного демона вызвали у него лишь желание пошалить. Какое же, к черту, у него должно быть сопротивление, раз оно не бросилось кромсать всех серпом?

Не знаю, услышало ли меня Пугало, но всю дорогу до ратуши вело себя смирно, как ягненок.

Еще в прошлый раз я успел изучить местные порядки и помнил, что застать в ратуше кого-то из городской управы во вторую половину дня довольно проблематично. Так и случилось. Бургомистр (живой бургомистр) отсутствовал, а мой знакомый — мертвый — крутился на площади, делая вид, что меня тут нет.

По счастью, охранники, разглядев кинжал, решили не препятствовать моей встрече с вице-примаром.[25]

Тот принял меня в архиве, разбирая пропылившиеся свитки. Человечек с суетливыми движениями и острым кадыком то и дело чихал и тер покрасневшие глаза. Через его грудь была переброшена бархатная лента с золотым вензелем Дерфельда.

— Пытаюсь найти смету на реконструкцию рынка, — разоткровенничался он. — При прошлом бургомистре делали, а теперь я не понимаю, сколько средств было выделено и сколько осталось. Право, ничем не могу вам помочь, достопочтимый. Все дела со стражами проходят через моего начальника, и бумаги у него в кабинете. Я дорожу своим жалованьем, чтобы входить туда без разрешения.

— Бургомистр у себя дома?

— К сожалению, нет. Он отлучился по делам в Котерн и вернется не раньше чем к концу недели. Но я думаю, что к середине следующей.

— Я не могу ради бумажек ждать так долго. Давайте я помогу вам со сметой, а вы мне — с грамотой для Братства.

Кроме дел с Франческой я не мог забывать и о своих обычных обязанностях — проверке города на наличие темных душ и получение расписки от городской администрации в том, что она подтверждает, что я здесь был и ежегодный налог на счета моей организации будет перечислен.

Мое предложение удивило вице-примара. Он шмыгнул носом и заметил:

— Архив большой, достопочтимый. Даже вдвоем мы можем искать эту бумагу несколько недель. Как вы собираетесь мне помочь?

— Спрошу бургомистра.

— Но он же уехал.

— Я спрошу прежнего.

Повисло озадаченное молчание, и, если бы была не зима, а лето, я мог бы услышать, как в коридоре, за закрытыми дверьми, пролетела муха.

Человек дернул кадыком:

— Вы имеете в виду покойного бургомистра? — шепотом спросил он.

— Совершенно верно. Он до сих пор пытается приглядывать за вашим чудесным городом и не спешит в рай. Буквально десять минут назад я видел его перед ратушей.

— Жуть какая, — перекрестился вице-примар, но не было заметно, что он испуган. — Впрочем, я уже готов заключить сделку даже с чертом, лишь бы избавиться от проклятущего насморка из-за этой пыли. Хорошо. Я проведу вас в кабинет, если вы поможете мне с бумагой.

Я, посмеиваясь, вышел и застал душу на том же самом месте.

— Ничего не знаю! Ничем помочь не могу! — Он отвернулся и хотел уйти, но я сказал:

— Ваша помощь требуется городу.

— Что? — Ему показалось, он ослышался. — Вы серьезно?

— Совершенно. Вице-примар ищет смету на реконструкцию рынка. Какие-то серьезные расхождения в бухгалтерских книгах.

— Так что же вы раньше молчали?! — подскочил бургомистр и едва ли не волоком потащил меня к архиву, торжествующе вопя на всю улицу: — Ведь я говорил! Говорил, что они не справятся без меня, а?!

Он просто сиял от восторга и забегал по архиву, напевая какую-то тарабарщину.

— Он здесь? — Вице-примар старался смотреть только перед собой, чтобы, не дай бог, не увидеть ничего лишнего.

— Бояться нечего.

— Это вы так считаете, достопочтимый.

Между тем душа нашла нужный стеллаж:

— Это здесь. Вторая секция сверху. Ищите пенал из кожи синего цвета. Там требуемые бумаги. Быть может, нужна отчетность секретаря о последнем летнем собрании того года, или документы о сотрудничестве с гильдией оружейников, или акт дарения земли под кладбище для братьев-молчальников?

— Нет. Только это, — сказал я, подвинув лестницу.

— Ну и зря!

Отодвинув в сторону кипу пыльной бумаги, прошитой красной бечевкой, я нашел пенал, сунул его под мышку и начал спускаться. Бургомистр уже исчез, а вице-примар ждал меня там же, где я его оставил.

— Он ушел.

— И чего ему в рай не идется? Всю жизнь работал, пора бы уже отдохнуть. Это оно?

— По его словам, да.

Вице-примар вскрыл пенал, вытащил из него свиток и посветлел лицом:

— Слава богу. Я избавлен от дальнейших мучений. И все благодаря вам, страж. Идемте.

В кабинете бургомистра человек распахнул большой книжный шкаф и извлек толстую папку. Затем достал из кармана сюртука пенсне в тонкой оправе, водрузил его на нос.

— Ну-с, посмотрим.

Он начал перелистывать страницы, неспешно водя по ним пальцем и шевеля губами.

— Хм… Город уже отчитался за текущий период, достопочтимый. Вот надлежащая бумага. Желаете убедиться?

Я посмотрел на лист с печатями и подписями.

— Оформлена четыре дня назад, — пробормотал я.

— Как раз в день отъезда бургомистра. Поэтому я и не знал об этом, иначе сказал бы вам раньше. Как видно, другой страж выполнил вашу работу.

Такое порой случалось — какой-то страж оказался поблизости, так что я ничуть не расстроился. Одним делом меньше.

— Значит, меня больше ничто не держит в Дерфельде. Полагаю, мой коллега уже проверил город на темные души. Последний вопрос, и больше я не стану вас беспокоить. Где мне найти представителя Ордена Праведности?

— Вам для отчета?

Франческа мне была нужна не для того, чтобы отчитываться, но я кивнул, чтобы больше ничего не объяснять.

— Дом рядом с пивоварней «Фалькен Брёу». Не ошибетесь.

Я поблагодарил и попрощался. С делами Братства покончено. Теперь можно заняться тем, ради чего я сюда приехал.


— Ты бесишься, потому что все сорвалось, — заявил Проповедник, блаженствующий на моей кровати.

— Я недоволен потому, что снова в тупике. С конца лета я потратил очень много сил, чтобы выйти на табор, затем на осведомителя, потом к Франческе. И вот эта ниточка оборвана, и я пока не решил, что мне делать.

Все сложилось не слишком хорошо. Франчески в Дерфельде не было. Законница, как назло, уехала примерно в то же время, что и бургомистр, и никто не знал, куда она направилась и когда вернется. Кто-то говорил, что ее вызвали в Дискульте, кто-то — что все дело в страже. Одни считали, что он соблазнил ее и увез как свою жену. Другие — что он обманул девушку, и теперь та гонится за ним, ища мести.

Все, кого мне удалось опросить, показывали в совершенно противоположных направлениях и говорили абсолютно разные вещи, что ничуть не облегчало мне жизнь.

Если законница действительно уехала куда-то далеко, то ждать ее в Дерфельде не имело смысла. Так можно было просидеть и до следующей зимы.

— Как говорится в Библии…

— Только не сейчас! — перебил я его, устало садясь на стул. — Избавь меня от высокопарных цитат.

— Хочешь, чтобы я вообще замолчал? — Он приподнял голову с подушки.

— А ты на такое способен?

— Представь себе, да. Но если это случится, то ты не узнаешь, где искать нашу милую черноволосую прелестницу.

Вид у него был очень и очень довольный.

— Ты знаешь то, чего не знаю я?

— Ха! Не только я. Но еще и Пугало. Но оно не будет разговаривать с тобой, как ни проси. А теперь и я помолчу.

Он скорчил мстительную рожу.

— Ждешь, чтобы я стал тебя упрашивать?

— Было бы очень неплохо. Не зря же я ради тебя старался! — Он не мог упустить такого случая.

— Хорошо. Умоляю, поведай: что тебе известно?

По лицу Проповедника расползлась улыбка.

— Будь я более злым, потребовал бы, чтобы ты это произнес стоя на коленях, но Господь говорит, чтобы мы не были жестоки. Когда ты ушел, хозяйка комнат разговорилась с соседкой. А мы с другом Пугалом крутились неподалеку. Франческа уехала в Виллахбур. Там возле старых выработок творится какая-то чертовщина.

— А она здесь при чем? Это дело для каликвецев и инквизиции.

— Почем мне знать? Эй, ты куда?!

— В Виллахбур. До него всего полтора часа. Успею до темноты.

Проповедник, театрально застонав, сел на кровати.

— А если эти бабы просто болтали и ее там не будет?

— Всяко лучше, чем ждать здесь.

— Дилижансы туда не ходят.

— Куплю лошадь. А еще лучше возьму напрокат у хозяина постоялого двора. У них есть такая услуга.

— Лучше бы я помолчал до завтрашнего утра, — недовольно отозвался Проповедник. — Опять куда-то тащиться.

— Оставайся здесь. Комнату я все равно оплатил.

— Черта с два. — Он, кряхтя, поднялся. — Я не пропущу твой разговор с Франческой и за все сокровища рая. А ты с нами?

Пугало кивнуло. Оно никогда бы не упустило случая встретиться с законницей и напомнить ей о своем серпе.


Шум был слабым, словно шел из-под земли.

— Тебе не почудилось, — на всякий случай сказал Проповедник.

— Знаю. — Я посмотрел, как потревоженная сорока вылетела из-за деревьев, и развернул коня.

— Ты куда?

— В двухстах ярдах отсюда был поворот. И следы копыт.

— И что? Мало ли чего там происходит? Что ты, как любопытный мальчик, обращаешь внимание на каждый посторонний чих?

— Взрыв знака я ни с чем другим не спутаю. А знак — это страж.

Он был не согласен со мной:

— Может, он сам и разберется? Без помощи всеспасительного Людвига? До Виллахбура меньше десяти минут езды!

— Проповедник, вот скажи мне, сколько раз за все годы, что мы знакомы, тебе удалось меня переубедить?

— Это не значит, что я должен прекратить попытки. Я, как всегда, приберегу свое «а я говорил» на тот случай, если тебе там открутят голову.

— Держись подальше. Если страж кидается знаками, тебя могут задеть.

— Тогда лучше слушай, Людвиг! — крикнул мне в спину Проповедник. — Я буду орать «а я говорил!!» как можно громче!

Пугало добрые советы проигнорировало и свернуло в лес, решив срезав путь. Я же добрался до дороги, исчезающей среди лохматых заснеженных елей. Проехать пришлось ярдов двести, дальше начинались сплошные сугробы, поэтому тот, кто ехал передо мной, оставил своего коня здесь, привязав его к дереву.

У меня не возникло вопроса, куда идти — в снегу были видны глубокие следы. Я пошел по ним, вдыхая морозный еловый воздух и чувствуя, как урчит в животе. С самого утра я ничего не ел — постоянно отвлекали дела. Я дал себе слово исправить ситуацию, как только доберусь до ближайшего трактира.

Знаки больше не взрывались. Это могло означать все что угодно. Например, страж справился с работой. Или наоборот… влип в неприятности.

Дорога оказалась старой, основательно заросшей мелким пушистым ельником, с двух сторон от которого высились более мощные деревья. Пройдя по старой просеке, я увидел занесенные снегом полуразвалившиеся домики, амбар и еще какие-то хозяйственные постройки, определить назначение которых я не мог — настолько сильно они были разрушены.

Пугало ковыряло когтистым пальцем стену бревенчатого сруба, обдирая мох.

— Лесопилка? — спросил я у него, но то в ответ лишь покачало головой.

Впрочем, повернув за дальний сарай — ужасную развалину с выбитыми окнами и отсутствующей дверью, я понял, где оказался, сказав Провидению:

— Просто здорово.

Передо мной высился небольшой утес — всего-то высотой с двухэтажный дом. Горбатый, похожий на уродливого карлика, на спине которого, цепляясь петушиными лапами, росли две изуродованные сосны. Возле подножия зияла рваная дыра — зубастая вертикальная щель, ведущая во мрак.

Старая выработка. Скорее всего, угольная шахта. Заброшена, судя по всему, уже лет двадцать, если не все тридцать. А значит, там, в глубине, кроме затопленных штреков может быть все что угодно.

Как поступить, я решил сразу. У меня не было при себе ни фонаря, ни факела, и соваться без света под землю — увольте. Я не скирр, чтобы испытывать удовольствие от лазанья по заброшенному лабиринту, тьма знает куда ведущему.

Теперь я знал, почему взрыв знака прозвучал так приглушенно. Его использовали в штреках, а я услышал это лишь потому, что где-то поблизости от дороги находился выход вентиляционной шахты.

Темный провал внезапно изверг из себя целое облако угольной пыли, а затем выплюнул черта. Тот упал мне прямо под ноги, черный, лохматый и лишь отдаленно похожий на человека. Глянул на меня ярко-голубыми глазами и сказал:

— Отступаем, старина.

Я со времен школы в Арденау знаю прописную истину — когда Львенок говорит «отступаем», лучше его послушать. В зависимости от ситуации с помощью подобного «отступления» можно здорово сберечь деньги, конечности, а порой и собственную жизнь.

Мы, точно княжеские стрелки, за которыми скачут тяжелые наемные рейтары, взяли резвый старт и успели пробежать шагов пятнадцать, когда между нами упало нечто тяжелое. Вильгельм, точно заяц, начал петлять, и я, все так же не оглядываясь, скопировал его манеру поведения.

На этот раз что-то упало там, где я только что находился.

— Правее! — крикнул мне Львенок. — Там он нас не достанет!

Кто этот «он», мне было совершенно все равно. Попробуйте побегать по снегу в зимней одежде и с палашом на поясе. Сейчас моей главной задачей было не споткнуться. Я понял, что полностью с ней справился, когда едва не влетел в Львенка, остановившегося возле амбара. Страж уперся руками в колени, пытаясь отдышаться на холодном воздухе.

— Смотрю, ты не скучаешь! — сказал я, только сейчас понимая, что во время бегства умудрился потерять свою шапку, украшенную хвостом енота.

Я видел ее отсюда — в сорока шагах от меня и в десяти — от изрядно покрытого угольной пылью, испачканного землей сегментарного червя, неспешно уползающего обратно в шахту. Острый гребень, шипастые наросты и пасть, которой он бы с радостью нас сцапал, будь чуть подлиннее.

— Щупальце озивариса, — мрачно произнес я. — Какого же он размера?

— Лучше тебе не знать. — Львенок зачерпнул снега, сунул его в рот, сев прямо на землю. — Уф! Едва не отдал богу душу. Хорошо, что я быстро бегаю.

— Как ты умудрился кинуть в него знаком?

— Не в него. Там был полоскатель. Душу я прикончил, но, на свою беду, разбудил эту тварь.

— Тебе не кажется, что манера наших встреч начинает повторяться? В тот раз ты вылетел из амбара, теперь — из шахты.

Он хохотнул.

— Обожаю традиции, Людвиг! И снова мы встретились недалеко от Дерфельда. Ты здесь какими судьбами?

— Проездом.

— А у меня обычная инспекция. — Он снегом потер щеки, отчего те не стали светлее. — Взял у бургомистра бумагу для Братства. Теперь планирую проверить несколько городков и убраться в Арденау. Мне требуется отдых.

— В первую очередь тебе требуется ванна. — Я протянул ему руку, помогая подняться.

— А с ним что будем делать? — Щупальце озивариса уже скрылось под землей.

— Ничего. Это иное существо, а не душа. Если у тебя в седельных сумках не найдется волшебного меча или десяти бочонков пороха, мы бессильны его убить.

— Ты куда?

— За шапкой.

— А если он вылезет снова? Ты об этом подумал?

— Меня окружают сплошные Проповедники, — пробормотал я, забрал шапку и быстро вернулся. — Черт меня побери! А ты здесь откуда?!

— Да! Я тоже хотел бы это знать! — с какой-то странной ноткой в голосе произнес Львенок.

Возле амбара стояла девушка в длинном плаще с лисьей опушкой по капюшону. Прехорошенькая южанка с пушистыми ресницами, карими глазами и кудрявыми черными волосами, падающими ей на плечи. Вид у нее был немного рассерженный, а на смуглых щеках появился легкий румянец. Я надеялся, что это эффект от мороза, а не из-за того, что у нее плохое настроение.

— Ты сказал, что только посмотришь, — с обвинением в голосе обратилась она к Львенку.

— Я и посмотрел.

— Поэтому теперь выглядишь как выходец из пекла?

— Не беспокойся, Франческа. — Я просто источал миролюбие. — С нами все хорошо.

— По мне разве видно, что я беспокоюсь? — заломила она бровь. — Я законница, и в мои обязанности не входит волноваться за здоровье стражей, при жизни лезущих в подземный ад! Я не обеспокоена — я просто зла. Потому что Львенок сегодня с утра смылся из-под моего надзора, вместо того чтобы выполнять свою работу!

Вильгельм благоразумно молчал, разглядывая ладони и пытаясь отыскать в них ответы на все вопросы вселенной.

— Вроде он этим здесь и занимался.

— А должен находиться в трех лигах отсюда, в Беатенберге. Виконт Луаз вряд ли обрадуется задержке.

— Я не мог оставить темную душу, — развел руками Львенок. — Сама знаешь. Твой Орден за это по голове не гладит.

Она вздохнула, показывая, что согласна с его аргументами.

— Сегодня уже поздно куда-то ехать. Отправимся завтра утром. Людвиг, ты к нам присоединишься?

— Как у тебя со временем? — поддержал ее Львенок. — Твоя помощь будет не лишней.

— Хм… Вы, ребята, работаете вместе?

— Я лишь слежу за тем, чтобы он отправился туда, где его ждут, — быстро сказала законница. — У тебя какие-то предубеждения насчет меня?

Я усмехнулся:

— Насчет тебя у меня никаких предубеждений нет, Франческа. А вот насчет твоей организации — полно. Наши магистры очень нервно реагируют на такое внезапное сотрудничество. Но я знаю тебя и конечно же помогу.

Она благодарно кивнула, дипломатично не став комментировать мои слова.

— Введете в курс дела?

— В городе. За ужином. — Вильгельм заулыбался, увидев Пугало, появившееся за спиной девушки.

Я напрягся, зная, как одушевленный не любит законников, но тот не собирался доставать серп. Как видно, помнил, с кем играл в карты в Дерфельде.

— Чему ты радуешься? — спросила южанка, обернулась и увидела нависшее над ней чудовище. — А… это ты. Как поживаешь? Я как раз хотела спросить у Людвига, где он тебя потерял.

Пугало все так же зловеще молчало, пытаясь заставить ее нервничать. Франческа повернулась ко мне, с деланым равнодушием спросив:

— Чем ты его подманил, если оно за тобой все еще таскается?

— Своей улыбкой и обаянием.

Она фыркнула и как бы невзначай сделала шаг в сторону, чтобы оказаться от Пугала чуть дальше.

— Страж якшается с темным одушевленным. — Франческа покачала головой, отчего капюшон упал с ее пушистых волос. — До сих пор удивляюсь, почему я не доложила о тебе куда следует.

Пугало за ее спиной похлопало по серпу, тем самым отвечая на ее вопрос. Познакомились они не при самых лучших обстоятельствах, и я едва успел остановить его, уже предвкушавшего, как перережет ей горло.

— У тебя добрая душа.

— Ха! Еще не вечер, Людвиг. Ты же знаешь нас, законников. Мы всегда рады выпустить коготки, если поблизости появляется страж.

— Да уж. — Львенок потер грязную шею. — Я уже ощутил это на собственной шкуре. Давайте убираться отсюда, пока не стемнело или озиварис не прорыл под нами яму. А где мой лучший друг и самый великолепный в мире игрок в «Королевскую милость»?

— Остался у дороги. Он будет рад тебя видеть.

Я не кривил душой — Проповеднику нравится Львенок. Они любили поговорить друг с другом на отвлеченные темы, но насчет лучшего в мире игрока Вильгельм иронизировал. Никто из нас не забыл, как в последний раз старый пеликан стенал, когда проиграл тридцать восемь партий подряд. Он больше года вспоминал об этом, грозился отыграться, и теперь его звездный час, похоже, пришел.


Много позже, уже на постоялом дворе, Проповедник сказал мне:

— Франческа не кажется чудовищем.

— А должна? — Я как раз собирался спуститься поужинать. — Она нисколько не изменилась с прошлого года. Все так же мила, все так же загадочна. Эту женщину я не могу раскусить.

— Как будто Мириам или Гертруду можешь, — поддел он меня.

— Ну, я хотя бы знаю, чего от них ожидать и как не наступить им на хвосты.

— Хвосты?

— Это образное выражение, друг Проповедник.

— Хвосты крыс?

— Скорее кошек.

— Угу. Ага. Очень диких и своевольных, хе-хе. Возвращаясь к Франческе. Ну вот ты ее нашел. Когда будешь спрашивать?

— Как только появится подходящий для этого момент.

— Как ты думаешь, девица в курсе того, что вы с ведьмой учинили в герцогстве Удальн?

— Ты об Эрике? Мне все равно.

— А зря, Людвиг. Братство утерло Ордену нос. По идее, теперь законники должны рвать и метать. Франческе незачем тебе помогать.

— Посмотрим. — Я отодвинул стул. — Пугало, оставь в покое цветочный горшок.

Одушевленный занимался тем, что обрывал листики с несчастного растения.

— Нечего здесь смотреть, Людвиг. Ты должен учитывать такую возможность.

— Я учитываю, не сомневайся. В этой комнате не только сельский священник может мыслить стратегически, старина.

— Сомневаюсь в этом. Вы оба способны только глупостями заниматься.

Пугало посмотрело на старого пеликана как на ничтожество и неохотно вернуло цветочный горшок на подоконник.

Я крутанул на пальце кольцо Гертруды.

— Ты не думал о том, что история о мальчике, который решил стать стражем, не предназначена для ушей общественности? Франческа — обычный исполнитель. Такой же, как я. Главы Ордена не обязаны посвящать ее в свои дела. Как меня мало посвящают в то, что делают магистры. Информация к нам поступает скудная. Я мало знаю о тех поражениях в политике, которые есть у Братства. Уверен, Франческа примерно столько же знает о том, что происходит в Ордене.

— Хм… — Он задумался, и я оставил его наедине с его мыслями.

Львенок просил меня зайти за ним, когда я отправлюсь на ужин, так что я стукнул в его дверь, не дожидаясь ответа, распахнул ее и застыл с открытым ртом. Точнее, мы все четверо застыли: я, Пугало в коридоре, и Вильгельм с Франческой, сидящие в горячей ванне.

— Проклятье! — сказал я первое, что пришло в голову.

Законница швырнула в меня куском мыла, но не попала.

— Проваливай, Людвиг!

Я захлопнул дверь, чувствуя себя Рансэ и слыша, как она возмущается:

— У вас, стражей, в привычке заходить, не дожидаясь ответа? Я думала, ты запер дверь!

Пугало корчилось от хохота, а выглянувший из моей комнаты Проповедник с любопытством спросил:

— Что там такое?

— Тебе лучше не знать.

Он так не считал, и я его предупредил:

— Даже не смей туда соваться, если не хочешь, чтобы тебе оттяпали голову.


В зале постоялого двора людей было немного — заняты оказались всего три стола. Купцы с эмблемами младшей городской торговой гильдии, их конкуренты из Лавендуззского союза и какой-то бедный дворянчик в изгвазданной одежде, уже успевший порядком набраться.

Пугало и Проповедник устроились напротив, как и я, слушая разговоры торговцев. Те сначала обсуждали дорогу и разбойников, затем перешли на погоду и цены на лен. Купцы младшей гильдии — люди пути. Путешествие из города в город для них вопрос заработка, а не удовольствия. Они живут трактом, как какие-нибудь бродячие актеры или цыгане. И, встречаясь друг с другом, часто развозят интересные новости.

В кантоне Лальзе в воскресенье инквизиция сожгла ведьму, выморозившую церковь и убившую пятерых прихожан, досаждавших ей.

Грабителей на дорогах стало меньше — холода всех выгнали из леса, заставили искать укрытия под крышами, возле очагов, и честных путников сейчас поджидают лишь самые настоящие душегубы.

В Каварзере наконец-то начали оправляться от последствий юстирского пота. Во всяком случае, юг, куда эпидемия не успела добраться, оживает. На севере уже нет такого беззакония — наемные отряды кондотьеров, которых Папа благословил на миссию мира, железной рукой наводят порядок. В Солезино все так же много разрушенных зданий, часть районов оставлена, но зато больше никаких мертвых на улицах, и местные бароны и кавальери перестали пускать друг другу кровь, выясняя, кто из них имеет больше прав занять место покойного герцога ди Сорца. Но пока рано радоваться и ехать туда. На трактах полно одичалых людей, которые от голода, разразившегося после эпидемии, бросаются даже на вооруженных путников, желая добыть мясо. В особенности плохая ситуация на западе страны, где маленькие городки оказались предоставлены сами себе. В этот регион пока не рискуют соваться даже кондотьеры.

Цены на железную руду вновь поползли вверх, а дерево и кожа, наоборот, потеряли в стоимости два шага.[26] На трактах Шоссии наконец-то тишина да порядок. Лихие люди, все прошлое лето убивавшие путников, схвачены и наказаны. За что следует благодарить не то клириков, не то стражей, не то законников, а может, сразу всех вместе взятых. И если поднапрячься и привезти в Шоссию те специи, что были выкуплены у хагжита с проходящего корабля, то можно сорвать неплохой куш.

В Чергии, несмотря на зиму, продолжается война. Моров предан огню и мечу. Среди тех, кто был в городе во время штурма, почти нет выживших. Кого не добили раздраженные долгой осадой наемники, прикончил князь Горловиц. Он поставил целый частокол из кольев, тянущийся, как говорили знающие люди, на несколько лиг, и усадил на них жителей. А затем заставил всех дворян, кто раньше был против него, а теперь прибежал преклонить колено, устрашенных жестокой расправой над крупнейшим западным городом страны, проехать мимо всех этих мертвых, чтобы любая мысль о мятеже выветрилась из благородных голов.

— Ему есть о чем беспокоиться, — негромко сказал самый старший из купцов. — Этого князя… как его… Жиротинца так, и не нашли. Как и его жену и ребенка. Говорят, он смог сбежать.

— А другие считают, что он умер во время пожара.

— Пока нет трупа, Михаил, нет князю и спокойствия.

С человеком, на плечах которого была цепь городского совета, негромко спорил кряжистый мужик в одежде мастерового:

— Ты должен с ним поговорить! Он твой кузен!

— Кузен, но в первую очередь священник и не будет слушать меня. Не в сочельник. Давай вернемся к этому разговору после Рождества.

Здоровяк скрипнул зубами:

— Он нанял для ремонта церкви не моих ребят, а каких-то проходимцев! И те сделали все из рук вон плохо. А крест? Пожалели клепок и закрепили его на сосновом клине! Сосна, Вальзеф! Один удар, и он упадет на головы прихожан!

— Никто не спорит, что нужен ремонт, — примиряюще ответил собеседник. — Но ты ведь понимаешь, какой он…

В этот момент в зал спустился Львенок, и я перестал прислушиваться к разговору.

Он подозвал служанку, взял пиво.

— Стражи у нас еще никогда не останавливались.

Она была не прочь поговорить, но хозяин заведения окликнул ее, заставляя пошевеливаться.

Львенок кашлянул, не зная с чего начать.

— Давай я упрощу тебе задачу. Тебе совершенно ничего не надо мне объяснять.

— Магистры…

— За кого ты меня принимаешь? Они ничего не узнают, — ровным тоном ответил я.

Он с видимым облегчением кивнул:

— Они могут оценить случившееся немного… неадекватно.

Это мягко сказано. Отношения стража и законницы — врага из лагеря конкурентов. Уверен, что в Арденау многих бы удар хватил, если бы они увидели то, что увидел я. Там властвует серьезная паранойя, и руководители Братства могут счесть случившееся не просто предательством, а самым настоящим заговором.

— Всегда можно заявить, что девица поскользнулась и оказалась в твоей ванне случайно, — со знанием дела посоветовал Проповедник.

— Я ему ничего не говорил! — поднял я руки.

Мой вечный спутник радостно хихикнул. Он все-таки не удержался и сунул свой нос куда не следует.

— Старый извращенец, — без всякой злобы сказал ему Львенок.

— Я сразу же ушел. И давно вы вместе?

— С событий в Дерфельде.

Проповедник прочистил горло.

— Больше года уже, выходит. И кто знает?

— Кроме вас — никто. Надеюсь, так и будет.

— Клянусь Господом! — торжественно сказал тот. — Трепло в нашей компании это Пугало. Я тебя поздравляю. Ты смог уделать даже Людвига.

— В смысле? — не понял тот.

— Один сделал предложение ведьме, другой проводит время с законницей. Последняя, на мой взгляд, куда опаснее.

— Сделал предложение? — Львенок обратил на меня несколько удивленный взгляд.

— Ну, и кто после этого трепло в нашей компании? — мрачно спросил я у Проповедника, который теперь точно воды в рот набрал.

— Слушай, старик. Я тебя… вас поздравляю! — горячо сказал Вильгельм.

— Спасибо. Но пока еще не с чем. — И, чтобы сменить тему, я сказал: — Гляжу, твои волосы отрастают. Означает ли это, что болотная ведьма больше не держит на тебя зла?

— Мы решили остаться просто друзьями. Я привез ей конфет из Ветеции и попросил прощения, так что она сняла заклятие.

— Замечательно.

— Я усвоил урок, — ухмыльнулся он. — Во-первых, не надо связываться с ревнивыми ведьмами. Во-вторых, всегда не лишне извиниться.

— Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться.[27] Покаяние — хорошая добродетель.

— Проповедник, ты вечно не к месту со своими цитатами, — рассмеялся Львенок. — Лучше скажи мне, когда ты собираешься отправиться туда, где тебя давно ждут?

— Вы словно сговорились, — недовольно ответил тот. — Все хотят от меня избавиться. Я отправлюсь в рай, когда совершу что-то достойное и полезное в этой жизни. Хотя, наверное, нельзя так говорить, раз я уже не живу?

— Так, я, кажется, поторопился со своими вопросами. Забыл, как ты умеешь впадать в мрачную меланхолию. Что у тебя нового в работе, Людвиг? Где пропадал всю осень? Слышал от наших о твоих приключениях в Шоссии. Вы с Мириам собрали большую жатву.

— Да уж… — начал было Проповедник, но я пнул его под столом, и он заткнулся.

Еще не хватало, чтобы он рассказал о темных кинжалах.

— Осенью? Суетные месяцы получились. Большую часть времени провел в пути. Был в Чергии, под Моровом. Видел там Павла с его учениками. Еще нашел Ганса.

Львенок кивнул, и я отметил:

— Вижу, ты не удивлен.

— Получил письмо из Братства. О таких вещах информируют всех стражей. Ты же знаешь.

Я в Арденау никаких отчетов не посылал, значит, это сделала Гера.

— Жаль, что все кончилось для него так. — Львенок, хмурясь, допил пиво.

Я не хотел, чтобы он расспрашивал, что я знаю о смерти, так что спросил:

— Ну, а у тебя как дела?

— Да все как обычно. Чуть работы, чуть приключений. Я прибыл сюда всего-то пару дней назад. Двигался по Лихтинскому тракту, с юга. Франческа рассказала, что в летнем доме виконта Луаза случилось нечто странное. Она подозревает темную душу и попросила помочь.

— В Беатенберге?

— Угу. Он не любит свой замок, поэтому живет в этом городке большую часть зимы. Ты с нами?

— Почему бы и нет? Мне все равно по пути.

— Давно не работали вместе. — Он хлопнул меня по плечу.

— Ты предпочитаешь юг, я — север.

— Поэтому и пересекаемся не часто. Проповедник, ты ведь хотел отыграться?

— Жду не дождусь.

— Тогда я быстро схожу к бургомистру, возьму бумаги, и мы засядем на всю ночь с хорошей бутылкой вина.

— Кое-кто пить не может, — пробурчал тот.

— К бургомистру? — удивился я. — Девять вечера, ратуша уже давно закрыта.

— Что с того? — беспечно пожал плечами страж. — Завалюсь к нему домой. Увидимся через час.

Он ушел, а я сказал Проповеднику:

— Ты чуть не проболтался. Давай я напомню тебе — не надо каждому говорить о темных клинках. Это может быть опасно.

— Извини. — Он принял упрек с покорностью осужденного на смерть. — Я знаю, что это опасно, но ты не думаешь, что стражи должны знать, что кто-то охотится на них и забирает кинжалы? Это могло бы спасти чью-то жизнь.

— Они и так это знают, после того как я погостил у маркграфа Валентина. К тому же еще в августе Братство разослало нам предупреждения. Все в курсе.

— Кроме меня, — обиделся старый пеликан.

Он почти сел на своего любимого конька — дуться из-за пустяка, поэтому я решил отвлечь его вопросом.

— …Значит, ты уйдешь после того, как совершишь нечто достойное и полезное? — повторил я его недавние слова.

Он мрачно смотрел на столешницу и дергал губами. Пугало, заметив такое поведение, заинтересованно подалось вперед.

— Какая разница, Людвиг? Даже если это и так. — Проповедник сказал не то, что я ожидал. — Тебе не все равно?

— Ты мой друг, и мне не все равно.

Он снова замолчал, затем вздохнул, набираясь смелости.

— Помнишь, как мы познакомились?

— Прекрасно помню. В один не чудесный летний день, когда я увидел дым и оказался в разоренной наемниками деревушке. Я нашел тебя на пороге сгоревшей церкви.

— Наемники Александра-Августа. Они пришли к нам утром. Из-за того, что в церкви была икона в серебряном окладе. И подсвечники. И утварь. В нашей деревне эти вещи хранились больше ста лет, и я еще мальчишкой их начищал. Солдаты хотели забрать все, а я не пустил их и этим разозлил.

Я смекнул, куда он клонит:

— Только не говори, что считаешь, будто, если бы отдал им все без сопротивления, они бы не учинили бойню.

— В том-то и беда, Людвиг. Я не знаю, — с тоской произнес он. — Быть может, они бы удовлетворились грабежом и прошли мимо, оставив нас в покое. Я был упрям и считал, что Господь должен защитить свой дом, но он, как видно, в это время был занят куда более важными делами, чем спасение каких-то селян. — Проповедник горько усмехнулся.

— Ты не виноват в смертях других.

— Возможно, ты и прав, но я не попрошу у тебя об услуге, которую стражи порой оказывают таким, как я, пока не буду уверен, что искупил свою вину.

— Их гибель — не твоя вина, — повторил я. — Те, кто умер в тот день, давно уже на небесах.

— Я рад, если это так, но мне не место в раю. Там я буду думать о том, что случилось, гораздо больше, чем здесь. Всем требуется искупление, Людвиг. Даже таким, как я. — Он встал. — Передай Вильгельму, что мне расхотелось сегодня играть в карты.

— Куда ты?

— В церковь.

Пугало было собралось увязаться за ним, но я покачал головой:

— Не стоит. Пусть побудет один.

Львенок должен был скоро вернуться, а у меня оставалось незаконченное дело. Так что я поднялся и постучал в его комнату, надеясь застать там Франческу.

— Кто?

— Людвиг.

Она открыла, пропустив меня. Ее волосы были мокрыми, и девушка сушила их полотенцем. Ванна с остывшей водой все еще стояла здесь — слуги не успели ее вынести. Огонь в кованом очаге горел ярко, даруя тепло.

— Нам надо поговорить.

Законница посмотрела на меня с плохо скрываемым раздражением:

— Тебе не кажется, что ты лезешь в дела, которые тебя не касаются?

— Если ты думаешь, что мне есть дело до тебя и Львенка, то ошибаешься. — Я старался сохранять дружелюбный тон. — У меня много своей головной боли, так что с вашей я предпочитаю не связываться, особенно если меня не просят.

— Хм… — опешила она, на секунду потеряв весь боевой настрой. — Тогда я вообще ничего не понимаю. Я считала, ты станешь убеждать меня, что стражу с законницей нельзя быть вместе. Для чего же ты здесь? Дело в моей работе? У тебя неприятности и нужна моя помощь? Я не такая уж серьезная фигура, чтобы прикрыть тебя от остального Ордена, но сделаю все, что в моих силах.

— Ты вновь ошибаешься. Все дело в кинжале. Он похож на мой, но камень в нем черный, как ночь, в которой прячутся призраки.

Ее лицо осталось совершенно спокойным, и она, сев на стул, продолжила заниматься мокрыми волосами.

— Очень красиво описал.

— Ты не отрицаешь, что видела подобный кинжал?

— Но и не подтверждаю, Людвиг. Порой в молчании куда больше толка, чем в словах. Давай я послушаю тебя и решу, о чем стоит говорить, а где лучше промолчать. Что не так с этим ножиком?

— Он попал ко мне в руки прошлым летом. А до этого был у тебя. Какое-то время.

Ее ресницы едва заметно дрогнули:

— Кто это сказал?

— Инквизиция.

Наконец-то ее спокойствие дало трещину, и она посмотрела на меня с ужасом:

— Во что ты пытаешься меня впутать, страж?!

— Скорее наоборот — я пытаюсь выпутать, раз уж Львенка волнует твоя судьба. Поэтому и задаю вопросы. Послушай, Франческа. Я хочу считать тебя своим другом и не желаю никаких неприятностей. А из-за этого кинжала они витают вокруг и рано или поздно принесут беду.

— Я тоже хочу считать тебя другом, Людвиг, — ровно произнесла она. — Чем так опасен кинжал?

— Не могу сказать.

Франческа потрясенно подняла брови и с издевкой бросила:

— Просто великолепно! Ты требуешь от меня откровенности, но сам не готов ничего говорить.

— Тебе не стоит знать того, чего ты не знаешь. Это опасно.

— Опасно? Для кого? Тебя, Братства, людей или всего мира?

Я усмехнулся:

— Ты удивительно точно смогла ответить на собственные вопросы.

Ее глаза похолодели пуще прежнего:

— Извини, Людвиг. Я ничем не могу помочь.

— Ладно.

И снова я ее удивил.

— Ладно? Ты не будешь настаивать?

— Зачем? Я хотел поговорить по-хорошему. Ты этого не желаешь. Конечно, можно пригласить старину Пугало, чтобы он прижал тебя к стенке и показал свой любимый серп, но я не хочу огорчать Львенка. Сейчас о том, что ты связана с кинжалом, из стражей знаю только я. Вскоре в курсе будут и магистры.

— Не надо угроз.

— Это не угроза, Франческа, а факт. Я обязан доложить в Арденау о случившемся. А дальше — не моя забота, раз ты решила проявить упрямство и не хочешь мне помочь. Выкручивайся самостоятельно.

— Орден меня защитит.

— Рад слышать. Просто мне казалось, что ты замешана в этой истории случайно, но раз тебе есть что скрывать — значит, я ошибался. Больше не буду доставать тебя расспросами.

Я ушел прежде, чем она успела ответить.

Пугало в одиночестве раскладывало карты на столе в моей комнате. На меня оно посмотрело с жалостью, точно на умалишенного.

— А чего ты ожидало? — Я зажег свечи. — Что я, как терьер, буду трясти ее, точно крысу? Пока у нее голова не отвалится?

Одушевленный показал, что подобный вариант был бы куда лучше и он бы с радостью посмотрел на такое развитие событий.

— Ты забываешь, что люди с оторванной головой не умеют говорить.

Пожатие плеч. Мол, она тебе и так ничего не рассказала.

— Еще не вечер.

Пугало не успело жестами выразить сомнение в моих словах, так как в дверь решительно постучали. Я с усмешкой посмотрел на одушевленного и впустил в комнату Франческу.

— Ладно, — сказала она. — Твоя взяла, Людвиг. Мне не нужна лишняя головная боль, и я отвечу на вопросы. Но обещай мне, что Орден ничего не узнает.

— Что-то новое. Орден? Не Братство?

Франческа устало вздохнула:

— Неужели ты думаешь, что я здесь потому, что боюсь твоих угроз? Мне все равно, что сделают магистры или кем ты там пугал. Но не все равно, если узнают мои начальники. Их гнев куда страшнее.

— Почему Орден должен быть не в восторге от того, что случилось?

— Потому что я помогла стражу. Можно сказать, вытащила его из неприятностей, которыми бы воспользовался Орден для политической игры. У них бы появились серьезные козыри на руках, если бы они поймали одного из вас со странным кинжалом.

— У меня в голове тысяча вопросов.

— Дай мне слово, Людвиг, что ты, как сможешь, оградишь меня от последствий того, что я сделала.

— Если ты невиновна в смерти стража — я даю тебе слово. Братство ничего не узнает о тебе. Но инквизиция, как ты помнишь, в курсе. И не факт, что они не сообщат в Орден.

Я действительно не знал, куда эта информация отправится от отца Марта. И направится ли.

— Я услышала тебя. Думаю, если бы Псы Господни хотели что-то сделать, они бы уже это сделали. Я найду способ, как себя обезопасить, раз уж эта история выползла на свет.

Она не выглядела испуганной или встревоженной. Скорее сосредоточенной на проблеме, свалившейся ей на голову. Оценивающе посмотрев на меня и что-то решив для себя, девушка начала рассказывать:

— Это случилось пару лет назад в Барбурге. Ночью какие-то мордовороты напали на девушку. Обычно я в такие дела не вмешиваюсь, но в тот раз, видно, дьявол меня заставил. Ты же знаешь, я при себе всегда ношу какой-нибудь фокус. Вот и швырнула в куча-малу склянку с перцовым огнем. Девчонке крепко досталось — дважды успели ударить ножом. Мне пришлось сильно постараться, чтобы дотащить ее до комнаты и найти лекаря в два часа ночи. Впрочем, я довольно быстро пожалела о своей доброте, потому что поняла, что спасла стража.

— При ней был кинжал?

— Да.

— Как ее звали?

— Не знаю. Она была без сознания и в горячке. Я ушла прежде, чем страж пришла в себя.

— Но описать-то ты ее сможешь?

— Легко. Она невысокая, хрупкая, короткие черные волосы. Цвет глаз не видела, но на левой руке отсутствуют средний и безымянный пальцы. Точнее, по две первые фаланги. Ты знаешь ее.

Она не спрашивала. Утверждала, так как я не смог справиться со своим лицом.

— Знаю, — не стал отрицать я.

— Тогда не говори мне. Я совсем не хочу влезать в выгребную яму еще глубже. Ею занялся лекарь. Я оплатила его работу на неделю вперед, как и помощь аптекаря и сиделки. И комнату тоже, чтобы твою знакомую не вышвырнули на улицу. Мне следовало уезжать, я не могла оставаться и ждать, когда страж придет в себя. Но перед уходом я проявила любопытство и порылась в ее сумке. Там я нашла второй кинжал.

В животе у меня разлился холод, и пришлось вдохнуть воздух полной грудью, прежде чем задать вопрос, на который я уже знал ответ:

— Тот самый, о котором мы недавно говорили? С черным камнем вместо сапфира?

— Да.

— Ты украла его?

Франческа поморщилась:

— Скорее забрала в качестве компенсации за свои добрые дела. Если серьезно, Людвиг, взгляни на это с моей стороны. Я обнаруживаю в сумке стража дополнительный клинок, очень похожий на оружие Братства, пускай и с некоторыми отличиями. Он был странным, каким-то новоделом, и я решила разобраться, проверить его. Я поступила не так уж и плохо. Будь на моем месте другой законник — он бы уже оформлял бумаги в ратуше на арест стража, использующего подозрительное оружие. Так что, забрав его, я спасла твою коллегу от массы неприятностей.

— И, надо думать, разочаровала Орден. Что случилось потом?

Франческа покосилась на Пугало, занявшегося игральными картами.

— Я пыталась изучить кинжал, но от него были сплошные неприятности.

— Какие?

Девушка нахмурилась:

— Так сразу и не объяснишь. Сильная головная боль, тошнота. Вначале я списала это на совпадение, но когда продолжила попытки разобраться — случилось то же самое. К тому же стали происходить вещи… Не знаю, как это описать. Честно. Не знаю.

— А ты попробуй.

— С ним все стало хуже, чем было до него. Мелкие проблемы, неудачи. Я не слишком-то суеверна, но начала верить в сглаз. И, похоже, стала чувствовать клинок. Я знаю, что у стражей есть определенная связь с их кинжалами, она замешана на крови, которую привозят кузнецу, и тот вливает в металл во время ковки. С этим оружием было нечто похожее, когда я начинала слишком часто думать о нем.

— Какие-то необычные ощущения?

Она посмотрела мне в глаза:

— Очень хотелось использовать его. В кого-нибудь воткнуть.

— Понимаю.

Кинжал именно для этого и был приспособлен — чтобы им убивали людей и тем самым создавали темные души.

— Ни черта ты не понимаешь. Это как наваждение.

— Ты разобралась с ним?

— Нет. Одно могу сказать точно — он выкован не для стража и не предназначен для уничтожения душ. Я пыталась заглянуть поглубже в слои ковки, но меня вывернуло наизнанку. И я решила его уничтожить.

— Но не сделала этого.

— Не смогла. Я всего лишь рядовой исполнитель. Возможно, кто-то из более опытных коллег справился бы. Но не я. Эта штука оказалась тверже алмаза, и ее не получилось расколоть, как другие клинки Братства. Я довольно скоро начала жалеть, что не оставила его в сумке стража.

— Почему ты его просто не выбросила?

— В моих краях говорят, что любопытство кошки гораздо сильнее, чем ее чувство самосохранения. Вещь представляла собой загадку, и вот так просто избавиться от нее, бросив в придорожную канаву, у меня рука не поднялась.

Что-то не сходилось в ее словах.

— Но ты все же так и поступила.

Она молча закатала рукав кофты, показывая мне, что скрывалось под ней — белый шрам, начинающийся от тонкого запястья и заканчивающийся на плече.

— Моя попытка устроить ему глубокую проверку. Тиски лопнули, и он распорол мне руку. Это стало последней каплей. Я напрочь забыла о своем любопытстве, плюнула на осторожность и избавилась от него в тот же день.

— В Морове.

Она хмыкнула:

— Предполагалось, что меня в городе никто не знает. Я была там первый раз, по своим делам, и никому не называла ни имени, ни того, чем занимаюсь. Не могу не спросить, Людвиг, каким образом это привело ко мне?

— Ты права — до тебя никому не было дела. Но тот, кому ты продала кинжал, находился под наблюдением инквизиции. А они обычно склонны проверять всех, кто общается с подобными лицами. Один из осведомителей проследил за тобой и узнал все, что мог. Так эти сведения попали ко мне.

— Понятно, — произнесла она. — Не стоило мне связываться с цыганом.

— Как ты вообще его нашла?

— Он сам меня нашел. Я только вернулась от лекаря, который наложил мне целую кучу швов, и вливала в себя сливовицу в какой-то дыре, чтобы заглушить боль. А тут подсел цыган. Гадкий тип. Я сочла, что такой мрази как раз «пригодится» кинжал.

Да уж. Вот где ты ошиблась, Франческа. Такой человек, как Грофо, получил то, что не должно было попадать ему в руки. Не знаю — сразу ли он понял, что это, или же его кто-то надоумил, но многие хлебнули беды через край.

— Уж лучше пусть мерзкий ножик причиняет неприятности ему, а не мне, — продолжила девушка. — Цыган, когда клинок увидел, даже обо мне забыл. Я продала его за серебряную монету и ушла, прежде чем успела передумать. Надеялась, что больше про эту дрянь не услышу. Вот и все. Ты доволен?

— Вполне.

Я искал ответов, получил их, но не испытывал никакой радости. Все стало еще более странным и непонятным, чем было всего лишь несколько минут назад.

— Хорошо. Пожалуй, я рада, что мы поговорили. Завтра утром я уеду — меня ждут на праздновании в Дерфельде. Официальному лицу нельзя пропускать литургию. — Она скорчила рожицу. — Ты поможешь Львенку?

— Конечно.

— И ничего не скажешь об этом разговоре?

— Не вижу смысла.

— Спасибо, — поблагодарила она, взявшись за ручку двери, но замешкалась и спросила: — Раз ты узнал обо мне, то уверена — нашел и цыгана. Теперь он в Братстве?

— Он не станет говорить о тебе, так как умер еще летом.

— Хм… Кинжал причинил ему неприятности?

Вот уж точно. Причинил.

— Кинжал убил его.

— Не скажу, что расстроена. Надеюсь, клинок в надежном месте?

— Уничтожен.

Франческа кивнула и вышла. А я лег на кровать и уставился в темный потолок. Через стенку я слышал, как пришел Львенок, его тихий разговор с девушкой. Свеча догорела к середине ночи, но я так и не мог уснуть.

Наконец вернулся Проповедник, сел на свободный стул и задал вопрос:

— Ты говорил с ней?

— Да.

На этот раз он не стал жаловаться, что все самое интересное произошло без его участия.

— Она замешана?

— Косвенно. Но в который раз повторю — Львенка извещать об этом не стоит.

— Я нем как могила. Так откуда она его взяла?

Я посмотрел на него:

— Давай спать, Проповедник. Поговорим об этом позже.

Удивительно, но он не стал настаивать. Явно вспомнил, что не все тайны умеет держать за зубами. Ему совершенно не стоило знать, что законница украла кинжал у Кристины.

По крайней мере — сейчас.


Франческа уехала под утро, унеслась на снежных крыльях просыпающегося бурана, проскочив в тот момент, когда выходить на дорогу было еще не опасно. С рассветом, когда она уже должна была находиться в Дерфельде, вокруг постоялого двора разыгрался снежный ад.

Ветер выл, и постояльцы крестились, повторяя, что это черти беснуются перед великим праздником Рождества. За окном было белым-бело — сотни снежных мух закручивались спиралями, густыми облаками метались туда-сюда, накрывая тех, кто выходил на улицу.

Львенок, отчаянно зевая, выбрался в зал к полудню и, протирая глаза, сообщил:

— Отбой, старина. Сегодня, похоже, мы никуда не поедем. Коней бесполезно заставлять идти по такой погоде. Только замерзнем.

Он прав. Оказаться в снежном буране — приятного мало. Проще переждать, несмотря на то что виконт ждет стража уже не первый день.

— Хорошо.

— Тогда я спать. Когда еще представится такая замечательная возможность. — Он бросил последний взгляд в окно. — Надеюсь, она успела вернуться до непогоды.

— Уверен в этом.

— Проклятущие горы.

Он ушел наверх, а я остался в общем зале, где было гораздо теплее, чем в комнате. Меня никто не беспокоил, если не считать студента с лютней, предложившего сыграть в кости. Невысокий, чернявый и улыбчивый, он носил на плечах смешной цветастый плащ, больше всего похожий на лоскутное одеяло. На его куртке был нашит знак Савранского университета.

Я отверг его предложение, он ничуть не расстроился, сел в дальнем углу, занялся настройкой лютни, и через несколько минут его ловкие пальцы побежали по струнам, наполнив помещение музыкой.

— Вполне неплохо, — оценил Проповедник.

— Ему повезло, что он не на западе, — негромко сказал я. — Пост еще не кончился, и мелодию вполне могли счесть грехом. Его бы здорово поколотили.

— Каждый понимает Бога по-своему.

— Это уж точно.

Остальные застрявшие на постоялом дворе тоже слушали музыку. Сегодня в город приехали новые люди.

Двое бородатых купцов из Кантонских земель — в широкополых островерхих шляпах, длинных зеленых сюртуках и широких штанах в полоску, заправленных в сапоги. Эти сторонились всех, сидели, наклонившись друг к дружке, и что-то обсуждали, гудя, точно шмели.

Тощий паломник в плаще пилигрима, на котором был пришит неаккуратный крест, прислонив посох к стене и не поднимая глаз от чашки с водой, макал в нее черствую хлебную горбушку.

Благородная дама — молодая, привлекательная, белокожая особа с ярко-синими глазами, читала молитвенник. Двое ее охранников — совершенно одинаковые уроженцы Прогансу, сидели над картой, пытаясь понять, через сколько дней они доберутся до дома госпожи. Третий телохранитель ушел наверх, таща с собой седельные сумки.

Еще здесь торчала фермерская семья, приехавшая в «город» на праздник — большая, глазеющая на странников так, словно они были какими-то хагжитами или волшебными выходцами из Темнолесья. Возле стойки, выточенной из светлого дуба, восседал высокий господин. Я не видел его лица, зато прекрасно рассмотрел два длинных кинжала за широким потертым поясом и тяжелую шпагу. Этот мог быть кем угодно: солдатом, наемником, мастером фехтования или же просто опытным путешественником, считающим, что в дороге оружие лишним не бывает.

Я с тоской вздохнул. Если в ближайшие несколько часов буран не уляжется, меня ждет крайне скучный и бестолковый день.


— Первая звезда! — возмутился Львенок, бросая карты. — Ее сам дьявол не увидит на небе, когда такая метель! Ходить нам голодными или опять грызть какие-нибудь бобы. Убью за кусок мяса с кровью.

Пугало радостно осклабилось и выложило шестерку, заставив Проповедника застонать от отчаяния:

— Черт бы тебя побрал!

— Надеюсь, что он тебя не слышит, — серьезно ответил Вильгельм. — Сегодня не твой день.

— Он каждый раз не мой, когда вы оба собираетесь за карточной игрой! Я был лучшим игроком в деревне.

— А Львенок лучший в нашем выпуске. Он проигрывал лишь Шуко.

— Потому что цыган мухлевал, — улыбнулся страж. — Кто-нибудь из вас идет на торжественную литургию в честь сочельника?

Пугало подняло руку.

— Серьезно? — удивился я.

Оно кивнуло.

— Людвиг, кого ты слушаешь? — Проповедник скинул карты, выходя из игры. — Оно ходит в церковь лишь для какой-нибудь темной каверзы. Уверен, на этот раз оно задумало сожрать все праздничные облатки.

— Эм… — Львенок из-за карт взглянул на одушевленного. — Язык твой враг твой, Проповедник.

— Он вечно подает кое-кому плохие идеи, — заметил я. — Теперь тебе придется идти в церковь и следить за ним.

— Как будто я смогу его остановить, Людвиг! Впрочем, я, в отличие от вас, безбожников, не собираюсь пропускать службу. Чего бы вам не оторвать задницы от стульев и не порадоваться светлому празднику?

— Успеется, — беспечно отмахнулся Вильгельм. — У нас в запасе еще и Рождество. Будет когда постоять в церкви.

— Я в такую непогоду носа из дома не высуну, — ответил я на укоряющий взгляд души священника.

— Вроде ты не из сахара — растаять не должен. Или заблудиться боишься? Так здесь это довольно сложно сделать: один постоялый двор, одна церковь и две параллельные улицы с четырьмя десятками домов. На юге речка, на востоке лес, на западе обрыв, на севере гора. Даже слепой и то не заплутает.

— И все же я отклоню твое любезное приглашение.

— Вам повезло, что поблизости нет инквизиции. Они бы точно заинтересовались вашим равнодушием. — Но, поняв, что несуществующими ругару нас не запугать, он, недовольно бурча об изнеженных грешниках, вместе с Пугалом отправился на улицу.

— Что тебя гнетет, старина? — Львенок не спеша собирал разбросанные по столу замасленные и потертые игральные карты.

Он больше не был похож на беспечного весельчака.

— Когда ты последний раз видел Кристину? — спросил я.

— Давно. Еще до того, как мы с тобой пересеклись на балу во время Ночи Ведьм.

— А другие стражи? Гера рассказывала мне о пропавших. Что ты об этом знаешь?

Львенок подумал:

— Насчет пропажи не знаю. А вот убийство случилось. В сентябре я был в Лисецке. Пришлось сотрудничать с Орденом в опознании тела. Имя тебе ничего не скажет. Он выпустился четыре года назад, проходил обучение у Петера. Прикончили средь бела дня. Два арбалетных болта — под ключицу и в правый бок. Забрали кинжал.

— Убийц нашли?

— Да. В тот же вечер. Местные кретины. Их отправили на дыбу, но толком ничего узнать не удалось. Нет имени заказчика, которому они передали клинок. Их четвертовали на глазах у всего города и постарались сделать так, чтобы весть разлетелась как можно дальше.

— Недостаточно далеко, раз я узнаю об этом только от тебя. Кинжал, разумеется, пропал?

— Да. Но слушай, возвращаясь к Кристине. Рано за нее волноваться. Вполне возможно, что она появится в Арденау, на собрании. Ты сам там будешь?

— Постараюсь.

В дверь постучали.

— К тебе? — спросил я.

Страж покачал головой:

— Я никого не жду. Входите!

Гостем оказался давешний студент в цветастом плаще.

— Господа, купите лютню, — предложил он, прежде чем мы успели выставить его за дверь.

Вильгельм протянул руку и взял из рук молодого человека инструмент. Неспешно осмотрел деку, корпус, тройную розетку уникальной работы, шейку.

— Составные ребра? Умно. Черное дерево, вишня, а это что?

— Палисандр, — ответил продавец.

— Кто мастер?

— Синьор Джузеппе Гуаданини из Пьеве-Санто-Стефано.

Вильгельм одобрительно хмыкнул и занялся настройкой инструмента. Это отняло у него какое-то время, так что я показал студенту на стул, а тот с улыбкой ткнул в стоявшую на столе бутылку вина.

— Чураетесь поста? — между делом спросил Львенок.

— Бог меня простит, — беспечно улыбнулся он.

Молодой человек оказался не таким уж и юным. На мой взгляд, ему было лет двадцать пять.

— Отличный плащ, — оценил я, протягивая ему наполненный стакан.

— Благодарю, страж. — Он театрально поклонился. — Купил его у старьевщика в Руже. Оказалось, удивительно полезное приобретение для путешествий. Но он не продается.

Львенок взял несколько аккордов:

— Лютня великого мастера менее ценна, чем цветастый плащ?

— Представьте себе. Я человек противоречий. Ценность тряпки для меня выше, чем этого превосходного инструмента. Согласен на двенадцать дукатов. Вы, как я посмотрю, ценитель и понимаете, что я отдаю ее задаром.

— Что думаешь, старина?

— Отродясь не умел играть. Тяжелые времена, господин студент?

— Верно, — не стал отрицать тот. — К моему сожалению, четверо господ из гильдии плотогонов оказались куда опытнее меня в игре в кости.

— То есть обманывали они куда лучше, чем вы.

— Вы угадали. — И это его тоже не смутило. — К тому же они не оценили моего обаяния, и у них были большие кулаки. Так что мне пришлось, разумеется, с глубочайшим сожалением сперва признать свой проигрыш, а затем и банкротство. Ну, так как?

— Увы. — Львенок протянул инструмент владельцу. — При мне нет даже половины нужной суммы.

— Жаль, — ничуть не опечалился студент. — Тогда, возможно, господ стражей заинтересует старинный гримуар? Два дуката, и он ваш.

Наш гость был не из простолюдинов или ремесленников — слишком чистая речь без малейшего акцента, хотя, скорее всего, его родной язык — гестанский. Возможно, третий-четвертый сын какого-нибудь барона средней руки, которому нет смысла надеяться на наследство, и единственный путь наверх — это хорошее образование.

— Как я посмотрю, студент Савранского университета не считает зазорным торговать со стражами, — усмехнулся я.

— О, моя альма-матер конечно же находится в Прогансу, и некоторые мои собратья по обучению набрались радикальных взглядов сей страны. Но, поверьте, господа: я не отношусь к подобным людям. И считаю вашу работу крайне важной с точки зрения социологии.

Львенок поднял брови:

— Ну, если так… давайте посмотрим книгу.

Том, извлеченный из сумки, был переплетен в новенькую кожу, а вот страницы оказались старыми и пожелтевшими.

— Это «Атлас адских существ, охраняющих преддверия, а также входы, выходы и лазейки и посещающих мир Господа для вреда людям, в категории от шестой до шестнадцатой» Густава Йозерклавца. Разумеется, хорошая копия. Одна из первых отпечатанных книг на типографии в Оляснице. Рисунки, хочу заметить, цветные.

— Язык староцерковный?

— Именно так.

— К сожалению, я на нем не читаю. Но книгу куплю. Изображения интересные, а библиотека Арденау всегда рада хорошим вещам. Надеюсь, вы не просадите монеты в кости этим же вечером. — Львенок полез за деньгами. — Кстати, откуда она у вас?

— Украл из университетского хранилища, — предельно честно ответил господин студент. — Решил развлечь себя занимательным чтивом в дороге.

Мой друг с ухмылкой протянул молодому человеку две тяжелые золотые монеты.

— Господа, вы меня спасаете! — чинно поблагодарил тот, убирая деньги за пазуху.

— На каком факультете вы учитесь?

— На богословском.

Львенок от хохота едва не скатился под стол. Студент, ничуть не обидевшись, благосклонно улыбался, словно бы радуясь, что стал причиной веселого настроения окружающих.

— Играющий в кости, пьющий вино в пост, продающий украденные книги! Вы точно хотите стать клириком?!

— Вообще-то я планирую получить должность кардинала, — серьезно ответил тот.

— Кардинала? — полюбопытствовал я. — Почему же тогда сразу не Папы?

— О, господин страж. Я ставлю перед собой лишь осуществимые цели. В выборе наместника Бога слишком много случайностей и неизвестных. Чтобы просчитать столь непростую партию, следует хорошо знать соперников, врагов и сторонников. Я подумаю об этом после получения белой лошади с красным покрывалом и золотыми поводьями.[28]

— Что же. Тогда через какое-то время я буду хвастаться, что спас от голода защитника возвышения святой веры, мира и процветания всех христианских народов, приращения и крепости Святой Церкви, — усмехнулся Львенок.

Студент ответить не успел, потому что дверь едва не слетела с петель, что есть сил громыхнув об стенку.

Мы с Львенком уставились на Проповедника. Надо сказать, что старый пеликан обладает минимальным контактом с нашим миром и в лучшие свои дни едва способен удержать в руках карты. Чтобы так долбануть дверью, требуется очень много сил, которых у Проповедника столько же, сколько у меня ангелов в кармане. Лицо у души было искажено от ужаса, и выдавить мой приятель смог лишь:

— Церковь! Там… ужасно!

Он исчез прежде, чем я успел узнать, в чем дело. Подхватив куртки, мы бросились к лестнице.

— Эй! Что такое?! — крикнул нам в спины студент, который, разумеется, ровным счетом ничего не понимал.

У меня еще мелькнула в голове глупая идея, что Проповедник научился у Пугала зло шутить и нашел способ заманить нас на праздничную службу, но она тут же исчезла, стоило нам спуститься на первый этаж.

Входная дверь была настежь распахнута, и холодный морозный ветер, пахнущий зимней ночью и снегом, гулял по быстро остывающему залу. Его порыв загасил большинство свечей, зажженных в двух огромных люстрах и подсвечниках, и теперь к запаху зимы примешивался приятный оттенок воска и дымящихся фитилей. Огонь в камине трепетал и прыгал, но его света вполне хватало, чтобы я увидел старуху из семьи фермеров и ее внука, возле которого она стояла на коленях. Маленькое тело было изломано, и на досках уже набралось довольно много крови.

Львенок было бросился им на помощь, но я одернул его:

— Здесь мы уже бессильны.

Он неохотно кивнул.

Я первым вышел на улицу. Ветер тут же холодным стилетом ударил в грудь, насмешкой дыхнул в лицо, кинув в глаза пригоршню снежинок. Я на бегу запахнул куртку, набросил на голову капюшон, но его сдуло очередным порывом. В меня едва не врезался хозяин постоялого двора, я чудом успел отскочить в сторону, когда он, воя от ужаса, пронесся мимо.

— Будем осторожны, пока не поймем, что случилось.

От постоялого двора до церкви было шагов восемьсот. Прямо по улице до скобяной лавки, а затем направо. Город словно вымер, лишь поземка стелилась по разбитой мостовой, да в некоторых домах тускло мерцал свет. Глухо, отчаянно завыла собака и захлебнулась собственным воем, отчего стало еще более жутко.

Черное чудовище с топотом вылетело из снежной мглы, и теперь уже Львенку пришлось проявить чудеса ловкости, чтобы не попасть под копыта. Лошадь и нахлестывающий ее наездник на крыльях ужаса пронеслись мимо нас.

Я покачал головой. В такую погоду уезжать из города глупо. Лесные дороги занесло, если животное устанет или сломает ногу, на морозе всадник будет обречен.

— Чертов ублюдок! — выругался Вильгельм. — Спорю на дукат, он свернет себе шею через четверть лиги!

— Мне дороги мои деньги.

На перекрестке нас ожидало Пугало.

— Что там?

Одушевленный красноречиво провел большим пальцем себе по горлу.

— Ну, здесь все понятно без слов, старина. — Львенок пытался рассмотреть церковь, но ее скрывал снегопад.

Я сделал шаг, однако Пугало неожиданно встало у меня на пути, положив ладонь мне на грудь. А затем мягко оттолкнуло назад.

— Это что-то новенькое. С каких пор ты решило останавливать меня?

Оно смотрело сверху вниз, и по его взгляду ничего нельзя было понять. Разве что ухмылочка стала более зловещей, чем обычно.

— Ты же знаешь, что я все равно пойду дальше, — негромко сказал я ему.

Оно не стало упираться, отошло в сторону с видом «мое дело предупредить». И почти тут же в ночи раздался низкий рык. Глухой, исполненный злобы и такой ненависти, что моя спина разом покрылась мурашками суеверного страха. Звук коконом ужаса окутал застывший город, пронесся по заиндевевшим немногочисленным улицам, постучался в окна и двери и смолк, оставаясь жить в наших ушах и сердцах.

Мы с Львенком переглянулись, и тот делано спокойным тоном предположил:

— Похоже на льва. Я слышал нечто подобное на равнинах Сарон.

— Вот только мы сейчас в Фрингбоу, вокруг лютая зима, и ближайший лев от нас как минимум в паре тысяч лиг.

Вильгельм коснулся висящего на поясе пистолета:

— Судя по всему, это не в городе.

— Не буду ручаться. Буран творит со звуками интересные вещи.

— Если я пристрелю льва, то переверну все основы естествознания.

— Пристрелишь лишь в том случае, если лев сбежал из зверинца. Поверь, Вильгельм, я бы очень хотел, чтобы это оказался просто зверь.

Двери в церкви были распахнуты, и первое тело — женщину с оторванной головой — мы нашли шагах в пятнадцати от крыльца. Внутри помещения ярко горели свечи. Их совершенно не смущал гуляющий здесь сильный сквозняк.

Смрад, который ударил нам в ноздри, заставил отшатнуться. Львенок выругался, я закрыл нос рукавом. Густой, тяжелый, точно сталь, запах крови смешивался с оглушающим духом выпотрошенной плоти и резкого, едкого запаха серы, от которого перехватывало дыхание и жгло глаза.

Весь зал оказался завален трупами. Окровавленные, изуродованные люди в праздничных одеждах походили на соломенных кукол, перемолотых цепами. Мертвых было столько, что я предположил — здесь нашли свою смерть почти все жители маленького городка. Все те, кто пришел в церковь на праздничный молебен.

Я на своем веку повидал многое, и желудок у меня не бунтовал, несмотря на ужасную картину, и, когда услышал за спиной рвотные позывы, то обернулся, удивляясь — что это стряслось с Львенком?

Но плохо стало не стражу, а давешнему студенту.

— Шли бы вы обратно, ваше высокопреосвященство, — поддерживая его за плечо, мрачно сказал Вильгельм.

Молодой человек лишь жалобно застонал.

— Останься с ним, — попросил я, а сам вошел в церковь.

Кровь покрывала весь пол, густыми тяжелыми каплями падала со скамеек и фигур святых. Подошвы ботинок почти сразу же стали липкими. Запах серы сделался невыносим.

В противоположной от входа стене виднелся пролом, как будто кто-то огромный вышел из церкви, с легкостью разрушив преграду. Это мне не понравилось точно так же, как и обугленный круг на полу, выжегший алтарь и тех, кому не повезло оказаться в его границах.

Львенок нагнал меня, ответив на невысказанный вопрос:

— С ним все в порядке. Парень приходит в себя.

— Кто бы сюда ни явился — он пришел отсюда. — Я указал рукой на черный круг.

Львенок коснулся пальцем окалины, лизнул и сплюнул:

— Сладко. Какая-то серьезная нечисть, старина.

Он подошел к разрушенному алтарю и взял стоявшее на нем тяжелое бронзовое распятие, затем заглянул в чашу с освященной водой и спокойно произнес:

— Скажу очевидную вещь, но дело дрянь.

Вода была мутной, от нее тянуло болотом, и жаб в чаше сидело столько, что хватило бы на небольшой водоем.

Студент все еще ждал нас у входа. Несчастный и испуганный.

— Кто это сделал?

— Демон, — ответил я ему.

— Невозможно! Он не может войти в церковь, в святое место!

— Сложно спорить с мастером богословия, ваше высокопреосвященство, но на этот раз он не только вошел. Он появился прямо перед алтарем.

Парень вновь хотел сказать, что такого просто не может быть, но внезапно хмурая складка залегла между его бровями. Он развернулся на каблуках и побежал вдоль ограды.

— Эй! — окликнул его Львенок.

— Идите за мной!

— Давай узнаем, что нашло на будущего кардинала.

Мы поспешили на другую сторону церковной территории, туда, где располагалось маленькое кладбище. Могильные камни торчали из снега, точно острова над поверхностью океана. Здесь было темно, пустынно и холодно. Студент бегал от могилы к могиле, пока внезапно не наткнулся на что-то на земле и, словно ищейка, не поспешил к западной части погоста.

Вскоре мы тоже увидели, что привлекло его внимание — одинокая цепочка следов. Она заканчивалась перед старой могилой. Было видно, что «его высокопреосвященству» снова дурно. На снегу лежал мертвый младенец.

Львенок, склонившись над маленьким трупом, мрачно заметил:

— Сперва его задушили, потом забрали кровь.

— И написали ею какую-то дрянь. — Я указал на церковную стену, где были выведены корявые знаки. — Ты явно в курсе, что здесь произошло, парень.

Студент кивнул:

— Читал о таком. Называется темное осквернение. Некрещеный младенец, убитый на могиле праведника, и правильные слова могут, — он задохнулся, так как ледяной порыв ветра кинул ему в лицо снегом, — могут снять святость с земли и строений, что на ней находятся. В том числе и церкви. На шесть ярдов вверх.

— На шесть ярдов вверх, — эхом повторил я. — Как раз до висящего над алтарем распятия. Есть предложения, кто на такое способен?

— Колдун или ведьма. С хорошим опытом, большими знаниями и огромной силой. Я читал об осквернениях церквей, которые происходили в далеком прошлом. Такого очень давно не случалось.

Львенок отвернулся от трупика:

— Землю вновь можно освятить. Для этого требуется священник.

— Если ты намекаешь на Проповедника — он не справится с такой задачей. Здесь использовали кровь. Магия крови?

Мы обратились за ответом к студенту, но тот отрицательно покачал головой.

— В книгах не рассказывались детали, господа стражи. Постойте! Вы что, намекаете на велефа? Это невозможно. Их давно уже не существует!

Да. Такого несуществующего я встретил меньше года назад. А там, где живет одно чудовище, вполне может завестись и другое.

— Это просто опытный колдун, а не миф. — Студент смахнул с бровей снежинки. — И перед нами его дьявольская козня под Рождество.

— Зло ради зла? Не думаю, — не согласился с ним Львенок. — Тот, кто провернул такое, не идиот и должен понимать, что, когда буран закончится, о произошедшем узнает инквизиция. Они не успокоятся, пока не поймают его. А уж поверь, ваше высокопреосвященство, Псы Господни умеют находить еретиков.

— Это кто-то, кто не присутствовал на службе, — предположил я. — Потому что он знал — тот, кто вырвется, станет убивать всех без разбору.

— Значит, мы говорим о тех, кто выжил. — Львенок кивнул на студента. — О нем, например.

— Эй! Эй! — возмутился тот. — Я был с вами, когда это случилось! Помните?!

— Ребенка можно было убить и раньше.

— Притуши паранойю, Вильгельм, — попросил я. — Выживших может быть не один десяток. Не только он.

Львенок, как видно, вспомнил старуху, визжащего трактирщика и пронесшегося по улице всадника и примирительно улыбнулся хмурому студенту.

В ночи вновь раздался рык, теперь уже гораздо ближе, чем в прошлый раз.

— Ваше высокопреосвященство, лучше возвращайся на постоялый двор, — посоветовал Львенок. — Там безопаснее, чем на проклятой земле.

Студент сглотнул, как видно думая о том, что в одиночку придется пробираться по пустой улице. Страж протянул ему взятое в церкви распятие.

— Выбросьте, — посоветовал молодой человек. — В нем больше нет силы. У меня есть нательный крест, он хотя бы свят.

— Если бы не погода, я бы предложил покинуть город, — глядя вслед уходящему, произнес Вильгельм. — Но так как мы тут застряли, и в аду пусто, а все черти здесь, предлагаю дойти до продуктовой лавки. Нам потребуется соль. Много соли.

Как назло, лавка располагалась на другом конце города, там, куда вели следы больших раздвоенных копыт.

Будь здесь Гертруда или еще кто-то из более разумных стражей, и, возможно, они бы смогли убедить меня не лезть вперед. Развернуться и уйти. Но не Львенок. Мы два сапога пара. Два дурака, которые ищут неприятностей на свои дурные головы. В этом мы с ним совершенно одинаковые. И поэтому пошли по следам.

— Город не совсем опустел. — Вильгельм, как и я, заметил силуэт, мелькнувший на фоне освещенного окна. — Проверим?

— Нет. Мы не можем ходить по всем домам и расспрашивать выживших. Берем соль, идем к постоялому двору и держим оборону до утра.

— А утром что, дьявольские твари нам не помеха?

Я хмуро усмехнулся и ответил:

— Я просто надеюсь, к этому времени снегопад закончится.

Лавка была закрыта тяжелыми ставнями, на которых висели крепкие замки. Львенок выругался, полез в карман и извлек отмычки.

— Только не говори, что ты подрабатываешь грабежом.

— Я? Ну нет. Выиграл их в карты пару недель назад. Вот и пригодились.

Он рано радовался, так как из этой затеи ничего путного не вышло.

— Взломщик из тебя никакой, — сказал я.

— Ну да… — разочарованно протянул тот. — Это же не ключи. Ими надо уметь пользоваться.

Он внезапно замер и прислушался. Из снежной пелены вылетело огромное черное облако, с громким галдежом пронеслось по улице и скрылось в небе.

— Воробьи.

— И галки. — Он поднял воротник. — Предвестники адских созданий. К черту соль. Возвращаемся.

— Нет, — возразил я. — У нас нет никакого оружия. Ни освященной земли, ни воды, ни приличных размеров креста. Даже клирик отсутствует. Нужна соль.

— На перекрестке я видел несколько рябин. Вроде говорят, что адские создания…

— Львенок, — остановил я его, — я не готов поставить на кон свою жизнь, доверившись рассказам болтунов. Рябина может отпугнуть некоторых иных существ, но не адских выходцев. Попробуем войти с заднего двора.

Как я и надеялся — нам повезло. Окна здесь не были закрыты ставнями, и Львенок, разбив стекло, залез внутрь, а затем отпер мне дверь.

Он зажег стоявший в прихожей фонарь, сказав мне:

— Наверху жилое помещение, но там никого. Лавка прямо.

Соль мы нашли после того, как перерыли все шкафы, предположив, что в подполе ее нет, так как там она отсыреет.

— Наконец-то, — сказал я, рассматривая тридцатифунтовые холщовые мешки. — Шесть штук. По три на каждого. Этого хватит, чтобы даже Сатану прогнать обратно.

— Евле нашанковать ево, — с набитым ртом отозвался Львенок и, прожевав, ответил на мой неодобрительный взгляд, взмахнув огрызком сырокопченой колбасы: — Что?! Если у нас тут локальное представительство ада, это не значит, что я должен быть голодным. Сочельник уже начался, а значит, посту можно сказать прости-проща…

Рев раздался прямо за стеной, и я, быстро распахнув шторку фонаря, затушил пламя. Комната погрузилась во мрак. Тяжелые шаги, медленные и какие-то неуверенные, хриплое дыхание большого зверя. Он дышал и за себя, и за нас, потому что лично я сидел тихо, точно мышка, боясь стуком своего сердца привлечь к нам совершенно ненужное внимание. Вильгельм тоже сохранял неподвижность. Мы напряженно вслушивались в то, что сейчас происходит на улице, дав нашему воображению вволю разгуляться.

В помещение просачивался легкий запах серы, и от него так некстати начало першить в горле. С тихим шелестом кинжал Львенка покинул ножны, затем раздался едва слышный звук разрезаемой материи. Я не стал спрашивать, что происходит. И так понятно — мой приятель решил воспользоваться добытой солью и теперь вслепую заряжал пистолет.

Не знаю уж, сколько прошло долгих и томительных минут. Но шаги давно стихли, и рык больше не повторялся.

— Зажигаю свет, — предупредил я Львенка и в два счета с помощью огнива воспламенил фитиль масляного фонаря.

За то время, что мы провели во мраке, в комнате произошли некоторые изменения. Нас было двое, а стало трое.

Она сидела прямо на столе, в семи шагах от меня. Высокая, полностью обнаженная женщина, которой еще не было тридцати. Длинные волосы цвета серого пепла, бледная восковая кожа, рельефные скулы, запавшие щеки, придающие ей несколько истощенный вид. Глаза с огромными черными зрачками, практически съевшими голубую радужку. Губ у нее не было.

Вообще.

Вместо них — кровавая рваная дыра и желтый оскал зубов.

— Не стоит, если не хочешь, чтобы я оторвала тебе руку, мясо! — сиплым голосом предупредил демон Львенка, уже поднимавшего пистолет для выстрела.

— Повремени, — сказал я другу. — Если бы он хотел нас прикончить, не стал бы ждать.

Тварь клацнула человеческими зубами:

— У нас есть умный страж. Умный слушает. Глупый молчит.

— Договорились. Что тебе нужно?

— Ведь вы ловите темные души и отправляете их в мой дом. — Демон на мгновение высунул черный змеиный язык. За неимением губ я счел это улыбкой. — Я занимаюсь тем же самым. И я очень не люблю, когда кто-то, не отбывший положенного ему наказания, скрывается от меня. Помогите мне поймать беглеца.

— А что взамен?

Демон оживился:

— Хотите сделку? Услуга за услугу. Вы помогаете мне, я отвечаю на любой интересующий вопрос. И оставляю вас в живых.

Ответы демона мне вообще не сдались. Лучше бы эта тварь убралась как можно дальше.

— Разве такому всесильному существу требуется помощь людей? — проронил Львенок.

Демон уставился на него своими странными глазами:

— Обычно я ем мясо, а не разговариваю с ним. Но я задержалась с приходом сюда, и темная душа успела обзавестись телом. Она спрятана от моих глаз. Я могла бы убить всех, кто еще жив в этом городе. Но беглец останется единственным уцелевшим, кого я не смогу тронуть.

— Потому что не увидишь его.

Тварь рассерженно зашипела, что легко можно было перевести как «да».

— Стражи заинтересованы, чтобы темная душа сидела в аду, так же как и ты, чтобы она туда вернулась. Мы поможем, — согласился Львенок.

Он правильно думал. Отказывать нечисти, когда поблизости нет каликвеца или инквизитора, могут только ненормальные или самоубийцы.

— Я была уверена, что мы договоримся. Найдите душу и приведите сюда. До рассвета.

Только что демон был в семи шагах от нас и вот уже едва не касался лицом моего лица. От него тянуло серой, слабым запахом разложения и застарелой кровью. Я не отпрянул и смотрел в пустые глаза с тонкой голубой радужкой, зная, что теперь нам предложат «кнут».

— Мой буран не даст вам покинуть город. Если к рассвету не найдете темную душу — я приду за вами и прежде, чем вернусь охранять чистилище, хорошенько наемся.

Убедившись, что смысл слов дошел до нас, демон в обличье обнаженной женщины отодвинулся.

— И еще одно. Какой-то подхалим Цэкутула[29] не нашел ничего лучше, чем вызвать его сегодня сюда. Я постоянно выбрасываю его в ад, но он упрям и возвращается. Не оказывайтесь на пути моего дружочка.

Демон дал нам понять, что разговор окончен. Львенок поколебался и поднял с пола два мешка соли. Я сделал то же самое.

Адское отродье не возражало.


Погода изменилась. Ветра больше не было, но снег, такой же крупный, падал не переставая, и сквозь редкие прорехи туч появлялся и исчезал старый месяц.

— Погода налаживается. — Львенок закинул один из мешков себе на плечо.

— Сомневаюсь. Скорее всего, это лишь передышка.

— Как мы найдем темную душу?

— Никак. Душа, спрятанная в теле, не видна для нас, так же как и для всех остальных.

Он задумчиво посмотрел на меня:

— Ты о том, что было в Шоссии?

— Да. Пока такая сама не проявит себя — все бесполезно. Сколько времени осталось до рассвета?

— Часов пять, старина. Скоро нас ждет веселое Рождество.

— Если мы до него доживем, — полный мрачных мыслей ответил я, спеша по безлюдной улице обратно к постоялому двору. — Сделки и договоры с демонами лишь в сказках не приводят к плачевным последствиям.

— Вижу, у тебя есть идеи.

— Собственно говоря — две. Первая самая простая — попробовать покинуть город и, скорее всего, сдохнуть от непогоды, а не от рук той твари. Вторая — надеяться на чудо.

Вновь начало мести, мы свернули не там и вместо кладбищенской ограды оказались на улочке, выходящей на небольшую круглую площадь, в центре которой находился занесенный снегом колодец.

Из переулка напротив выскочил высокий седовласый человек.

— Бегите! — крикнул он нам, и в этот момент из мрака проулка выстрелило несколько языков.

Они ударили незнакомца в спину, опрокинули на землю, и только сейчас я рассмотрел, что это темные души в виде серых силуэтов людей в ошейниках, а «языки» — какие-то призрачные поводки.

Львенок, бросив соль, скрестил ладони и по пологой дуге отправил бирюзовый шипастый знак. Я отстал от него ненамного, создав замедляющую фигуру. От гулкого взрыва по площади загуляло эхо и из нескольких разбитых окон брызнули стекла.

Мы, обнажив кинжалы, бросились к оглушенным душам. Их было четверо, и справиться с ними оказалось несложно. Каждый раз, когда кинжал уничтожал одну из них, рукоятка обжигала холодом даже через шерстяные перчатки. Свободные поводки, извиваясь точно змеи с отрубленными головами, втягивались во мрак улицы.

— Прикрой. — Львенок склонился над мужчиной.

Я успел сплести защитную фигуру, когда на нас прыгнула следующая партия тварей. Две ударились о купол и отлетели назад, третья проскользнула через брешь, попыталась обхватить меня руками. Я пнул ее, отбрасывая от себя назад, на ловушку. Добивать не стал, решив не открывать спину Львенку.

— Что там? — спросил я.

— Мертв.

— Черт!

От дикого рева заложило уши, мрак в конце улицы заклубился, из него проступили контуры приближающегося чудовища, и мы бросились бежать туда, откуда совсем недавно пришли.

За спиной раздался грохот, похоже, образина, выбираясь на площадь, разворотила стену ближайшего дома. Что-то, пролетев над нами, упало впереди. Оставалось радоваться, что демон промахнулся. Как оказалось, он кинул в нас телом несчастного.

— Прямо! — крикнул я.

Мы припустили еще сильнее, слыша рассерженный рев за спиной.

Невысокая ограда, сложенная из серого шершавого камня, выплыла из снежной дымки. Не сговариваясь, мы перемахнули через нее, очутились на погруженном в ночные тени городском погосте, побежали мимо угрюмых могил, огибая забитую мертвецами церковь справа. Оказавшись на знакомой улице, свернули на перекрестке и только здесь привалились к стене. Львенок бросил уцелевший мешок соли под ноги, перевел дух. В отличие от меня он позаботился о том, чтобы взять хоть что-то из нашей добычи.

— Видел это? — наконец спросил он, вытирая рукавом нос.

— Ты о слепой малиновой жабе с козлиными рогами и копытами? Она высотой с двухэтажный дом. Ее сложно не заметить.

— Кажется это тот самый Цэкутул, которого вызвали. А видел души вокруг него? — Львенок оставался удивительно спокойным.

— Да. Он держит их на поводках и использует как поводырей и для убийства людей. Чего в аду предостаточно, так это темных душ.

— Никогда о таком не слышал.

— На наше счастье, он довольно медлителен и, похоже, отстал. — Я посмотрел на мрачную зимнюю улицу. — Не представляю, где искать беглую душу. Она может быть в любом. Где угодно. У нас не хватит времени проверять каждый дом. Предлагаю попытаться покинуть город. Пока вновь не начался буран.

Он взялся за мешок, закинул его себе на плечо:

— Пожалуй, теперь это единственный выход. В конце концов, нам не в первый раз переживать непогоду под открытым небом.


Из нижних окон постоялого двора лился тусклый свет.

— Мне надо забрать кое-что перед отъездом, старина.

— Давай. Я проверю лошадей. Возьми теплые одеяла. Укроем их, если станет совсем тяжко.

Я свернул к подсобным помещениям, прошел мимо кухни, в которой, судя по трубе, уже не горел очаг. В углу небольшого двора, между двух сугробов, корявым горбом застыла порядком занесенная карета дилижанса. Возле дверей конюшни висел фонарь, да и внутри горел свет — я видел желтую полоску под приоткрытой створкой ворот.

Внутри я обнаружил человека, которого уже встречал в таверне: тип с двумя клинками за поясом. Он был хорошо, очень тепло одет и, когда услышал, что скрипнули петли, развернулся ко мне, подняв небольшой арбалет и направив его мне в грудь.

Не требовалось много времени, чтобы оценить происходящее.

— Из-за лошади убьешь стража? — спросил я с иронией.

Его взгляд метнулся к моему кинжалу.

— Она мне нужна.

— Как и мне. А она все-таки моя. Где, кстати говоря, вторая?

Легкое пожатие плеч совершенно не повлияло на арбалет — он все так же смотрел в ту же точку.

— Когда я сюда пришел, ее уже не было.

Плохо. Мы с Львенком не сможем уехать на одной.

— Ты был в церкви?

— Почему, ты думаешь, я хочу уехать? — Он выдавил из себя смешок. — Не желаю присоединяться к мертвецам.

— Погода не для прогулок.

— Я рискну, — сказал человек. — Не хочу тебя убивать. Но убью, если не уйдешь с дороги.

Пора было принимать решение. Возможно, он не врал и испуган настолько, что бежит сломя голову. А быть может, передо мной колдун, вызвавший демона. Впрочем, на последнее мне плевать. С подобной проблемой мне точно не справиться, а тварь, которая дала нам задание, куда опаснее, чем вор. Если же передо мной темная душа — она не сможет покинуть город и пройти через адский буран, вернется назад.

— Ну, удачи тебе, незнакомец. — Я сделал шаг назад.

Пятясь, вышел из конюшни и постарался поскорее уйти с простреливаемого пространства, на случай если конокрад все-таки передумает расходиться мирно.

Он выехал верхом через минуту, озираясь по сторонам и держа арбалет наготове, но не заметил меня, стоявшего в густом мраке. Возле ворот околачивалось Пугало. Надо сказать, оно только и ждало намека, чтобы разобраться в этой щекотливой ситуации, но я не дал ему повода проверить остроту серпа. Одушевленный — не тот, кого стоит спускать на каждого, кто перешел мне дорогу. Со времен Морова Пугало достаточно сыто, и перекармливать его кровью я не собираюсь.

Оно было явно разочаровано моим решением.

— Хочешь помочь, убей демона. А лучше сразу двух, — сказал я, проходя мимо.

Соломенная голова пропустил мое предложение мимо ушей, отвернулся и побрел по улице, довольно быстро скрывшись в снежной круговерти и вновь разыгравшемся ветре.

Когда я вошел на постоялый двор, меня накрыла волна теплого воздуха, кто-то все же разжег погасший камин, и я понял, насколько холодно на улице.

У окна лежал труп ребенка, накрытый сорванной занавеской. Старуха-фермерша сидела за столом, глядя в одну точку. Львенок о чем-то тихо переговаривался со студентом, и за их разговором напряженно следил Проповедник. Пилигрим беззвучно плакал, блондинка с молитвенником испуганно жалась к своему единственному телохранителю, а хозяин постоялого двора орал из кладовки молитву, требуя ангелов снизойти и спасти его от адских исчадий.

— Студент хочет убраться с нами, старина, — сообщил мне Львенок.

— Ничего не выйдет. Твою лошадь увели уже давно. Мою только что, и буран вновь усиливается. — Я расстегнул меховую куртку.

— Проклятье! Какие идеи?

— Ты рассказал его высокопреосвященству о проблеме?

— Мое имя Хендрик Сельдни. Титуловать меня кардиналом несколько преждевременно.

— Сельдни из Варлоу или Лейга? — как бы между прочим поинтересовался Львенок.

— Лейг.

Я слышал об этом роде. Богатые землевладельцы из одного Гестанского княжества. Что же — если у них действительно столько денег, сколько говорят, то у парня будет куда менее сложная дорога на вершину Церкви, чем я думал.

— Ясно. Да, он в курсе адских гостей, пожаловавших в город.

— Вот что, господин Сельдни. Помогите и себе, и нам. Берите свою, точнее, уже господина дер Клюра книгу и начинайте искать. Меня интересует в атласе информация о демонах.

— Разумеется, я это сделаю. Но, как вы понимаете, здесь больше фольклора, чем научных исследований.

— В народных сказках много правды, — поддержал меня Львенок.

— Даже если и так, то ад, как говорят теологи и богословы, огромен. И каждый его предел, уровень и сегмент населяют разные демоны. В этой книге описаны те, кто живет сразу за адскими вратами.

— То, что нужно. Один из них, судя по всему, как раз оттуда, коли уж он ловит беглецов из пекла.

— Хорошо. Я займусь этим прямо сейчас. Как он выглядел?

— Львенок, опиши ему. Проповедник, надо поговорить.

Студент озадаченным взглядом посмотрел на «пустое» место, к которому я обратился, а мы с Проповедником отошли к стойке, где сейчас никого не было.

— Заткнется он когда-нибудь? — довольно раздраженно произнес старый пеликан.

Я понял, что он о хозяине постоялого двора, который визгливо кричал молитвы из запертой кладовки.

— Молитва нам сейчас не помешает.

— Да. Но только для этого нужна правильная, а не та тарабарщина, что он безостановочно несет вот уже час. Ни одного правильного предложения — это все равно что выпить ртути, чтобы вылечить насморк. Никакого толку, сплошной вред. Мне кажется, он свихнулся после того, что увидел.

— Рассказывай.

Его передернуло:

— Это обязательно? Я даже вспоминать не хочу. Дева Мария, благодарю тебя за то, что я увидел этот ужас, когда уже был мертвым, иначе бы я точно умер сегодня еще раз. В церкви битком было народу, служба в самом разгаре, и тут прямо в толпе полыхнуло адское пламя. Все, кто находился близко от него, превратились в головешки. А потом появилось исчадие ада. — Он мелко перекрестился, затем подумал и сплюнул через плечо. — Люди, даже если они уже мертвые, не должны видеть чудовищ, Людвиг. Эта жаба… она воистину создание самого Сатаны. Хватала всех, кто подвернется под ее лапы, откусывала головы, а два десятка темных душ, что ей служили, бросались точно цепные псы и рвали прихожан на куски. Убежать удалось немногим.

Я посмотрел на бледные лица выживших. Они избегали смотреть друг на друга и сидели в какой-то прострации, не веря в случившееся.

— Как ты думаешь, сколько человек уцелело?

Проповедник нахмурил лоб:

— Там был такой хаос… Спаслись лишь те, кто стояли рядом с дверьми. В основном чужаки да приезжие. Горожане заняли лучшие места возле алтаря.

— Это объясняет, почему уцелевших с постоялого двора не так уж и мало.

Он вновь прислушался к воплям хозяина, теперь требовавшего прощения для всех сынов божьих.

— Попроси его заткнуться.

— Проповедник, прояви терпимость. Разве не этому учит библия? Не только ты один имеешь право коверкать молитвы и делать из них фривольные песенки. Не обращай на него внимания. Лучше скажи, чем ты можешь нам помочь?

— Я не смогу освятить церковную землю, если ты об этом.

— Но ты можешь освятить воду. Как тогда, когда я столкнулся с визаганом. Да и у твоей молитвы, когда ты не валяешь дурака, есть сила.

Он рассеянно стер кровь:

— Моя молитва для демона все равно что для дракона укус комара. Воду освятить я могу. Но, к сожалению, немного. Максимум стакан. Если получится.

Я перелез через стойку, нашел за ней пивные кружки, черпанул воды из стоявшего тут же жестяного ведра и поставил перед Проповедником:

— Тогда ради нашего спасения займись делом.

Он придвинулся ко мне:

— Не подумай, что я паникую, но тебе не кажется, что без нормального инквизитора здесь не обойтись?

— Проповедник, что ты хочешь от меня услышать? Я, к сожалению, не могу нарисовать пентаграмму, а затем вызвать в нее отца Марта, чтобы тот разобрался с проблемой.

Старый пеликан печально вздохнул:

— Хорошо. Я освящу воду.

— А потом сделаешь для меня еще кое-что. Сердцебиение ты ведь слышишь?

Он кивнул.

— Хорошо. Сначала проверишь всех, кто сейчас на постоялом дворе. Бьется ли у них сердце.

— И женщин?

— Всех.

— Ну, сердце красотки я послушаю, а вот старуху… как-то это не по-божес… — Он заткнулся, увидев мой взгляд, и покладисто сказал: — Сделаю.

— Если с ними все нормально, ты предельно быстро обойдешь город.

Проповедник простонал:

— Ты ведь шутишь? Да?

— К сожалению, нет. В отличие от нас, ты можешь войти в любой дом, не выламывая дверь, и обыскать его от подвала до чердака. Также не забывай заглядывать в овины и сараи. Выжили ли еще люди. Я должен знать, где они находятся. Постарайся найти всех, проверить и вернуться прежде, чем начнется рассвет.

— Считаешь, что тело, которым завладела темная душа, мертво? — Подошедший Львенок услышал последнюю часть разговора.

— Я надеюсь на это. Так было в Шоссии — сердца у них не бились.

— Но там… — Проповедник хотел сказать, что темный кинжал это одно, а здесь совершенно другое, но понял, что сейчас проговорится, и приступил к освящению воды.

— Но здесь нечто иное? — мгновенно понял намек Львенок.

— Возможно все, Вильгельм. Это может быть обычный человек. Или у демона просто такая шутка — рассказать нам басню и теперь развлекаться, наблюдая, как мы бегаем, точно прокаженные от озверевшей толпы.

— Вот что. — Львенок сцепил пальцы в замок. — Эта жаба может появиться в любой момент. Хорошо бы ослабить ее поводырей. Я займусь.

Он с прищуром оглядел зал, на мгновение задержал взгляд на красивой блондинке с телохранителем:

— Женщина испугана, пилигрим не в себе, старуха вообще не реагирует на вопросы. Но, пожалуй, я не стану рисовать проверочные фигуры здесь. Они на взводе, могут решить, что я колдую.

— Разумно.

Проповедник закончил с водой, и я перелил ее в свою флягу. Плотно закрутил крышку и вопросительно посмотрел на старого пеликана, быстро обошедшего тех, кто находился в зале.

— Сердце у всех бьется, — с сожалением сообщил он мне.

Это могло что-то означать, а могло и нет.

— А хозяин?

— Забыл, — смутился мой спутник, нырнул сквозь стену, тотчас же вернулся. — Чертов полудурок. У него мозги совсем съехали. С ним тоже все в порядке, если не считать разбитой башки.

— В смысле?

— Он молится и бьется лбом об пол. Считает, что раны помогут ему призвать в это захолустье ангела Господнего.

— Твоя циничность по отношению к верующим меня поражает, — поддел я его.

Он в ответ заметил:

— Безграмотность должна быть осмеяна.

В этот момент дверь распахнулась, и под взглядами всех присутствующих на постоялый двор вошел мой давешний знакомый — конокрад. На его бороде, бровях, усах и ресницах намерз лед.

Он подошел к стойке, снял с ремня арбалет, бросил перед собой и спросил меня как ни в чем не бывало:

— Где хозяин? Хочу выпить.

— Он занят, — не слишком любезно сообщил я. — Так что в сочельник у нас самообслуживание.

Проповедник уже проверил сердцебиение человека, отрицательно покачал головой и вышел на улицу через стену. Буду надеяться, что ему повезет.

Конокрад между тем бесцеремонно залез в хозяйский шкаф, достал бутылку шнапса, отбил кинжалом горлышко и налил себе полстакана крепкого напитка.

— Что заставило тебя вернуться?

Он оскалил зубы в злой улыбке:

— Уж точно не совесть. На границе города настоящий ад. Метет так, что нельзя сделать и шага. Я ухожу. Возьму припасы, что найду на кухне, отыщу заброшенный дом, заберусь в подвал или подпол и пережду непогоду. Демон вряд ли будет сидеть здесь вечность. Да и не особо он спешит убивать уцелевших.

— Чем тебя не устраивает постоялый двор?

— Количеством людей. Рано или поздно вы привлечете его. Я не желаю умирать с дураками.

Я не стал говорить ему, что и он нужен мне, как пятое колесо в телеге. На человека, который умеет думать только о себе, невозможно полагаться.

Я пошел к лестнице — следовало поставить несколько фигур-ловушек, и моя комната лучшее место для того, чтобы объединить рисунки с тем, что сейчас должен был рисовать Львенок.

Но не успел подняться, как меня окликнула блондинка:

— Господин страж!

Я остановился, дожидаясь, когда она подойдет, в то время как ее уцелевший телохранитель остался за столом, внимательно наблюдая за нами.

— Мое имя Мередит де Виль. Я жена Клауса де Виля, главы гильдии шелка Руже.

Серьезная должность, большая власть и немаленькие деньги.

— Чем могу быть полезен?

— То, что ходит в ночи. Вы сможете нас защитить?

В ее голубых глазах была жгучая надежда, что, пока я рядом, ей больше не придется бояться, но я ответил правду:

— Я спасаю людей от темных душ, но не имею сил уничтожать выходцев из бездны. Здесь я такой же человек, как вы, госпожа.

Она сочла, что я хочу от нее избавиться, и применила, на ее взгляд, беспроигрышный козырь.

— Мой муж богат и заплатит за мое спасение.

— Сожалею, госпожа де Виль, но я и вправду не смогу вас защитить. К тому же у вас есть более сильное оружие.

— У меня? Вы шутите? — печально спросила она.

Я показал на молитвенник, который женщина сжимала в руке:

— У вас есть ваша вера. Один мой знакомый инквизитор как-то сказал, что настоящая вера творит чудеса и в руках доброго христианина она точно огненный меч против сил зла.

Студент, лихорадочно листавший книгу и краем уха слышавший наш разговор, на несколько мгновений оторвался от страниц, с иронией посмотрел на меня, явно не ожидав, что я озвучу нечто подобное. Пугало крутанулось на табурете. Оно было удивлено.

— Но демоны сильнее людей.

— А вера сильнее демонов. — Черт побери, жаль, что здесь нет Проповедника. Он бы точно не удержался и заявил, что я выбрал для себя не ту стезю в жизни.

Она помедлила, задумчиво кивнула, соглашаясь:

— Вы правы. Спасибо.

— Я не сделал ничего, к сожалению.

— Страх стал слабее.

Оставив ее, я поднялся на второй этаж и направился по темному коридору к своей берлоге. Дверь в ближайшую комнату была распахнута, и я волей-неволей кинул туда взгляд. Полная немолодая женщина в чепце, из-под которого были видны тусклые соломенные волосы, стояла на табурете, с затянутой петлей на шее.

Мы встретились глазами, а в следующий момент табуретка с грохотом упала на пол, и дама закачалась на веревке.

Я в два счета оказался рядом, обхватил ее за ноги и поднял. Надо сказать, это была не изящная Гера, которую я с легкостью мог подкинуть одной рукой. Здесь пришлось держать двумя, и держать крепко. Эта дура пыталась вырваться, но я так просто не сдался. Ей повезло, что веревка была внатяг, когда самоубийца стояла на табуретке, иначе она бы сломала себе шейные позвонки, а не трепыхалась теперь, точно вытащенная из воды плотва.

Проблема была в том, что я не мог ее отпустить — петля бы затянулась.

И тут в дверях я увидел Пугало с интересом заглянувшее на шум.

— Быть может, ты удосужишься помочь?! — прорычал я.

По его меланхоличному виду было понятно, что оно не понимает, кой черт я вообще спасаю того, кто хочет покончить с жизнью. Философия Пугала в данном случае была однозначна — посмотреть на агонию или, на худой конец, пройти мимо.

Одушевленный неохотно достал из-за пояса серп, без труда дотянулся до веревки, благо его немаленький рост это позволял.

Я подхватил освобожденную из объятий смерти и отнес на кровать. Снял петлю с шеи. Под ней открылась глубокая красная полоса, оставшаяся на коже.

Женщина все-таки потеряла сознание.

— Такое впечатление, что присутствие демонов сводит людей с ума, — пробормотал я.

Сейчас я ничего больше не мог для нее сделать. Возможно, она повторит попытку, когда придет в себя. Ну значит, так и будет. Я не в силах сидеть и сторожить ее жизнь.

Оказавшись в своей комнате, я создал несколько фигур, надеясь, что это ослабит души, если Цэкутул окажется в этой части города.

Затем вернулся в общий зал.

Хозяин постоялого двора все также продолжал орать несуразные молитвы, старуха безотрывно смотрела в стену, пилигрим уснул прямо на столе — рядом с ним стояла полупустая бутылка шнапса. Студент пальцем водил по страницам книги, а госпожа де Виль сидела в одиночестве.

— Где ваш телохранитель?

— Ушел, — ответила она мне. — С тем человеком, что опустошил шкаф с продуктами. Он счел, что с ним у него больше шансов выжить, чем со мной. Они забрали мой молитвенник.

Некоторые люди в подобных ситуациях теряют всякую совесть. И, разумеется, никто не мог их остановить. Студент повел себя, по крайней мере, логично, не став вмешиваться — два опытных головореза без труда бы прикончили нашего богослова.

— Мне жаль.

— Ерунда. — Она усмехнулась, и ее усмешка была злой. — Я помню молитвы наизусть, а эти скоты не умеют читать. Во всяком случае, мой бывший охранник точно.

Хлопнула дверь, и в помещение ввалился Львенок:

— Пусто, старина. Никаких признаков того, кого мы ищем. Что у тебя?

— То же самое.

Львенок достал из кармана молитвенник и протянул женщине:

— Мне кажется, это ваше.

Она прищурилась, но не задала никаких вопросов. Забрала и тихо ответила:

— Благодарю.

Когда она отошла, я тихо спросил:

— Что случилось на улице?

— Я убил ее человека, — так же тихо ответил он мне. — Не слышал выстрела?

— Нет.

— Должно быть, ветер унес звук. Всадил ему в лицо заряд соли вместе с пулей, когда они с приятелем решили избавить меня от кинжала.

— А второй?

— Ушел… А, ваше высокопреосвященство. Нарыли что-нибудь?

Студент не выглядел довольным:

— Ни о каких малиновых жабах размером с дом здесь не сказано. Но вот что я нашел… Похоже?

Гравюра была крупной и нарисована со всеми подробностями, точно художник делал ее с натуры. Демон, точнее, демоница. Алебастрово-черная, с лоснящейся кожей, длинными ногами, заканчивающимися копытами, корсетом из человеческих костей и обнаженной грудью. Руки были человеческими, без всяких когтей, но очень мускулистыми, как и широкие плечи. Красивое скуластое лицо, бритая голова, на которой росли загибающиеся назад, витые козлиные рога. Губы отсутствовали — на их месте рваная рана и острые акульи зубы.

— Не слишком, — наконец сказал Львенок.

— Не забывайте, что демоны способны менять облик. Часто они предпочитают использовать тела своих жертв.

Я сразу вспомнил чудовище на Чертовом мосту, прятавшееся за личиной художника.

— Быть может, парень прав, — сказал я. — Других вариантов все равно нет. Что говорят об этой твари?

— Ну, автор называет это «наложницей Дьявола». В аду их шестьсот шестьдесят тысяч. Они младшие стражи чистилищ.

— Младшие — значит, слабые?

— Нет. Это значит, что есть и более сильные. В категории демонологов наложницы относятся к двенадцатому классу. Что бы это ни значило. Такие демоны следят за тем, чтобы грешники не отлынивали от мучений, и ловят тех, кто сбегает из чистилища.

— Наш вариант, — кивнул Львенок. — Как с ними бороться?

— Не сказано. Они очень редко появляются среди людей. Здесь пишут, что за пятьсот лет наблюдений был только один случай появления такого создания. И, кстати, тогда тоже бушевала снежная буря.

— Есть хоть какие-то рекомендации?

— Ага. За помощь демон может ответить на вопрос, хотя сколь правдив ответ, не сказано. Но автор советует держаться от наложницы как можно дальше.

— Просто прекрасно, — проворчал Львенок и занялся перезарядкой пистолета, используя соль и найденный на кухне молотый перец. — Мы как городское ополчение против кантонской баталии. Хорошо Франческа успела уехать.

— У меня есть фляга с освященной водой, — сообщил я.

— Но ведь церковь осквернена, — удивился студент.

— Был запас с собой, господин Сельдни. Могу поделиться.

— Очень обяжете.

Рев прогремел точно горн архангела Гавриила, извещающего нас о наступлении конца света.

Старуха вздрогнула, очнулась и спряталась под стол, а хозяин постоялого двора заорал еще громче, и в его голосе стали проскальзывать визгливые, панические нотки. Госпожа де Виль вскочила на ноги, с мольбой посмотрев на меня. В ее глазах вновь появился ужас.

— Ублюдок рядом, — озвучил Львенок то, что было всем и так понятно.

— Хендрик, залей камин! — Я сунул студенту все так же стоявшее за стойкой ведро с водой. — Тушите свечи!

Львенок с женой главы гильдии шелка бросились задувать огоньки, а я побежал в кладовку. Следовало заткнуть пасть любителю молитв прежде, чем его вопли привлекут внимание слепого демона.

Внизу оказалось заперто. Просто чудесно! Я разбежался, благо пространство позволяло, и всем своим весом врезался в преграду, а затем влетел вместе с дверью в кладовку. На полу горел одинокий фонарь, маленькое окошко было распахнуто, а на ящиках с луком восседала какая-то маленькая, склизкая тварь, похожая на головастика. Именно она и орала молитвы дурным голосом хозяина постоялого двора.

Увидев меня, гадина поперхнулась, не договорив предложение, зло зашипела и выпрыгнула в окно, только ее и видели.

Не было времени удивляться. Я распахнул шторку фонаря, погасил фитиль.

— Быстро ты его заткнул. — Львенок находился рядом с женой торговца шелком. Мой товарищ никогда не упускал возможности успокоить и поддержать даму.

— Его там не было, — мрачно ответил я, прислушиваясь к гулким шагам на улице. — Какой-то гомункулус вещал вместо него.

— То есть ты нашел колдуна?

Я кивнул. Этот хитрец корчил из себя психа и сбежал после того, как к нему заглянул Проповедник.

За стеной взревело, и пилигрим громко заскулил. Вильгельм подскочил к нему, закрыл рот ладонью, прошипев:

— Тише, ты!

Что-то большое и тяжелое обрушилось на дальнюю стену, и здание застонало. Почти сразу же сработали оставленные мною фигуры. Я почувствовал их силу, когда они захватывали и обездвиживали темные души. Две сущности на поводках проникли в зал. Обычные люди их, разумеется, не увидели, так что я рванул крутившего головой студента за плечо, отбросил назад и впечатал знак в грудь черного силуэта. Затем завершил дело кинжалом. То же самое проделал со второй душой, обездвижив ее, Львенок.

От нового удара стена пошла трещинами, брызнули стекла, а затем преграда лопнула, впуская в темный зал холод, снег, одуряющую вонь серы и смрад прогорклого жира. Я увидел на улице малиновый бок, копыто, извивающиеся души, попавшие на мои фигуры.

— Быстрее, к черному ходу. Присмотри за ней.

Львенок подтолкнул госпожу де Виль к выходу. Я вытащил из-под стола старуху, подхватил на руки. Демон за спиной ревел и крушил постоялый двор. Он был огромен, силен, но, кажется, крайне туп, что играло нам на руку.

Мы пробежали через переулок, выскочили на улицу за спиной Цэкутула, который все так же продолжал слепо ломать дом. Я обратил внимание, что вокруг пустых поводков, оставшихся от двух душ, которые мы убили, собираются «тучи». Из чистилища явно прибывали новые слуги. Выходило, что, сколько их ни уничтожай, всегда появятся новые.

Пилигрим бежал первым, и, надо сказать, он показал отличный пример всем нам. Человек явно знал, что делал, петлял по улицам, сворачивал в переулки, и рев за нашими спинами постепенно затихал. Наконец мы остановились.

Студент поспешил вдоль домов, проверяя двери. И почти сразу попал на ту, что была не заперта. Мы ввалились в темный узкий холл, и Львенок сказал беззвучно плачущей жене главы гильдии шелка:

— Все хорошо.

— Нет ничего хорошего в адском пекле. — Пилигрим перекрестился и забормотал молитву.

Отдаленный и разочарованный вой был ему ответом.

— Здесь есть подвал, — сообщил Хендрик.

— От него там не спрячешься, — возразил я.

Старуха вновь смотрела лишь в одну точку.

Ко мне подошел Львенок, встал рядом и тихо сказал:

— Сидя здесь, мы не найдем эту душу, старина.

— По улицам тоже не имеет смысла бегать впустую.

Он кивнул:

— Думаю, нам стоит вернуться к церкви. Все еще раз хорошенько изучить. Вдруг мы что-то пропустили.

Никто из нас не рассчитывал, что увидит на стене написанный кровью портрет человека, в котором прячется темная душа. Но бездействовать глупо.

— Давай попробуем.

— Ваше высокопреосвященство, нам надо прогуляться, — предупредил Львенок. — Вы пока останетесь за главного.

— Это обязательно? — нахмурилась госпожа де Виль.

— Боюсь, что так.

— Тогда я пойду с вами.

— На улицах опасно. Останьтесь здесь, — попросил я.

Она не стала спорить, лишь неохотно кивнула и, ежась, завернулась в плащ, который отдал ей Хендрик.

— Этот демон натравливает на людей темные души. Я нарисую на полу рисунок. Если он найдет вас, ловушка задержит их и у вас будет время убежать через заднюю дверь. Просто уходите, и все, — сказал я.

Губы пилигрима шевельнулись, и я разобрал «адово семя». Ну что же. Не все любят стражей, даже если те пытаются их защитить. По счастью, он не мешал нам и не лез с нравоучениями, так что я без проблем закончил фигуру.

— Если мы не вернемся, не ищите нас. Ждите утра.

С этими словами мы вышли на улицу, намотав на лица шерстяные платки, чтобы снег не лез в нос и рот, и быстрым шагом направились в сторону ратуши.

Возле нее нас и догнал Проповедник.

— Иисусе Христе! Вы вовремя драпанули. Эта паскуда не оставила там камня на камне.

— Нашел что-нибудь?

— Да. Восемнадцать человек уцелело. Прячутся по домам и амбарам. Двое сидят в подвалах купеческой гильдии. Еще четверых демон отыскал и прикончил. У всех, кто жив, сердца пока бьются.

— Плохо, — опечалился Львенок и потянул носом воздух. — Чуешь?

— Сера.

Старый дом деревянной постройки, находившийся справа от нас, рухнул, и четыре темные души прыгнули на нас. Проповедник кинулся в сторону. Львенок среагировал первым, выпустив целое облако мелких, как мошка, знаков. Демон, удивительно тихо подобравшийся к нам, лез через завал из бревен, неуклюжий и очень массивный.

— Отходим, старина. Надо увести его подальше отсюда.

Мы, пробежав ярдов сто, обернулись — тварь как раз выбралась на улицу.

— Сможешь заманить его к церкви? К тому пролому? — спросил я Вильгельма. — У меня есть идея.

Он не стал задавать вопросов, полностью мне доверяя:

— Это не так уж и сложно. Главное, все время сдерживать его поводырей и не подпускать близко к себе.

— Удачи.

— Как в старые добрые времена, а? — задорно усмехнулся он, но его глаза цепко следили за неуклюжим гигантом.

В ответ я хлопнул его по плечу и побежал по холодной улице. Я весь вложился в этот бег и, когда очутился возле церкви, в которой, как и прежде, ярко горели свечи, надеялся, что у меня есть хотя бы пять минут форы.

Перебраться через ограду кладбища, пробежать его. Мимо могил, уже полностью занесенного снегом трупика ребенка, к стене, где выведены непонятные каракули. Здесь же, рядом, были вбиты металлические скобы, ярда через четыре переходящие в ненадежную лестницу, ведущую на церковную крышу.

Львенок прав. «Как в старые добрые времена». Я снова лезу вверх, пускай это церковь, а не собор и дело происходит не в Вионе, а в каком-то захолустье. И хотя высоту здесь нельзя было сравнить с соборной колокольней — забираться оказалось не в пример сложнее. В первую очередь из-за мороза, снегопада и ветра.

Макушка церкви — остроконечная, с маленьким карнизом, стоять на котором удавалось, лишь держась одной рукой за ледяную скобу, была увенчана крестом высотой в полтора человеческих роста. Деревянным, окрашенным золотистой краской, уже успевшей порядком выцвести, и лишь его сужающееся основание выковали из металла. Крест держался только благодаря сосновой подпорке — толстому клину, вбитому криворукими мастерами вместо заклепок. Просто удивительно, что он до сих пор еще здесь, а не лежит на земле, сорванный ветром.

Внизу, на кладбище, я увидел Проповедника. Тот стоял задрав голову и что-то орал мне, маша руками, точно потрепанная галка.

— Ва… у… а-а-а… — донес ветер.

Черт знает чего он хотел, но подозреваю, что просто пытался проесть мне плешь из-за того, что я поступаю неразумно. Я осторожно попробовал сосновый клин — на первый взгляд сидел тот довольно плотно, но, пока не начнешь выбивать, не поймешь насколько.

— Ай… ло… кна… урак! — долетело до меня снизу.

Старый пеликан не унимался. Я смахнул с ресниц снежинки и сквозь белую пелену посмотрел на город. Продвижение Львенка прекрасно отслеживалось по вспышкам знаков, которые он швырял в слуг демона с периодичностью раз в тридцать секунд. Он уже был совсем рядом с площадью, всего лишь за три дома.

Вильгельм — маленькая черная фигурка на фоне белого снега, опрометью несся что есть сил. За ним полз демон. Отсюда он выглядел еще более отвратительно, чем снизу, — бесконечные складки жира. А то, что я сперва принял за малиновый цвет, оказалось плотью, с которой содрали кожу. Больше тридцати темных душ на длинных поводках, которые торчали у него прямо из брюха, выступали не то поводырями, не то бурлаками. Они вели и тащили эту несусветную тушу прямо к церкви, из сердца которой он явился.

Львенок остановился, отправив в эту толпу изумрудный знак-спираль, вновь бросился бежать, влетел в пролом. На мгновение я испугался, что он выскочит с противоположной стороны, а демон решит пойти за ним не напрямую, а в обход. По счастью, этого не случилось, адская тварь приближалась, и я начал выполнять свой план.

Оказалось, что сделать это не так-то просто. Одной рукой приходилось держаться, другой работать кинжалом. Последний я использовал как рычаг, расшатывая сосновый клин, а потом, наплевав на опасность, рискуя пролететь вниз двенадцать ярдов, стал работать двумя руками.

Деревянная распорка наконец-то поддалась, сдвинулась и с моим последним ударом вылетела. Быстро убрав кинжал в ножны, я вцепился в закачавшийся крест. Он был дьявольски тяжелым, и удержать его оставшиеся пять секунд стало самым сложным делом в моей жизни — мои мышцы, казалось, сейчас порвутся, кости выскочат из суставов, а я сам полечу следом за ним.

Скосив глаза, я наконец увидел, что время пришло, и разжал пальцы, толкнув махину от себя.

Словно чья-то невидимая рука подхватила крест и с силой швырнула вниз. Он падал беззвучно, и целую секунду, дыша в шерстяной платок, повязанный на лицо, я гадал — удалось или нет?

Затем раздался вой. Он поднялся на недосягаемую высоту, превратился в визг, который точно острый нож резанул мне по ушам и внезапно стих, оставив в голове лишь неприятный звон.

Мое сердце билось тяжело и быстро. Удалось. Получилось!

Спуск, как это обычно и бывает, получился тяжелее подъема. Мои руки уже порядком устали, пальцы, несмотря на теплые перчатки, окоченели, а ветер так и норовил швырнуть вниз. На середине пути пришлось остановиться и перевести дух.

Проповедника и след простыл. Львенка тоже не было видно. Сохраняя осторожность, я обошел церковь и увидел демона, в спине которого, точно копье, торчал большой крест. Тело адского создания полностью потеряло форму и теперь больше всего напоминало желе или медузу, которую выбросило на берег прибоем. Все «поводки» оказались оборваны.

Вильгельм находился шагах в тридцати от Цэкутула, но его не интересовал мертвый демон. Возле входа в церковь стоял хозяин постоялого двора. Он выглядел растерянным.

— Зачем? — спросил Львенок у человека. — К чему это все?

Тот, ничуть нас не боясь, усмехнулся:

— Вы все равно не поймете.

— А ты попытайся!

— Потому что бургомистр этого городишки был лживым сукиным сыном! — внезапно выкрикнул тот. — Он невзлюбил меня, как только я вернулся в родные земли! Не давал вести дела, хотел закрыть постоялый двор! Видите ли, я привечаю проходимцев, разбойников да воров! А всего лишь мое заведение было лучше, чем его, и ему пришлось закрыть свое! Он мешал мне! А я хотел начать новую жизнь! Без колдовства! Помогать людям!

— Ты помог, — презрительно процедил Львенок и сплюнул в снег. — И что? Это, по-твоему, хорошая месть?

— Бургомистр подкупил отца Орта. Тот говорил на проповедях, какой грех я развожу, и велел никому не ходить ко мне. Будто в моем заведении нет благочестия. И я всего лишь хотел показать, что благочестия в нем самом меньше, чем мой мизинец. Хотел вызвать демона, чтобы все увидели, что он не сможет его остановить своей верой! Чтобы поняли, что и он, и бургомистр — мерзавцы и лжецы!

— Надо полагать, потом демона должен был остановить ты, — сказал я. — Вот только что-то пошло не так. Справиться ты с ним не смог и перетрусил.

— Я всего лишь хотел справедливости, — пробормотал тот.

— Справедливость не достигается убийством младенцев.

— Прикончить Цэкутула. Ну надо же! — раздался сиплый голос за нашими спинами. Демон сидел на корточках на кладбищенской ограде, словно какая-то ужасающая голая птица с растрепанными пепельными волосами, которыми играл ветер. Вся нижняя часть его лица, шея, грудь и руки были залиты кровью. — Не думала, что вы, смертные, способны на такое.

Было непонятно, рассержена ли наложница дьявола. Мертвый голос, идущий из ее груди, совершенно не менялся и звучал монотонно. Проповедник, увидев, кого к нам принесла метель, попытался прочитать молитву.

— Заткнись, светлый! — рявкнула тварь, да так, что старый пеликан со страху щелкнул зубами. — У меня нет власти забрать тебя с собой, но я выверну этих двух стражей наизнанку, если ты произнесешь хоть одно слово!

Проповедник внял внушению и, подумав, сделал несколько шагов назад, чтобы не раздражать демона.

— Кто здесь у нас? — Изуродованная женщина шагнула к нам. — Колдунишка?

Взгляд ее немигающих глаз сверлил белого от ужаса, медленно отступающего человека. Она не дала ему убежать, взяла за шею, легко подняла над землей:

— Мясо. Оно так глупо. Так забавно. Оно замахнулось на то, с чем не могло справиться, ошиблось в ритуале, и в гости пришел совсем не тот, кого оно ожидало. Ну разве не смешно?

То, что произошло дальше, было одним из самых неприятных зрелищ в моей жизни. Она встряхнула жертву, дернула рукой, одним движением содрав с человека кожу. Окровавленный, хрипящий колдун упал в снег, который тут же стал красным. Его кожа оказалась брошена к нашим ногам.

— Час до рассвета, стражи. Вы ведь не хотите, чтобы с вами случилось нечто подобное?


— Одно чудовище вызвало другое. Но, что радует, никто из них не дожил до конца этой ночи, — негромко сказал Львенок, когда мы миновали улицу.

— К сожалению, осталось еще и третье. Второй раз фокус с крестом не сработает. Здорово, что ты сообразил с церковью. Проклятие действует на шесть ярдов вверх…

— А крест на высоте двенадцати. Скверна его не коснулась. Эй! Что они здесь делают?!

Я увидел Хендрика и жену главы гильдии шелка, спешащих к нам.

— Почему вы ушли? — спросил Львенок.

— От греха подальше. Пилигрим совсем сбрендил. Бросился на госпожу де Виль с ножом и орал, что она ведьма.

Блондинка с затаенным страхом посмотрела на нас и шмыгнула покрасневшим носом:

— Это не я сделала, господа. Ведь вы мне верите?

— Верим, — произнес Вильгельм.

— Пришлось оприходовать его лютней по голове, — с печалью произнес Хендрик. — Произведение синьора Гуаданини разлетелось вдребезги. Хороший был инструмент.

— Людвиг, вам надо уезжать из города! — заныл крутившийся вокруг нас Проповедник.

— Мы замерзнем в буране, — терпеливо озвучил я ему эту прописную истину.

— Лучше замерзнуть, чем быть освежеванным этой голой бабой из ада! Дева Мария, да это же адская мука по сравнению с холодом!

— Ты точно всех проверил? — Я не обращал внимания на то, что студент и женщина смотрят на меня с испугом, словно ожидая, что я, как и пилигрим, вот-вот схвачусь за нож.

Проповедник закатил очи горе:

— Господи, за что?! — И покорно произнес: — Всех. Каждого человечка в этом паскудном городе. Каждый домик от чердака до подвала. И всех, кто был в зале постоялого двора.

Несколько секунд я смотрел на него со злостью, затем глубоко вздохнул и сказал очень-очень спокойно:

— Повтори последнюю фразу. Чтобы я был точно уверен в том, что услышал.

— Господа, от ваших разговоров с пустотой веет жутью, — с нервным смешком произнес студент.

Проповедник тоже уставился на меня со злостью и, цедя сквозь зубы, произнес:

— И всех, кто был в зале постоялого двора.

— Ага. Вот как.

— Да. Ты сказал проверить, и я проверил.

— А второй этаж? Комнаты?

Он взглянул на меня с испугом, потом жалобно произнес:

— А что, там разве оставался кто-то?

Я уже повернулся к Львенку:

— Женщина в чепце. Она сидела в комнате, и наш общий ответственный друг упустил ее в своих исследованиях. Я вытащил даму из петли.

— Но ведь ты сказал… — начал оправдываться старый пеликан, но я поднял руку, и он замолчал.

— Уже неважно. Нам надо вернуться на постоялый двор.

Львенок скептически цокнул языком:

— Дом развалили по бревнышку, старина. Если она оставалась в нем, то наверняка погибла. К тому же какой шанс, что это та, кого мы ищем? Сбежавшая из ада темная душа вряд ли будет кончать жизнь самоубийством.

— И все же следует убедиться.

— Тогда идем. Ваше высокопреосвященство, вы остаетесь здесь. Найдите укрытие и позаботьтесь о даме.

— Я бы предпочла пойти с вами, — негромко произнесла она то, что говорила нам меньше часа назад.

— Не стоит, госпожа де Виль, — поддержал нас Хендрик. — Только помешаем стражам делать их работу.

— Мы позже вас найдем, — пообещал Львенок.

Мы шли молча и быстро. Проповедник плелся за нами, словно провинившаяся собака, и я сказал ему:

— Забудь. Ночь адская. Я сам виноват, что не уточнил.

— Недосмотр есть недосмотр. Я старый дурак. Обегал весь город, но не посмотрел, что творится у меня над головой.

Постоялый двор после того, как на нем потоптался Цэкутул, представлял жалкое зрелище: от него уцелела лишь одна восточная стена, могильным памятником торчащая над грудой обломков, уже запорошенных снегом.

— Ни черта мы здесь не найдем, старина. — Вильгельм мрачно осмотрел укрытое ночными тенями место, сплюнул в снег. — Если она не сбежала, то лежит где-то под бревнами и камнями.

— Оглядимся. — Я сунул руки в карманы. — Проповедник, твоя помощь будет не лишней.

Львенок негромко ругался и то и дело косился на пока еще темное, беспрестанно изрыгающее из себя снег небо. Времени оставалось мало.

Мы прошли вдоль обломков, но конечно же ничего не нашли и не увидели. Завал преградил улицу, пришлось обходить его проулком, для того чтобы оказаться с другой стороны здания.

— Людвиг! — крикнул Проповедник. — Я нашел ее!

В голосе у него было мало радости, и стало понятно почему, как только мы добрались до заднего двора и чудом уцелевшего амбара.

Она висела на коротком огрызке веревки, перекинутом через балку. Отекшее лицо, синий язык, запавшие глаза, сдвинутый набекрень чепец, из-под которого торчали тусклые волосы. Пугало ткнуло ее пальцем, и покойница несильно закачалась из стороны в сторону.

Львенок без каких-либо эмоций произнес:

— Если кто-то действительно хочет расстаться с жизнью, то его невозможно остановить, старина. Это явно не наша беглянка.

Я подтащил к телу деревянную колоду, встал на нее, перерезал веревку. Труп упал вниз.

Проповедник опустился перед самоубийцей на колени, начал читать заупокойную. Сухо и по-деловому. Вильгельм, глядя на него, напомнил:

— Разве для самоубийц это разрешено?

Старый пеликан прервался и ответил:

— Бог всепрощающ. Он поймет, что страх от присутствия демона, от того, что она видела этой ночью, затуманил ей разум.

— Церковь так не считает. Самоубийца остается самоубийцей.

Проповедник упрямо нахмурился:

— А я верю в Его милость. Чудеса еще бывают на этом свете.

Раздался сипящий звук, словно из пробитых кузнечных мехов выходил воздух, и женщина, хрипя, села, обхватив свою шею руками. Старый пеликан с воплем отпрыгнул, врезавшись в Пугало. Повешенная между тем закашлялась, а потом зарыдала, размазывая по некрасивому белому лицу слезы.

— Вот оно, твое чудо. Оживление самоубийцы, — сказал я, положив руку на кинжал.

Все случившееся было очень странным. Львенок считал точно так же, поэтому сделал шаг влево, перегородив выход из амбара.

Женщина наконец заметила нас и сипло сказала:

— Не получилось. Я не могу убить себя. Помогите мне.

Вильгельм, хмурясь, осторожно уточнил:

— Помочь умереть?

Та кивнула:

— Да. Нужно это сделать как можно скорее.

— Я здесь точно ничем не смогу вам помочь.

— Вы не понимаете! — в отчаянии воскликнула она. — Это… это все из-за меня. Вся кровь в церкви, все смерти. Я должна умереть, иначе погибнут и другие!

Мы с Львенком переглянулись, и я задал единственный вопрос:

— Ты — темная душа?

Она вздрогнула:

— Как? Откуда вы знаете?!

— Мы — стражи. Тело не может умереть, если в нем темная сущность.

Я подумал о том, что, когда спас ее, даже не удосужился проверить, бьется ли сердце.

— Я не знала. Вы поможете мне?

В ее глазах была мольба.

— Очень странно. Темная душа, покинувшая узилище, ужаснулась тому, что произошло, и решила вернуться назад. — Проповедник смотрел на женщину в чепце с какой-то смесью отвращения и жалости.

— Он прав. — Львенок поддержал старого пеликана. — Ведь темные души не отличаются совестью.

— Я не темная! — отчаянно крикнула ему женщина. — Не была темной. Я попала в чистилище по ошибке. Но меня никто не желает слушать!

— По ошибке?! — воскликнул Проповедник. — На небесах не бывает ошибок!

— Тогда почему ты все еще здесь, светлый? — спросила она. — Отправляйся на небеса, и, надеюсь, тебе повезет больше, чем мне. У меня нет грехов, я крещеная, причащалась и любила Господа. Но там сочли, что такой, как я, надо вниз, а не вверх. И никто не стал слушать мои мольбы. Поэтому я сбежала! Я не могла там оставаться! Это несправедливо! Я хочу прийти к Господу, чтобы Он выслушал меня и все было правильно. По закону Его!

— А я хочу снова жить, — негромко ответил ей Проповедник. — Боюсь, ни моя, ни твоя мечта невыполнима.

Неудавшаяся самоубийца хотела что-то ответить, но лишь устало закрыла глаза и вновь осторожно потрогала свою шею. Было видно, что ей больно, холодно и страшно.

— Чье это тело? — спросил я.

— Одной женщины. Она умирала и позволила мне занять его. Я всего лишь искала правду. Если бы я только знала, к чему это приведет… — Она покачала головой. — Я бы приняла все те муки, пускай они и были несправедливы.

Похоже, она думала, что Цэкутул пришел за ней и из-за нее уничтожил столько людей.

— Тот, кто ищет правду и справедливость, сеет смерть так же часто, как тот, кто разжигает свою ненависть и удовлетворяет месть. — Проповедник был сегодня на редкость не похож на себя.

Секунду я не понимал, что случилось. В мире что-то изменилось. Я посмотрел на улицу и понял, что больше не слышу завывания ветра, снег перестал падать, а двор освещен жемчужным светом луны.

Метель успокоилась в одно мгновение.

Но порадоваться этому не пришлось. В центре двора стояла белая, точно выточенная из литавского алебастра, обнаженная женщина с мертвыми пепельными волосами и рваной раной на лице.

— А вот и гости, — буркнул Львенок, а Проповедник, увидевший демона, тихо выругался.

Беглянка же, напротив, смотрела на адского стража спокойно и без страха.

Только что наложница дьявола была возле колодца, и вот уже она у входа в сарай, одним кратким шагом преодолев расстояние почти в двадцать пять ярдов.

— Еще не рассвет. — Вильгельм недружелюбно поприветствовал гостью, положив руку на пистолет, заряженный солью и перцем.

— Мы все знаем, что вы потерпели неудачу. Зачем ждать?

— Отдайте меня ей! Я хочу уйти! Вернуться! Чтобы не было больше крови! — попросила женщина.

Скрывать темную душу, которая, по ее словам, не темная, мы не имели права. У стражей задача — избавлять мир от подобных сущностей. Львенок усмехнулся:

— Вообще-то мы нашли ее.

Демон недоверчиво клацнул зубами:

— Так где она?

— Здесь. Прямо перед твоим носом.

Наложница дьявола оказалась рядом с ним, нежно и осторожно провела пальцем, на котором засохла кровь, по щеке Вильгельма и ласково проворковала:

— Я очень хочу в это верить, страж. Так поскорее сделай так, чтобы я могла ее увидеть и оставить вас в покое.

Львенок, надо отдать должное, не отшатнулся, хотя от нее и смердело разложением и серой. Он перевел взгляд на женщину в чепце, и та умоляюще сказала:

— Пожалуйста. Сделайте то, что она просит.

Я вздохнул и шагнул к ней, но Львенок остановил меня:

— Я сам, старина.

Знак, появившийся у него в руке, больше всего напоминал хирургический скальпель — тоненькое золотистое лезвие было таким маленьким, что оно совсем не казалось опасным.

Беглянка, встав с холодной земли, сказала Проповеднику:

— Меня зовут Эмма. Помолись за меня.

Тот, находясь в дальнем углу амбара, кивнул.

— Ты готова? — спросил Львенок.

— Да. Я иду на это добровольно. Чтобы она не трогала вас.

Едва уловимое глазом движение рукой, и знак сделал то, с чем не могла справиться веревка — разрушил вместилище души, выпустив ее на волю. Она действительно оказалась темной — серая, тусклая и внешне совсем не похожая на оболочку, которую занимала. Сгорбленная, старая и очень уставшая.

Демон наконец-то увидел свою жертву и облизал зубы черным языком:

— Я впечатлена. Вашим старанием. И твоим бегством. Нам пора.

Она схватила старуху за волосы так, что та громко вскрикнула. Но почти тут же наложница дьявола с громким визгом отпустила добычу, отшатнулась, тряся рукой, на коже которой начали вздуваться черные волдыри.

Душа менялась, словно ее окатили ведром воды. Черный налет тьмы падал с нее кусками грязи, сущность наполнялась светом, становилась все более четкой и осязаемой. Я никогда раньше не видел, чтобы темная внезапно стала светлой.

Такого просто не могло быть.

— Ты моя! — заорал демон, схватил жертву двумя руками и с воплем отлетел назад, лишившись сразу трех пальцев.

Рухнул на снег, испуская сквозь поры едкий смрад серы.

— Я больше не в твоей власти, — сказала ей светлая сущность, шагнула из сарая и растворилась в тусклом свете заходящей луны.

Глотка демона исторгла столь грязные богохульства, что мне подумалось — если их услышат на небесах, то точно пришлют сюда ангела, чтобы он выжег этот городок со всеми, кто не пропустил мимо ушей мерзкие слова адского создания.

— Сраная праведность и самопожертвование! — наконец просипела она. — Этот кислый уродец на Небесах рад забрать к себе всех жалких тварей, стоит им лишь задуматься о других! Ненавижу!

Демон нехорошо посмотрел на нас:

— Дома меня ждет неприятный разговор. Но прежде чем я уйду — сверну вам шеи!

— Постой-ка! — возмутился я, хотя внутри все похолодело. — Мы выполнили свою часть сделки и нашли прячущуюся темную душу. Не наша вина в том, что ты ее упустила!

— Сделки?! Ты такое же пустое мясо, как и все вы, созданные по образу и подобию. Сделки с демоном действительны лишь с контрактом, подписанным кровью. Все прочее — слова, которые унес ветер.

— Выходит, ответа на любой вопрос ждать не придется. — Львенок, не скрываясь, держал в руках пистолет.

Демон хихикнул:

— Уверена, твои вопросы очень скучны. Но ты попробуй. Развлеки меня.

Вильгельм покачал головой:

— Мне ничего не нужно от адской твари.

— А тебе, страж?

У меня был вопрос.

— Я хочу узнать, где Кристина.

Несколько мгновений она думала, затем клацнула зубами:

— Ищи на кладбище. В Марздаме.

И в этот момент вперед вышел Проповедник и дрожащим голосом произнес:

— Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum…

— Не смеши меня, душонка! — отмахнулось чудовище. — Сила твоего кваканья не вызовет у меня даже мигрени.

Но Проповедник продолжал читать «Отче наш». К нашему сожалению, никакого результата это не дало.

— Огради меня, Господи, силой животворящего креста Твоего и сохрани меня в эту ночь от всякого зла… — вдруг раздался голос с улицы, и эффект от него был такой, что демона ударил в спину невидимый кулак, и он, взмахнув руками, сделал несколько шагов вперед и только после этого обернулся с рассерженным ревом, ничуть не уступающим рыку Цэкутула.

— Святой Архангел Михаил, вождь небесных легионов, защити нас в битве против зла и преследовании дьявола… — Женский голос, похожий на хрустальный ручей, начал читать другую молитву одновременно с первой, и сила ее слов ударила обнаженную тварь под дых, заставив упасть на четвереньки.

Впрочем, наложница дьявола тут же вскочила на ноги, бросившись на людей.

— …в руки твои, Господи, Иисусе Христе, Боже мой, передаю дух мой…

— …будь нашей защитой! Да сразит его Господь, об этом мы просим и умоляем.

Демон точно врезался в стену, отлетел назад, покатившись по снегу, разбрызгивая вокруг черные капли дымящейся крови.

Студент был без шапки, бледный, перекошенный, похожий на взъерошенного потрепанного воробья, но смело шел вперед, на адскую тварь, выкрикивая молитву. Рядом с ним шагала госпожа де Виль, такая же белая, с горящими от ярости глазами, в которых больше не было страха. В руках, словно щит, она сжимала свой молитвенник, обложка которого излучала мягкий жемчужный свет.

— …ты же благослови меня и помилуй. И жизнь вечную даруй мне.

— …а ты, предводитель небесных легионов, низвергни Сатану и прочих духов зла, бродящих по свету и развращающих души. Низвергни их силой Божиею в ад.

Каждое их слово, каждый слог невидимыми огненными молотами обрушивались на демона. Теперь тот мог лишь шипеть, но уже не шевелился, так как сила молитв искренних, готовых пожертвовать собой людей прижала его к земле.

— Аминь.

— Аминь!

И, когда прозвучали эти слова, демон ушел. Покинул наш мир, оставив после себя лишь закрутившийся вихрь снега да тяжелый смрад серы.


Мы распрощались со студентом в середине следующего дня, на перекрестке, возле одинокой лохматой сосны. Ему предстояло отправиться на запад, а нам на север, решать дело виконта, о котором говорила Франческа.

— Альма-матер не ждет, — улыбаясь, сказал он, пожимая нам руки. — Уважаемые профессора не любят прогульщиков, а я и так задержался на неделю. Рад был знакомству с вами, стражи.

— Взаимно, ваше высокопреосвященство.

Хендрик рассмеялся и весело подмигнул:

— Возможно, что и нет. Последние события заставили меня несколько иначе взглянуть на будущее. Мне понравилось вести борьбу с адскими тварями, и, пожалуй, я подумаю о том, чтобы развить эти способности.

— Инквизиция, — понял я.

— Вполне достойная работа в нашем мире, — пожал он плечами, как видно уже все решив для себя.

— Звание инквизитора не мешает стать кардиналом.

— Начну с малого, а там уже поглядим. Я, как и госпожа де Виль, поверил в чудеса. Хорошее было приключение, господа. Увидимся!

Он уехал на подаренной нами лошади, а мы с Львенком, сопровождаемые Проповедником и Пугалом, поспешили по пустому тракту.

— Когда я оказываюсь в Фрингбоу, меня вечно преследует какая-нибудь ерунда. Постараюсь обходить эту страну окольными путями, старина, — сказал Львенок, поправляя лямку походного рюкзака.

— Я тоже.

— Людвиг, скажи, выходит, та душа действительно была отправлена в ад по ошибке? — поинтересовался старый пеликан.

— Хм. На твой вопрос у меня нет ответа. Не ты ли время от времени говоришь, что пути господни неисповедимы?

Он потер проломленный висок, пробормотал:

— Быть может, все это было сделано ради вчерашней ночи. Как испытание. Для нее. Может, для нас, может, для вашего друга студента или для жены торговца шелком. Но что ты скажешь о том, что случилось? Темная стала светлой. Выходит, самопожертвование ради других может изменить решение Небес и открыть врата рая даже для тех, кто грешен?

— И вновь у меня нет ответа, друг Проповедник. Как оказалось, я слишком мало знаю о душах, чтобы судить о том, что произошло.

Львенок поддержал меня согласным кивком.

— А то, что демон сказал о Кристине? Что она лежит на кладбище Марздама? Ты веришь в это?

— Демоны всегда лгут, — негромко ответил ему Львенок, который, как и я, не желал верить в услышанное.

Он был прав. Но, как только я помогу ему, сразу же отправлюсь в Марздам.

А до тех пор во мне будет жить надежда, что демоны лгут.

## История пятая. ПОЦЕЛУЙ СМЕРТИ

— Дева Мария! Святые Михаил, Лука и Бенедикт! Иисусе Христе! Черт меня побери, Людвиг, я не верю своим глазам! Неужели ты привел меня сюда?!

Проповедник сиял, точно новенький флорин. Его восторг понять было несложно — не каждый день он бывает в лучшем городском борделе, месте, принимающем лишь богатых и уважаемых людей из высших сословий. Весь этот бархат, хрусталь, шелк и мрамор ослепляли и заставляли подумать, что ты оказался не в публичном доме, а в королевских покоях.

Пугало устроилось в глубоком кожаном кресле и, положив руки на подлокотники, сверлило нехорошим взглядом картину, висящую на противоположной стене. Ему явно пришелся не по душе парусник, рассекающий бурные волны.

— Без вандализма! — предупредил я его. — Я здесь на работе и не собираюсь платить за испорченную мазню только потому, что ты решишь проверить остроту своего серпа.

— Пойду. Одним глазком, — пробормотал старый пеликан, воспользовавшись тем, что я занят одушевленным.

И прежде чем я успел хоть что-то сказать, он юркнул сквозь стену. Пугало, которого плотские утехи других совершенно не интересовали, лишь надвинуло шляпу себе на глаза, показывая мне, что, раз я лишаю его возможности избавить мир от столь бездарной картины, оно собирается поспать.

— Помощи от вас, ребята, ни на медяк, — проворчал я, подошел к стеклянным графинам, стоявшим на небольшом столике возле письменного бюро, и налил себе нарарского бренди.

Солнечный напиток обжег горло, оставив на языке вкус дубовых листьев и карамели.

Я испытывал некоторую толику раздражения из-за того, что непредвиденное дело спутало мне все карты и пришлось отложить то, ради чего я прибыл в Марздам. Весь январь я провел в пути. Как это обычно бывает, снегопады и морозы порядком испортили дороги, и лишь центральные тракты, связывающие крупные города, были более-менее проходимы. Несколько раз мне приходилось останавливаться и ждать, когда службы бургомистров расчистят путь, а порой и возвращаться, чтобы попытаться проскочить по другой дороге или вообще по зимнику — руслам замерзших рек.

Проповедник вернулся с кислой миной, сокрушенно покачал головой:

— Везет мне, как грешнику. Утром эти бездельницы не работают, а отсыпаются.

— А ты ожидал круглосуточного обслуживания? — рассмеялся я. — Такие заведения собирают золотые в ночное время.

— Что публичному дому потребовалось от стража?

— Надеюсь, скоро мы это узнаем.

— Человек, любящий мудрость, радует отца своего; а кто знается с блудницами, тот расточает имение.[30]

— То есть подглядывать можно, а помогать ни-ни? — усмехнулся я.

— Потому что блудница — глубокая пропасть.[31] — Проповедник просто валял дурака и наслаждался тем, как подгоняет святые книги под то, во что и сам не особо верит.

Я принял эту игру:

— Иисус говорит им: истинно говорю вам, что мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие.[32]

Проповедник лишь презрительно фыркнул:

— Глубокая пропасть — уста блудниц: на кого прогневается Господь, тот упадет туда.[33]

— Ибо пришел к вам Иоанн путем праведности, и вы не поверили ему, а мытари и блудницы поверили ему; вы же, и видев это, не раскаялись после, чтобы поверить ему.[34]

Старый пеликан довольно крякнул:

— Я все же смотрю, что ты в курсе содержания святых книг, мой мальчик.

— Лишние знания никогда не бывают вредны, и им всегда найдется применение, друг Проповедник. Даже столь дурацкое, как сейчас.

Ручка двери повернулась, и я замолчал. В комнату вошла девушка. Проповедник издал восторженный звук, старый пеликан обожал таких — пышногрудых, темноглазых и черноволосых. Эта к тому же была одета в платье из дорогого черного бархата, с глубоким вырезом и удивительно коротким подолом, открывающим половину бедра. Наряд столь невиданный в обычной жизни, что Проповедник на несколько мгновений потерял дар речи, а затем пробормотал, не отрывая взгляда от выреза:

— И вот — навстречу к нему женщина, в наряде блудницы, с коварным сердцем…[35]

— Мастер ван Нормайенн, — негромко и гортанно произнесла она. — Извините за задержку. Я — Лонна, и мне поручено позаботиться о вас.

Проповедник прочистил горло:

— Надеюсь, она в это вкладывает не тот вульгарный смысл, что я.

Она легко улыбнулась:

— Позвольте мне проводить вас к моему господину.

— Для шлюхи у нее неплохая речь.

Старый пеликан явно перепутал дорогой бордель для знати с придорожным клоповником. Уверен, что она и читать умеет. И не только читать. Чтобы проверить свою теорию, я сказал на альбаландском:

— Не будем заставлять хозяина ждать.

Она замешкалась лишь на мгновение и ответила чисто, даже не ошибившись в ударениях:

— Прошу за мной.

Я с усмешкой покосился на Проповедника, который явно решил пересмотреть свои взгляды на образование в публичных домах. Девушка повернулась, предоставив нам любоваться ее открытой спиной и ногами, ведя меня через пустой коридор, на полу которого лежал густой хагжитский ковер, а стены были скрыты за гобеленами фривольного содержания.

Навстречу нам из комнаты вышла невысокая шатенка. На ее лице была видна усталость, глаза покраснели от слез. Заметив меня, она улыбнулась. Лонна прошла сквозь нее, я же посторонился, улыбнувшись светлой душе в ответ.

— Господин страж желает остановиться у нас на время своего пребывания в Марздаме? — не оборачиваясь, спросила девушка. — Мне поручено позаботиться о ваших апартаментах.

— Не думаю. Но спасибо за приглашение.

— Дурак! — простонал Проповедник. — Ну что тебе стоило?!

Да, собственно говоря, ничего. У меня нет никаких особых предубеждений насчет этого места. Уверен, что здесь… хм… мило. Есть только два «но». Во-первых, я все еще не знаю, для чего требуется страж, а следовательно, возможно, не соглашусь на работу. Во-вторых, жить здесь опасно для здоровья. Сюда приходят богатые и влиятельные клиенты. Не только благородные и купцы. Но и кое-кто из духовенства, ибо люди остаются людьми, несмотря на многие запреты, что висят над ними. И, уверен, не все посетители желают, чтобы об их маленьких грешках знали окружающие. А мне совершенно ни к чему чужие тайны.

Остановившись возле одной из дверей, девушка без стука распахнула ее, приглашая войти.

В небольшом светлом кабинете с двумя окнами, выходящими в заснеженный сад, меня ждали трое.

Один сидел за столом — невысокий краснолицый толстяк с редкими волосами. Опрятно одетый — не скажу что богато, но очень прилично. И цена одежды не могла сравниться со стоимостью перстней, которые унизывали его пальцы. Три сапфира, каждый размером с ноготь, два зловеще-красных продолговатых рубина, один изумруд глубокого темно-зеленого цвета и очень крупный бриллиант, подмигивающий мне веселыми голубыми искорками. Целое состояние.

Мужчина, расположившийся во втором кресле и неспешно потягивающий пурпурное вино из тонкого чашеобразного бокала, был высоким, с очень широкими плечами — но я не назвал бы его здоровяком. Слишком худое лицо, слишком блестящие глаза, слишком лихорадочный румянец на скулах. Облаченный во все черное, начиная от остроносых сапог и заканчивая шляпой с широкими полями и высокой тульей. На поясе у него висел тяжелый широкий вионский кинжал,[36] оружие, которое предпочитают в среде простонародья из ремесленных цехов. Но, судя по тяжелой золотой цепи на груди, он все-таки был человеком не простых кровей.

Третий встречающий и вовсе не являлся человеком. Смуглая, с красноватым оттенком кожа, длинные, зачесанные назад волосы цвета спелой клубники, золотистые пытливые глаза и острый подбородок. Ржав — иное существо, довольно редкое в наших землях и не слишком жалующее людей.

Он предпочел человеческую одежду: вельветовый жилет, белую рубаху с расстегнутым воротом, короткие штаны, чулки и остроносые кожаные башмаки, как видно купленные у какого-то заезжего хагжита-торговца. Ржав просматривал лежащую перед ним стопку мелко исписанных бумаг и, когда я вошел, отложил их в сторону и устало потер переносицу.

— Мастер ван Нормайенн. — Толстяк с перстнями обратился ко мне так, как было принято в их стране, и привстал с кресла, приветствуя меня. — Позвольте представиться, я Тобиас Шмидт, управляющий сего скромного заведения. Это господин Торстен ун Номанн, главный помощник нашего уважаемого бургграфа господина Бризена. А это…

Он замешкался, и ржав, сцепив пальцы, негромко произнес:

— Людвиг ван Нормайенн.

Особенность подобных иных существ — отсутствие личного имени. Они свято верят, что столь яркая метка навлечет на них беду и темные чары, а поэтому меняют свои имена чуть ли не ежедневно, предпочитая использовать только что услышанное и примерять под себя.

— Очень приятно, господин ван Нормайенн, — серьезно поприветствовал я его.

Секунду он пытливо рассматривал мое лицо, надеясь найти на нем хоть каплю веселья, затем указал на пустующее кресло:

— Будьте любезны. Я хозяин уютного гнезда порока. Желаете выпить?

— Благодарю. Куда больше я желаю узнать причину столь неожиданного приглашения.

— Понимаю вас, мастер. Господин Шмидт ответит на все ваши вопросы.

Толстяк помялся, прочистил горло:

— Само Провидение послало вас. Как только я узнал, что в город приехал страж, так сразу же взял на себя смелость пригласить вас для разговора.

Интересно. С учетом того что в Марздаме, втором по величине городе Барбурга, я находился не больше трех часов, а в день через восемь городских ворот проезжает довольно много народу и заметить среди них стража не так-то просто.

Особенно если страж путешествует инкогнито.

— Вы здесь по делам Братства?

Такой вопрос мне довольно часто задавали частные заказчики. Если стража привели в город интересы Арденау, то есть шанс, что он выполнит работу за счет городской казны, а не денег из твоего кармана.

— Нет. Проездом. — Я не планировал им хоть что-то объяснять.

— В нашем заведении произошло убийство, и мы хотели бы попросить вас помочь в расследовании. — Господин Шмидт рассеянно погладил один из своих чудесных перстней.

— Разве такими вещами не должны заниматься городские власти? Или вы намекаете на то, что к смерти причастна темная душа?

— Мы не знаем, — с большим сожалением произнес управляющий. — Поэтому и пригласили вас, чтобы вы развеяли наши сомнения.

— Ну, что же. Я готов выслушать вас.

— Убитый — бургграф Бризен. Он был нашим уважаемым клиентом и — не побоюсь этого слова — покровителем.

— К тому же ему принадлежало двадцать процентов заведения, — сухо добавил ржав. — Поэтому мы очень заинтересованы найти убийцу.

— Что вам известно?

— Немногое, — произнес господин ун Номанн. — Девушка, с которой он… отдыхал, стала кричать. В комнату ворвалась охрана. Нашли его в припадке на постели. Меньше чем через минуту он перестал дышать.

— Сколько лет было бургграфу?

— Шестьдесят два.

— В таком возрасте люди имеют свойство умирать от разных болезней. Сердечный приступ, например. Отчего, господа, вы считаете, что его милость пал жертвой темной души?

— Он был здоров как бык и в свои шестьдесят два руками гнул подковы, мастер, — мрачно возразил ун Номанн.

Я вздохнул:

— Одно не исключает другого. В жизни все случается. И сердце порой отказывает при наличии поблизости хорошенькой девушки. Я бы не исключал такую возможность. Что говорят медики?

Управляющий встал с кресла, подошел к бару, налил вина помощнику мертвого бургграфа, затем себе и, глядя в окно, осторожно произнес:

— Мы не показывали тело докторам, мастер. По сути дела, о том, что его милость мертв, знаем лишь мы с вами, моя работница и двое моих охранников. Распространение слухов о смерти нежелательно. Во всяком случае, пока.

— По причине?

— Политика.

Это могло означать все или ничего.

— Мы будем скрывать информацию как можно дольше, — поддержал управляющего господин ун Номанн. — Во всяком случае, до начала следующей недели.

— Из чего следует, что судебные власти ничего не узнают.

— Это проблема?

— Нет, господин ун Номанн. Не для меня. Для вас.

Он понял намек и небрежно ответил:

— С бургомистром и его людьми я договорюсь.

— Где тело бургграфа?

— Двумя этажами ниже. В леднике. Желаете осмотреть?

— Чуть позже. Расскажите мне, господа, о том, что творится в этом славном заведении. О нет. — Я с улыбкой поднял руку, видя, как вытягиваются у них лица. — Не о том, что происходит каждую ночь, и не о том, какие люди приходят сюда. Меня интересует, были ли здесь убийства, самоубийства, внезапные смерти.

— За последние десять лет ничего подобного, — ответил ржав.

— Значит, бургграф стал первой и, надеюсь, последней жертвой. А раньше этих десяти лет? Кто-то умирал?

— Одна из девушек. Сгорела от лихорадки.

Похоже, ее я и видел в коридоре. Но это не та, кого мы ищем. Светлые души не способны на убийства.

— Все?

— Все.

— У бургграфа были враги? — С этим вопросом я обратился к ун Номанну.

— А у кого из нас их нет? — философски заметил тот. — При его положении и власти недоброжелателей хоть отбавляй.

— Поймите, мастер, — ржав расценил мое молчание по-своему, — на кону репутация и серьезные деньги.

— Репутация публичного дома! — фыркнул Проповедник.

— …И я готов заплатить за ваши услуги, просто назовите разумную сумму.

Я задумчиво посмотрел на них. Встал, спросив у управляющего:

— Можно воспользоваться вашим столом?

Тот растерянно развел руками:

— Если угодно.

Я извлек кинжал, заметив, что рука ун Номанна легко дернулась, как это бывает у тертых жизнью людей, когда рядом с ними кто-то внезапно обнажает оружие.

Я рисовал фигуру, не касаясь кончиком клинка полированной поверхности. Специально делал так, чтобы линии рисунка — холодные серо-стальные росчерки паутинки были видны не только мне, но и им. Собравшиеся внимательно наблюдали за моими действиями, а управляющий то и дело промакивал потеющее лицо батистовым платком.

Когда фигура была готова, я сделал шаг назад, не глядя отправил кинжал в ножны. Рисунок задрожал, потек и растаял в воздухе.

— Что это означает? — Ржав обратился ко мне за разъяснениями.

— Что в здании и поблизости от него нет никакого намека на темную душу или ее отголоски. В противном случае линии бы горели желтым и рисунок никуда не делся. Все же рекомендую показать тело лекарю. Возможно, он раскроет тайну смерти куда быстрее, чем я. И разрешит ваши сомнения. Пока, на мой взгляд, беспочвенные.

Тобиас Шмидт всплеснул руками:

— Разве стражи не обязаны вести расследование? Проверять любое подозрение на присутствие темной души.

Я негромко рассмеялся:

— Господин Шмидт, я только что сделал эту проверку. Поймите, мы физически не можем тратить время на то, чтобы искать в темной комнате отсутствующую темную кошку. Не обижайтесь, но на свете много разных людей. Некоторым из них что-то кажется, чудится, и они начинают считать, что во всех их бедах виноваты темные души.

— Буквально вы говорите, что в мире много сумасшедших, которые больше мешают, чем помогают, — серьезно произнес ржав.

— Совершенно верно, господин ван Нормайенн. — Я был рад, что он понимает. — Люди кричат «ведьма!», когда ее нет поблизости. И если Братство начнет тратить на них свое время, основываясь на неподтвержденных догадках и слухах, то не сможет помочь тому, кто действительно нуждается в спасении.

Ржав усмехнулся:

— Поверьте, мастер, я понимаю, как это выглядит со стороны. Но ставлю сто дукатов, что вы возьметесь за дело.

Я вернул ему усмешку:

— Сожалею. Я совершенно неазартный человек и поэтому не приму вашу ставку. Но с интересом готов услышать, что заставило вас считать, что я заинтересуюсь.

— Господин ун Номанн, покажите мастеру то, что показали мне. Будьте так добры.

Помощник покойного бургграфа отставил бокал, встал с кресла и протянул мне лежавшую у его ног сумку:

— Взгляните.

Я извлек на свет обоюдоострый клинок. Без ножен, с мощным основанием и излишне тонким, похожим на жало кончиком. На рикассо была гравировка — золотой лев. Гарда напоминала плечи церковного распятия. Рукоятка заканчивалась звездчатым сапфиром.

— Дева Мария! — возопил Проповедник. — Святые и апостолы! Это мода такая теперь, кинжалы стражей находить под каждым кустом?!

— Вы смогли меня заинтересовать. — Я снова сел и убрал кинжал в сумку.

На этот раз в свою. Никто из них даже бровью не повел.

— Откуда у вас клинок стража?

— Нашел в тайнике бургграфа, — ответил ун Номанн. — И, поверьте, мне это понравилось даже меньше, чем вам. Я не знаю, откуда у него взялась эта вещь и кому предназначалась.

— Город в последнее время посещал кто-то из стражей?

— Может, и были, — немного подумав, равнодушно произнес ржав, глядя куда-то в стену. — Я не в курсе. Люди приезжают и уезжают. А Марздам, хвала духам песка и пыли, не захолустная деревушка, а крупный город.

Я думал о Кристине, клинке с гравировкой в виде золотого льва и о том, что теперь ее оружие у меня.

— То есть не имеет смысла узнавать, умирали ли стражи в вашем городе?

— Думаете, страж, который владел этим кинжалом, мертв? — Ун Номанн схватывал все на лету. — В дом бургграфа он точно не приходил. И ни о каких смертях в Братство доложено не было. У меня есть люди, я могу поспрашивать местное отделение Ордена Праведности.

— Не стоит. Они заинтересуются, с чего вы решили спрашивать о стражах, начнут совать нос, дойдут до кинжала, а там и до смерти вашего бургграфа. Тайна, которую вы хотите сохранить, тут же выплывет наружу.

Управляющий вновь вытер блестящее от пота лицо:

— Теперь вы понимаете, почему мы вас позвали, мастер. Внезапная смерть, а потом такая находка. Что мы должны были думать?

Да все что угодно. Это могло быть простым совпадением, но я уже принял решение.

— Я возьмусь за ваше дело, господа. Во всяком случае, изучу все детали и, если темная душа действительно существует, избавлю от нее город.

— Также предлагаем вам остановиться у нас, — сказал управляющий после едва заметного кивка ржава. — Лонна в вашем полном распоряжении. Считайте это подарком от нашего заведения.

Как оказалось, она никуда не ушла, и я ощутил, как ее пальцы мягко коснулись моих волос.

— Почту за честь. — Теперь ее голос был не только вежливый, но и куда менее равнодушный, чем прежде. — Но мастер ван Нормайенн уже отказался от нашего гостеприимства.

— Здесь столкновение интересов, господа. До тех пор пока не закончим с вашим заданием, я предпочел бы сохранить исключительно деловые отношения.

Ржав не удивился, встал из-за стола, сразу оказавшись выше меня на голову, и протянул мне широкую ладонь:

— Найдите убийцу, мастер.


Вход в подвал охраняли двое крепких парней при шпагах и пистолетах. Нас они пропустили без вопросов.

— Все спокойно, господин, — сказал негромко один из них.

Ун Номанн взял висящий на скобе фонарь, и мы начали спуск, сопровождаемые любопытным Пугалом.

Короткая каменная лестница привела в холодное помещение со сводчатым потолком.

— Насколько я знаю, приставка «ун» означает, что вы бастард? — озвучил я то, что и так было известно.

Он остановился, приподнял фонарь и с усмешкой посмотрел на меня:

— Все стражи действуют так неуклюже, мастер? Предвосхищая ваш вопрос, отвечу — бургграф мой отец.

Отвернувшись, он пошел вдоль больших дубовых бочек из прогансунского дуба.

— Я так и понял. Обычно бастардов из чужих семей не делают первыми помощниками и начальниками своей охраны. Где вы воевали?

Этому вопросу он не удивился:

— Весенняя война Леопольда Шестого, несколько приграничных конфликтов с кантонцами. Битва при Ольшвейе. На стороне проигравших. Из всех сыновей бургграфа, отправившихся на эту войну, уцелел лишь незаконнорожденный. Священник сказал отцу, что это испытание Господне, за что был спущен с лестницы.

— Вы являетесь наследником.

Ун Номанн теперь уже посмотрел на меня более внимательно:

— Деньги и поместье. Не титул. Записали меня в список подозреваемых? Вполне понимаю. Дети убивали своих родителей и за меньшие деньги.

— Я ловлю иных убийц, господин ун Номанн. Тех, которых не видят обычные люди. Если вы виновны в смерти бургграфа, то пусть с этим разбираются гражданские власти.

Он рассмеялся, толкнул дверь в дальнем конце подвала, откуда дохнуло сыростью и зверским холодом.

Ледник оказался совсем небольшим помещением с деревянным решетчатым полом, под которым были уложены бело-серые глыбы льда. Тело бургграфа лежало укрытое тяжелым атласным покрывалом. Ун Номанн поставил фонарь у изголовья отца, отбросил тряпку, открывая бледное, суровое лицо покойного.

Пугало подалось вперед, и я ощутил его внезапный голод.

— Вы не сказали мне об этом, — помолчав, произнес я.

— Нельзя исключать наличие чужих ушей. Было лучше, чтобы вы просто увидели. Теперь вы понимаете, почему у нас возникли сомнения?

Я неохотно кивнул, наклонился, разглядывая то, что привлекло мое внимание — отпечатки человеческих зубов, оставшиеся вокруг губ покойного. Впечатление было такое, что кто-то вместо поцелуя внезапно укусил его.

— Надо полагать, из ранок не вытекло ни кровинки?

— Верно, мастер. Они появились лишь через несколько часов после смерти.

— Погасите свет.

— Простите? — не понял он.

— Закройте шторку фонаря.

Он, недоуменно хмурясь, сделал то, о чем я попросил. Лязгнула заслонка, и помещение погрузилось во мрак. Темнота и холод всколыхнули во мне воспоминания о ледяной пещере, в которой я нашел тело Ганса. Там было так же, как и здесь, — неуютно и тревожно.

Я ждал, а ун Номанн тяжело дышал рядом, явно считая, что страж, которого они пригласили расследовать щекотливое дело, сошел с ума. Наконец бастард бургграфа не выдержал и спросил:

— Чего вы хотите добиться, мастер?

— Проявите терпение, господин ун Номанн.

Он заворчал, точно пес, которого хозяин заставляет совершать какие-то глупости, и погрузился в молчание. Я почувствовал легкий ветерок на лице — Пугало встало рядом со мной. От него так и несло предвкушением скорых неприятностей.

А затем это случилось. Сначала, словно обман зрения — бледные лиловые точки среди бархатного ледяного мрака. С каждой секундой они насыщались нездоровым светом, становились ярче, и стало понятно, что горит укус. Лиловый огонь зловещими тенями расчертил лицо мертвеца, сделав его похожим на череп.

Ун Номанн со свистом втянул в себя воздух, спросив с отвращением, но без страха:

— Что за дьявольщина?

— Откройте фонарь.

С появлением света укус перестал гореть, и я накрыл бургграфа покрывалом.

— У меня две новости, господин ун Номанн. И обе они неприятные. Я сомневаюсь, что вашего отца убила темная душа. И я практически уверен, что это дело рук ведьмы. То, что вы видели, в книгах описывается как Поцелуй смерти.

— Я слышал о нем. Он так же редок, как Пляска смерти.

— Гораздо реже. И здесь поработала темная магия. Кто-то сильно ненавидел бургграфа, раз решился на подобное.

Он глянул на меня исподлобья:

— Мастер, я заплачу сто дукатов из своих сбережений, если вы поможете найти эту тварь.

— Я не умею ловить ведьм. Но знаю тех, кто сможет вам помочь.

— Что же. Готов выслушать.

— Отправляйтесь в местное отделение Святого Официума и расскажите им, что случилось с вашим отцом.

Он отрицательно взмахнул рукой — первое яркое проявление чувств с момента нашей встречи:

— Не планирую впутывать в это дело инквизицию, мастер. И вам не советую!

Я посмотрел на него как на идиота и сказал вкрадчиво и неспешно, так, чтобы мои слова точно дошли до него:

— Господин ун Номанн. Вы, кажется, не понимаете, насколько серьезно обстоят дела. До этой минуты вы обладали бесценной вещью — незнанием. Но теперь вы в курсе, что не обошлось без ведьмы. Смею заметить, очень сильной ведьмы, способной убить человека Поцелуем смерти на расстоянии. — Я стал загибать пальцы: — Убийство, темная магия, чертовщина, богохульное применение знаний, а значит, и ересь. Только на одно мгновение представьте себе, что станет с вами, если вы утаите подобную информацию от Псов Господних. Если не можете представить, я это сделаю за вас. Ничего хорошего не произойдет. Костер вам обеспечен.

— Неужели? — Он все прекрасно понял, но все еще пытался найти хоть какую-то лазейку.

— Хотите, поспорим на те сто дукатов, что вы мне предлагали? За сокрытие преступлений колдуна, а значит пособничество ему вы получите отличный подвал, допросную комнату, дыбу и затем много-много вязанок хвороста. Потому что в глазах инквизиции вы будете ничуть не лучше убийцы вашего отца.

— Я покаюсь.

— Ну, это вариант, — рассмеялся я. — Тогда вас сперва задушат и лишь потом сожгут. Думаю, такой расклад все же лучше, чем гореть живьем.

Он скрипнул зубами и вышел из ледника. А уже закрывая дверь, буркнул:

— Хорошо. Будь по-вашему. Я прямо сейчас к ним пойду. И следующие несколько дней мне придется расхлебывать последствия.

— Вы опасаетесь расследования?

— Плевать я хотел на расследование! — прорычал он. — Мне бояться нечего. Но весь город узнает о смерти бургграфа, и возня начнется прежде, чем я буду готов. Псов не подкупишь. Это не провинция. А тихо они работать не могут. Начнется ловля ведьм.

Если честно, мне было плевать на его проблемы, политику, которую здесь ведут, и прочую шелуху. Все это ерунда по сравнению с инквизицией, которая может сесть тебе на хвост, если заподозрит в серьезных проступках.

— Сколько в Марздаме кладбищ? — спросил я, когда мы выбрались из подвала.

Ун Номанн задумался, пожал плечами:

— Достаточно. При каждой церкви, а их в городе немало. Плюс два монастыря со своими погостами, плюс три за внешней стеной, если не считать часовни пустыря, возле которой зарывают преступников, бродяг, нищих да отребье. Ну и старый могильник, куда сто пятьдесят лет назад скинули жертв чумы.

— Если я хочу посмотреть списки всех похороненных за последний год, куда мне следует идти?

— В архив, что при ратуше. Там ведут учет всех умерших горожан. От мала до велика.

— А приезжие?

Он посмотрел на меня с пониманием:

— Думаете найти стража, чей кинжал оказался у моего отца? Хм… Приезжих, если это не голытьба, обычно закапывают либо у церкви Вознесения Христова, либо на общественном кладбище при монастыре клариссинок. Как и неопознанных. Бродяг, как я уже говорил, зарывают возле часовни на пустыре. Но по мне, мастер, вы зря потеряете время.

— И отчего вы так считаете?

— У нас большой город, но гибель стража, как и его приезд, не укрылся бы от многих глаз. А вместе с тем никто ни о чем подобном не говорит. Следовательно, если страж и был здесь, то тайно. И убили его, опять же если убили, — он с нажимом выделил «если», — не на глазах у всего Марздама. В этом случае вы не найдете никаких следов.

— И все же я попытаюсь.

— Как угодно.

— Скажите, господин ун Номанн. Если бы ваш отец убил стража, куда бы он спрятал тело?

Бастард рассмеялся, качая головой:

— Мастер, бургграф никогда не вел себя как идиот. Ради железки, пускай и столь хорошо выкованной, он не стал бы связываться с Братством.

— Но вместе с тем эта «железка» оказалась у него, — резонно возразил я.

Ун Номанн перестал улыбаться, нахмурился:

— Ваша правда, мастер. Но поверьте, если мой отец причастен к этому, то вам никогда не найти следов. Он не имел привычки оставлять трупы или свидетелей.


— Ты действительно думаешь, что она умерла? — Проповедник сидел на ступеньках небольшого склепа, одной стеной опершегося на ствол старой березы.

— Не знаю, — ответил я, смахивая перчаткой снег с очередного могильного камня.

— Несмотря на то что та адская тварь сказала тебе искать ее следы на кладбище? А кинжал Кристины теперь у тебя в сумке?

— Это не мешает мне надеяться на лучшее, пока я не получу подтверждения обратного.

— За три дня ты побывал на всех погостах. Этот — последний. И восемь безымянных могил.

— Все старые. Если Кристину похоронили, то точно не в них.

— Замысли я убийство стража, выбросил бы тело в реку, привязав к ногам камень.

Пугало выглянуло из склепа и посмотрело на Проповедника по-новому. С уважительным интересом.

Я поднял взгляд, так как на березу прилетел большой ворон. Перебирая по ветке лапами, он вывернул голову, рассматривая нас. Эти птицы, в отличие от многих других, могли видеть души.

— Кыш! — махнул на него рукой старый пеликан.

Ворон в ответ гортанно каркнул и остался на месте, насмешливо распушив перья.

— Чертово отродье! — погрозил ему кулаком Проповедник. — Эй, Пугало. Тут твой друг. Ты ведь обожаешь воронье, наверное? Они должны были донимать тебя на поле. Не хочешь поздороваться?

Одушевленный снова высунул голову из склепа, и птица с пронзительным криком сорвалась с ветки и, отчаянно хлопая крыльями, полетела к серым стенам монастыря клариссок.

— Хе-хе! — осклабился старый пеликан. — А ты не так уж и бесполезен, соломенная голова.

Пугало задумчивым взглядом проводило беглеца, рассеянно проверило пальцем остроту серпа.

— Как ты думаешь, долго оно торчало на том поле?

— Спроси его, а не меня. — Я чувствовал разочарование, так как эта могила тоже не была той, которую я искал. — Я с ним знаком ровно столько же, сколько и ты.

Пугало, осторожно перешагивая через могильные плиты, направилось в старую часть кладбища, где начиналась монастырская стена.

— Да ладно! — крикнул ему в спину Проповедник. — Далась тебе эта пташка! Пугнул, и будет!

Оно даже не обернулось.

— Считаешь, он ее поймает? — несколько обеспокоенно спросила у меня душа священника.

— Неужели в тебе проснулась жалость к божьим тварям? Сам его натравил. Не поймает. Не беспокойся. На наше счастье, Пугало не умеет летать.

Оставался еще один кладбищенский участок, за тополиной аллеей. Если и там я ничего не найду, значит, три дня потрачены зря.

— Когда ты собираешься зайти в Орден Праведности?

— Зачем мне это делать? — Я выдохнул облако пара, рассеянно думая о том, что стемнеет меньше чем через полчаса и пора возвращаться.

— Ну, например, затем, чтобы отдать кинжал Кристины. Если тебя поймают…

— Значит, не должно быть никаких «если». Я не передам ее клинок на уничтожение до тех пор, пока не пойму, что с ней случилось.

— Рискованно. Но ты прав.

— Что это с тобой? Обычно подобные идеи ты встречаешь в пики.

Он пожал тощими плечами:

— Просто представил, что ты мне скажешь, если я смогу убедить тебя уничтожить клинок, а окажется, что твоя бывшая напарница попросту обронила его из-за невнимательности. Гляди. Эта вроде недавняя.

Могила, на которую он указал, втиснулась между двумя другими и все равно казалась сиротливой и одинокой. Она действительно была свежей. Еще не оплывший высокий холмик, свежесрубленный крест. К нему прибита деревянная дощечка, где углем написали всего лишь одно слово: «Неизвестная».

— Эм… — протянул Проповедник и поскреб подбородок. — Мы ее нашли?

— Пока не знаю.

Я исследовал оставшуюся часть погоста, обнаружив еще три свежих захоронения, с именами незнакомых мне людей. И, наконец закончив, направился к выходу с кладбища.

— Идем на постоялый двор? — спросил меня Проповедник.

— К кларисскам.

— Так тебя и пустили в монастырь. Сестры ведут закрытый образ жизни.

— Мне туда и не нужно. Они присматривают за кладбищем. Возможно, кто-нибудь из них что-то знает.

— Уже почти ночь. Они не откроют.

Я все же подошел к воротам и постучал. Окошко в калитке поднялось, и кто-то стал смотреть на меня из мрака.

— Я страж, — сказал я. — Могу ли поговорить с тем, кто заботится о кладбище? Меня интересует могила, где похоронена неизвестная.

— Приходи послезавтра, сын мой. — Голос был хоть и старческим, но сильным. — Сейчас ночь, и устав запрещает распахивать ворота незнакомцам. Даже если они — стражи. Завтра у нас важная работа. Возвращайся послезавтра. С рассветом.

Я понимал, что настаивать не имеет смысла:

— Хорошо.

Окошко закрыли, показывая, что разговор окончен, и я направился по заснеженной дороге к городским стенам, до которых отсюда было совсем недалеко. Требовалось лишь пройти старую мельницу и мост через замерзшую речушку.

— Какой она была? — неожиданно спросил Проповедник и тут же поправился: — Какая она?

— Не знаю, — подумав, ответил я. — Не видел ее с тех пор, как она поддержала Мириам в вопросе о службе стражей при дворах князей и королей. Прошло больше девяти лет. Люди с годами меняются, Проповедник.

— Тебя подобное утверждение явно не касается. Ты как был упрямцем, так им и остался. Или же я просто не замечаю этих твоих изменений.

Мы прошли мимо застывшей мельницы, оказались на мосту, и в этот момент поднялся ветер. Он задул со спины, пытаясь пробраться мне под одежду, подхватил тонкий слой снега, обнажая наледь, и внезапно взвыл. Я почувствовал, как что чья-то невидимая рука стукнула меня между лопаток, направляя по скользкой поверхности к краю, с которого почти пять ярдов надо было падать на тонкий лед.

Я уперся, но ветер, уже не таясь и не церемонясь, впился острыми пальцами мне в плечи, потащил к гибели, но тут же рассеялся, напоследок тонко, разочарованно вскрикнув, точно лопнула струна лютни.

Я сделал осторожный шаг назад, подальше от края, чувствуя, как кольцо, подаренное Гертрудой, едва не обжигает кожу на пальце.

— Святая Агнесса, — пораженно прошептал Проповедник. — Что это было?

— Просто ветер, — ответил я ему, не желая говорить, что кто-то только что попытался меня убить.


Инквизитор выглядел нелепо. Маленький, на две с половиной головы ниже меня, пухлый, с массивным носом и слабым подбородком, под которым надулся большой зоб. Его шерстяная серая ряса была покрыта пятнами, оставшимися после трапезы, и порвана на правом локте. Он все время шмыгал носом и сморкался, глядя на меня слезящимися темными глазами, похожими на проворные бусинки.

Инквизитор представился отцом Себастьяном и попросил воды, усаживаясь на стул.

Он равнодушно оглядел мою комнату, вновь высморкался в белую тряпицу:

— Итак… — Пес Господень сделал скупой глоток. — Обстоятельства случившегося заставляют меня потревожить вас.

— Конечно, — ответил я, изучая его. — Признаться, я ожидал скорее вашего приглашения, но никак не визита.

— Господь опустил на плечи стражей тяжелое бремя, и не вижу причин увеличивать его, отнимая ваше время. К тому же не помню ни одного из вас, кто был рад общению со Святым Официумом.

Он очень заботился о ближнем, этот инквизитор. Уверен, у него имелись свои причины встретиться со мной здесь. Но я ответил:

— Простите, отец Себастьян, но я вообще знаю мало людей, которые счастливы посетить обитель инквизиции.

Он вежливо улыбнулся:

— О, вы ошибаетесь. Еще никто не отказывался от приглашения. Господин ун Номанн заявил, что это вы дали ему совет сообщить нам о случившемся.

— Это так.

— Очень похвально, мастер ван Нормайенн. В наши смутные времена не все думают о Господе и уничтожении зла. Разумеется, мы взялись за дело. И вы, к моему глубокому сожалению, оказались правы. Классический Поцелуй смерти. Признаться, я вижу такой второй раз в жизни. — Он трубно высморкался и убрал платок обратно в рукав рясы. — Пока о гибели бургграфа мы решили не сообщать. Незачем пугать паству раньше времени. И предупреждать ведьму. Хотя, уверен, дьявол уже успел нашептать ей на ухо о том, что ее преступление не осталось незамеченным. Но я с Божьей помощью найду ее и приведу к раскаянию. — Сказал он это просто, без фанатичной уверенности, которая частенько встречается среди клириков.

И отчего-то я сразу поверил ему.

— Жаль, что вы приехали так поздно, мастер. К тому времени, как я осмотрел тело, все следы, что вели к ведьме, уже растаяли. Колдовство слишком старое, чтобы я смог по нему найти ее. Придется использовать дедовский способ — расспросы, поиск свидетелей и тех, кому была выгодна смерть бургграфа.

— По словам ун Номанна, таких великое множество.

Инквизитор покивал:

— С его положением и властью — неудивительно. И если кто-то из врагов его милости совершил такое преступление, наняв колдуна, то ответственен он ничуть не меньше, и придется ему искупать свой грех, дабы обелить душу. Но пока рано об этом говорить. Я пришел к вам, мастер, дабы не только познакомиться, но и осмотреть клинок. — Заметив мое колебание, маленький инквизитор ухмыльнулся. — За три дня вы не зашли в Орден и не сообщили в ратушу, а следовательно, кинжал стража все еще у вас. Неужели вы сочли, что ун Номанн утаит такую деталь от меня?

Я протянул ему оружие Кристины. Отец Себастьян неожиданно ловко взял его своими маленькими, пухлыми руками, подошел к окну, разглядывая в тусклом свете зимнего солнца. Я почувствовал, что он касается церковной магии — по спине волнами пробежали мурашки восторга, а в ушах едва слышно зазвучали хоралы.

— Не вижу никакой связи. — Инквизитор разочарованно вернул мне оружие. — Не знаю, откуда он у бургграфа, но никаких признаков колдовства, никаких страстей или смертей. Прежний владелец отдал кинжал добровольно, и погубили его милость из-за чего-то другого.

— И все же мне кажется, что связь есть, — возразил я.

Он задумался над моими словами, достал платок, обстоятельно вытер покрасневший от насморка нос.

— Есть причины, чтобы так считать?

— Вчера за городом, на мосту через реку, меня пытались убить с помощью волшебства.

Вновь молчание, вновь носовой платок, затем внимательный взгляд.

— Жажду подробностей, мастер.

— Ветер постарался столкнуть меня с моста.

Большинство людей, услышав такое признание, рассмеялись бы, сочтя, что у меня богатое воображение или что я и вовсе псих, но отец Себастьян прищурился и едва ли не пропел:

— Как интересно. Следует полагать, что вы живы только благодаря чудесному кольцу на вашем пальце?

Оставалось лишь сожалеть, что он настолько внимателен.

Инквизитор протянул руку, и жест не вызывал сомнений, чего он хочет, но я даже не пошевелился.

— Ну, полно, мастер, — мягко укорил он меня. — Вы же знаете, что я все равно его получу.

Хотелось отправить сопливого клирика к черту, но я лишь сказал:

— И также знаю, что вы его вернете.

Я отдал ему кольцо Гертруды, разом теряя все свое дружелюбие. Колдун маркграфа Валентина уже отнял у меня одно, и я не позволю, чтобы этот человечек посмел забрать второе.

— Какая тонкая работа, — цокнул тот языком. — Я о волшебных плетениях. Тонкая и сделанная с любовью. Лично для вас, как я понимаю. Разве распятие нашего Бога не защитит вас от зла? Никогда не понимал этого преклонения перед амулетами.

Ответа он не ждал, и уже через десять секунд кольцо Гертруды возвратилось ко мне на палец.

— Лицензионное волшебство, ведьма с патентом. Хорошая защита от большинства темных наветов. Это не возбраняется. Итак, ветер подхватил вас вчера вечером?

— Верно.

— Так чего же мы ждем? — Он встал. — Не покажете ли мне точное место?

Уверен, отец Себастьян и так прекрасно знал, где находится мост через речушку, не думаю, что их здесь большое количество, но я не стал ему отказывать. Чем быстрее помогу ему, тем быстрее он отстанет и позволит мне заняться делами.

На улице нас ждали люди с лошадьми. Восемь крепких парней при клинках и арбалетах.

— У вас серьезная свита, отец Себастьян.

Тот, натянув на голову шапку из кроличьих шкурок, скромно развел руками:

— Что вы видите, когда смотрите на меня, мастер?

— Инквизитора.

Он рассмеялся:

— А я вижу коротышку. Господь даровал мне это, — он коснулся своего большого носа, — чтобы я находил злое колдовство. И это, — постучал себя по лбу, — дабы упреждать и распутывать козни еретиков. Но в мудрости своей он послал мне испытание и не наградил статью и силой, которые даровал вам. Я могу скрутить ведьму, но частенько с ней могут быть ее слуги и последователи. И с ними, к сожалению, я не справлюсь. Поэтому мои любезные молодцы всегда готовы прийти на помощь вере.

Я хотел спросить, разве не бог является заступником его веры и силой его, но играть в словесные баталии с инквизитором не то же самое, что с Проповедником, и лишь кивнул, подтверждая, что услышал слова отца Себастьяна.

Тот с помощью одного из своих воинов с некоторым трудом забрался в седло:

— К тому же, мастер, всегда удобнее держать под рукой собственных людей, а не бегать каждый раз на поклон к городской страже.

Повинуясь жесту инквизитора, один из солдат уступил мне коня.

Наш небольшой отряд проехал город, выбравшись через Литавские ворота, и довольно быстро оказался на мосту. При свете дня тот уже не выглядел таким зловещим, как вчера ночью, особенно если не обращать внимания на Пугало, сидевшее здесь, кажется, с прошлого вечера. В его наряде появился новый нюанс — черное воронье перо, воткнутое в соломенную шляпу. Даже думать не буду о том, как оно дотянулось своим серпом до вчерашней птицы.

— Интересно, — после недолгого молчания произнес отец Себастьян, неуклюже сползая с лошади. — Даже очень интересно. Отьедьте, голубчики. Я крикну.

Наемники, забрав у нас лошадей, повернули в сторону города, отойдя от моста шагов на четыреста. С другой стороны тракта медленно ползли крестьянские сани, но, увидев серую рясу инквизитора, возница натянул поводья и, поколебавшись, направился в обратную сторону.

— Как вы думаете, отчего он уехал, мастер? — проводил его взглядом отец Себастьян. — Потому что на его душе есть грехи или просто от страха? Как часто вы сталкиваетесь с тем, что люди шарахаются от вас?

— Случается.

— В этом наши профессии похожи. Нас боятся за то, что мы выполняем свою работу по Божьему велению. Весь мир полон глупцов и недалеких суеверий.

— Одно из них гласит, что не следует переходить мост, на котором увидел инквизитора.

Отец Себастьян лишь фыркнул:

— Божье испытание для меня. Я стараюсь смирять свои страсти, но порой мне хочется поймать одного из таких идиотов, верящих бабкиным сказкам, и хорошенько приложить его головой об камни.

Он втянул в себя холодный воздух, повел носом, точно ищейка, сел на корточки:

— Господь не зря свел наши дороги, мастер. Вы мой поводырь. Обнаружили Поцелуй, затем на вас напали, что дало мне возможность находиться вот на этом самом месте. В воздухе все еще смердит падалью от темного колдовства. Ощущаете?

— Боюсь, у меня нет должных способностей, отец Себастьян.

— Зато Господь наделил вас иными. Сейчас мы посмотрим, что за тварь желала лишить вас жизни.

Маленький клирик снял рукавицы и нежно, точно щенка, погладил воздух. На его губах появилась тень улыбки, на пухлых небритых щеках медленно проступали багровые пятна. Пугало ощутило его магию и спрыгнуло вниз, на лед, не желая переживать неприятные ощущения.

Внезапно отец Себастьян сделал рукой движение, точно пытался поймать форель, стоявшую в заводи. Резкое и быстрое, достойное опытного фехтовальщика, но никак не упитанного человечка с одышкой.

И рука инквизитора исчезла. От плеча до локтя она была в этом мире, а от локтя до кончиков пальцев — где-то еще. Словно Пес Господень засунул ее под невидимое одеяло и теперь искал там что-то. В следующий момент отец Себастьян зарычал, действительно став похожим на нелепого, злобного пса, загнавшего лису в угол. Он потянул на себя, желая извлечь нечто, но то явно не желало подчиняться его воле.

Лицо инквизитора стало багровым от натуги, рот исказился, и по подбородку потекла слюна. Его маленькие глазки вытаращились, а в следующий миг с криком боли он отпрянул, выдергивая руку из этой странной невидимой неизвестности, и я увидел, что кожа на ней лопнула и из ран течет кровь.

Когда он опустил руку в снег, по его толстым щекам катились слезы, но голос остался ровным:

— Я застал ее врасплох. Во всяком случае, на какое-то время. Теперь кое-что у нас есть, мастер. — Он с трудом разжал израненные пальцы и показал мне лежащий у него на ладони длинный рыжий завиток.

— У вас. Не у меня, — подчеркнул я. — Надеюсь, вы не против, если я займусь своими делами?

— Конечно. — Он вновь погрузил руку в снег. — Ваша помощь была просто неоценима, мастер.

Подлетели конные, и отец Себастьян, пошатываясь, подошел к лошади:

— Вот что, любезные. Сгоняйте по тракту, увидите мужика на санях. Приведите-ка его ко мне. И живо. Одна нога здесь, другая там.

— Не смогли смирить свои страсти?

Он улыбнулся мне ласково и очень по-доброму:

— Помните, я спросил, что заставило убежать того человека: грех или страх? Думается мне, и то и другое. Ибо все мы грешим, и все мы виноваты, а тот, кто боится Святого Официума, грешен поболе других. И Господь спросит с меня, если я не проявлю рвение и не узнаю причин страхов этого человека.

— Значит, все мы грешники?

— Все, — неожиданно жестко сказал инквизитор, так не похожий на отца Марта. — Но кто-то любит Господа нашего всем сердцем и заслуживает прощения, а кому-то лишь предстоит его возлюбить. Доброго дня, мастер. Думается мне, что мы еще увидимся, если будет на то Божья воля.


— Прямо из воздуха? — не поверил Проповедник. — Однако…

— Мог бы и сам увидеть, если бы не шатался незнамо где. — Я прошел мимо кладбища, по которому бродил позавчера.

— Я заходил проведать подружек Лонны. Лучший бордель на моей памяти, прости Господи.

— Тогда понятно, почему ты так задержался. Подружек Лонны, но не Лонну. Странно. Ты едва не облизывался, когда ее увидел.

— После визита твоего друга-инквизитора она не в форме.

Я нахмурился:

— Что он с ней сделал?

— Никаких пыток или допросов, если ты об этом. Просто поговорил, ведь это она была с бургграфом, когда случилась та неприятность. Но напугал Пес Господень ее своим визитом до чертиков. Так что у нее выходные.

— И ты это знаешь?..

— Потому что забежал в кабинет управляющего. Подслушал пару интересных разговоров. Но, поверь мне, в них нет ничего ценного для тебя.

— Хм…

Старый пеликан покосился на меня и как бы невзначай произнес:

— В борделе есть несколько рыжих.

Я кивнул:

— Насколько я успел узнать отца Себастьяна, он вернется туда и проверит. Пересчитает каждый волосок на их головах и сравнит со своим трофеем. А затем займется городом. Улица за улицей и дом за домом, пока все жители с рыжим оттенком волос не будут тщательно допрошены.

Несмотря на свой нелепый вид, инквизитор, как хороший пес, единожды сжав челюсти, не сдастся, пока не прикончит добычу.

— Не повезло рыжим, — философски заметил мой собеседник. — Они всегда на виду. Как думаешь, скольких из них заберут на серьезный допрос?

— Зависит от подозрений инквизитора и шепотков стукачей и информаторов. Уверен, сейчас они ищут только одно — ведьму.

— Она может уехать.

— Проповедник, ты явно не в курсе, как умеет работать Святой Официум, если захочет. Поверь мне, облавы, которые они устраивают, в десять раз серьезнее тех, что делает Орден Праведности. За Церковью сила и люди. Ведьме будет тяжело скрыться. Во-первых, внезапное отсутствие человека, которого проверяют, станет сразу же заметно, во-вторых, большинству из нас бежать попросту некуда.

— В лес.

— Зимой? — фыркнул я. — Это просто иная смерть, отличная от костра. А если колдунья победит холод, то не факт, что договорится с иными существами. Первый же визаган раздерет ее на завтрак, обед и ужин. И плевать он хотел, что она ведьма. Человечина для него останется человечиной. У родственников и знакомых ей тоже будет сложно спрятаться. Когда тебя ловит инквизиция, все друзья разбегаются, чтобы не попасть под цеп. Так что, друг Проповедник, убежать и начать с нуля шанс лишь один из ста.

— По-моему, ты немного преувеличиваешь силу Псов Господних, Людвиг. Мир велик, спрятаться в нем всегда можно.

Я пожал плечами:

— Если ты всю жизнь жил в деревне или городе — мир для тебя слишком велик и опасен. Очень сложно начать все заново. Ведьмы и колдуны без патента от Церкви должны скрываться, сидеть точно мышки, а не убивать бургграфов столь заметным волшебством. Это все равно что нацепить себе на спину мишень.

— Выходит, колдунья глупа?

— Или у нее просто мало опыта. Или не было выбора. Или еще сто тысяч «или». Чужая душа потемки.

Мы подошли к воротам монастыря клариссок, и окошко в калитке распахнулось прежде, чем я успел постучать.

— Ты страж?

— Верно, сестра.

Она открыла мне ворота — высокая монахиня в серо-коричневом одеянии, белом воротнике-платке, скрывающем волосы, и черном покрывале, наброшенном поверх. Пожилая, с тяжелым взглядом и некрасивым лицом, она сказала негромко:

— Мы можем пустить тебя лишь в преддверие монастыря, сын мой. Чтобы пройти дальше, ты должен получить разрешение конгрегации за подписью епископа.

— Мне не нужно проходить дальше, сестра. Я здесь не для того, чтобы искать темные души. А лишь узнать о кладбище, за которым вы присматриваете.

— Оно находится на попечении нашей обители, — кивнула монахиня.

— Меня интересует свежая могила, в которой похоронена неизвестная.

Сестра отступила на шаг, приглашая войти:

— Я не занимаюсь кладбищем, но, если ты подождешь, позову сестер-смотрительниц.

Сырым коридором она провела меня в небольшую привратницкую, холодную, с голыми стенами, украшенными лишь одним деревянным распятием, и, оставив, ушла.

Вернулась она через полчаса, вместе с еще двумя монахинями.

— Это сестры Сесилия и Маргарита. Они смогут ответить на твои вопросы, сын мой.

Сесилия молоденькая и прехорошенькая, если судить по личику, закутанному в платок и покрывало. Она, как видно, недавно плакала — веки и нос были красными и опухшими.

Маргарита оказалась гораздо старше. Полная, с тяжелым взглядом и большой бородавкой на щеке, она посмотрела на меня с подозрением:

— Почему страж заинтересовался нашим кладбищем? Там святая земля и не должно быть темных душ.

Большое заблуждение. Существует множество темных сущностей, которые прекрасно себя чувствуют на святой земле и в церквях. Но я был здесь не для того, чтобы читать лекции.

— Ты совершенно права, сестра. Я просто интересуюсь одним захоронением. Это свежая могила, на кресте написано «Неизвестная». Вы знаете хоть что-то о том, кто там лежит?

Сестра Сесилия, так и не подняв глаз, покачала головой.

— Ее похоронили в октябре. Молодая женщина. — Прежде чем ответить, сестра Маргарита, чтобы получить разрешение, посмотрела на монахиню, которая впустила меня. — Люди говорили, что ее нашли во Вшивом переулке, под старыми досками. Тело сильно изуродовано. Как и лицо. Ни одежды, ни каких-либо других вещей при ней не было. Лишь нательный крестик. В городе никто не пропадал, и оттого сочли, что она приезжая.

— Убийц, как я понимаю, не поймали.

— Не знаю, сын мой.

— Были у нее какие-то особые приметы?

— В монастыре пятьдесят шесть сестер, но мы следим лишь за тем, чтобы кладбище не дичало, и сами не хороним мертвых. Я лишь слышала то, что говорили возницы, привозящие нам продукты.

— Кто нашел тело?

— Кто нашел и зашивал его в саван, не ведаю.

Час от часу не легче.

— Прости, страж, — сказала привратница. — Но вряд ли мы сможем помочь. Возможно, стоит поговорить с бургграфом.

Проповедник присвистнул.

— При чем здесь бургграф, сестры? — осторожно спросил я.

— Его милость — один из попечителей монастыря. А кладбищенскую землю нашей обители подарил еще его дед. Кладбище старое и уже не всех может принять. Бургграф дает разрешение на погребение. Поговорите с ним.

— Так и поступлю. Спасибо за помощь, сестры.

Сестра Маргарита выдавила из себя кислую улыбку, сестра Сесилия, за все время не сказавшая ни слова, шмыгнула носом…

— Что же получается? Бургграфу все-таки было что скрывать. — Проповедник выглядел потрясенным.

— Ну, я бы не сказал, чтобы он что-то скрывал. Пока получается, он всего лишь сжалился и дал разрешение похоронить какую-то несчастную на кладбище.

Проповедник цокнул языком:

— Не сходится, Людвиг. Или ты считаешь, что кинжал у него появился благодаря воле Всевышнего?

— Здесь ты прав. Мне давно пора нанести визит господину ун Номанну.

Дом бургграфа располагался у подножия лесистого холма, в южной части города, недалеко от внутренней стены укреплений.

— Интересное местечко, — произнес я, разглядывая покатую крышу. — И совсем рядом со Вшивым переулком. Надо лишь пройти сто ярдов от ворот и повернуть налево.

— Можно и вовсе никуда не ходить, — не согласился Проповедник. — Смотри, какой большой у него парк. Зачем рисковать, оставлять покойницу так, чтобы ее нашли, когда можно зарыть под любым деревом.

— Просто бургграф мог соблюдать одно простое правило — не стоит гадить там, где живешь.

Подобострастный слуга проводил меня в дом. Бургграф имел неплохой вкус, и роскошь, что меня окружала, была скорее утонченной, чем пошлой. Вокруг лакированное дерево из южных стран, чудесные витражные стекла, яркие потолочные фрески, густые ковры искусной работы, изящные люстры флотолийских мастеров.

Среди всего этого великолепия господин ун Номанн смотрелся как… бастард, попавший в королевский дворец. На нем, как и прежде, была одежда из кожи и шерсти, и я уверен, под камзолом он, как опытный человек, носит еще и кольчугу.

Хромая, новый владелец особняка подошел ко мне и протянул руку:

— Мастер ван Нормайенн, добро пожаловать. Дитрих, принеси нам вина в кабинет.

— Что у вас с ногой?

— Инквизиция, будь она неладна! — Заметив мой удивленный взгляд, он рассмеялся. — Не то, что вы подумали, мастер. Никаких пыток. Поскользнулся у них на крыльце. Пройдет. Я подготовил для вас бумаги — дневник отца с его встречами за последние полгода, счета и переписку. Сам я уже просмотрел их, но не нашел ничего, что указывало бы на переговоры со стражами или покупку кинжала.

— Если он замыслил преступление, то черта с два бы это записал, — пробурчал Проповедник, шедший в пяти шагах за нами.

— А как успехи у вас? Нашли что-нибудь?

— Смертью вашего отца занимается инквизиция. К сожалению, с момента нашего последнего разговора мало что изменилось — в поиске ведьм я полный профан.

— Ну, это как посмотреть. — Проповедник не мог удержать язык за зубами. — Гертруду ты, на свою шею, нашел.

— Так что я занялся поисками стража. Пока ничего конкретно, но мне кажется, что вам не понравится то, что я смог разузнать.

— Это касается моего отца и его репутации? — Он усмехнулся. — Поверьте, мастер. Репутация бастарда мало от чего может пострадать. А мой отец мертв, и ему уже ничто не может повредить. Даже если он сделал какое-то зло одному из вас, надеюсь, Братство не имеет привычки мстить невиновным потомкам?

Он говорил легко и непринужденно, но я видел в его глазах тень опаски.

— Так что вы обнаружили?

— Могилу неизвестной на кладбище у монастыря клариссок. Ваш отец дал позволение городским властям похоронить ее там. А также он являлся покровителем монастыря.

— Ну, это не тайна. — Ун Номанн поднялся по лестнице на второй этаж и приглашающе распахнул передо мной дверь. — В моем батюшке сочетались несочетаемые вещи. Одной рукой он давал деньги монашкам, другой — публичному дому. Пока я не вижу особой связи с Братством. Порой он шел навстречу бургомистру и давал разрешение хоронить обездоленных на своей земле. Намереваетесь поговорить с клириками?

— Зачем?

— Чтобы получить разрешение на вскрытие могилы. Тогда мы все точно будем уверены, лежит ли в ней страж или нет.

— Для этого требуется подпись и печать епископа, отвечающего за конгрегацию в вашем регионе. Насколько охотно он дает такие бумаги?

— Вот уж не знаю. Давайте поступим так. Вы изучите дневник отца, а дальше мы решим, что делать. В конце концов, зимние ночи темны, до кладбища не так уж далеко, а у меня в сарае есть и кирка, и заступ.

Он провел меня чередой комнат. В одной из них на стене висела алебарда. Сразу было видно, что она не парадная, а боевая — царапины на лезвии, пятна на древке.

— Ваша? — поинтересовался я.

— Моя.

— Я считал, что вы воевали в кавалерии.

Ун Номанн рассмеялся:

— Я предпочитаю пехоту и плотный строй. Только там можно научиться драться. Вот кабинет моего отца и его маленькая коллекция.

Двери из темного ореха, когда он надавил на них ладонями, распахнулись совершенно беззвучно.

Большое помещение, как и весь дом, было отделано деревом. Над входом висела голова оленя с ветвистыми рогами, под ней — две перекрещенные шпаги. Эркер с широким окном давал вид на городской холм и лесистый диковатый парк. Массивный стол с двух сторон зажимали тяжелые шкафы с книгами.

Все остальное пространство занимали стеклянные этажерки, в которых находились камни.

Я подошел к ближайшей, разглядывая драгоценные и полудрагоценные экспонаты, лежащие на черном бархате. Разных форм, размеров и цветов. Я увидел звездчатый сапфир, кровавый рубин, изумруд насыщенного темно-зеленого цвета и редкий золотой топаз. Яшму, привезенную из Сарона, коралл, добытый у берегов Илиаты, жемчуг Золотого моря и гематит из шахт восточных кантонов, редкий хагжитский балин и хризоколлу, таинственный тигровый глаз, распространенный в Прогансу сердолик, гранат из Морова, осколки родонита, ярко-голубой кианит и нежно-розовый, словно свежее мясо, кальцит. Но большинство предметов коллекции я видел в первый раз и не знал названий.

— Бургграф имел слабость к минералам, — пояснил ун Номанн. — Он поставил своей целью собрать самую большую коллекцию в стране. Вот последнее из его приобретений.

Бастард указал на кусок оплавленного черного железа величиной с мой кулак. Он был бугристый и совершенно некрасивый, особенно если сравнивать с продолговатыми кристаллами аметиста, лежащими тут же.

— Небесный камень с Волчьих островов. Упавшая звезда. Отец отдал за эту железяку целое состояние.

— Вижу, вы не одобряете его увлечения.

— Я не в том положении, чтобы одобрять или не одобрять действия его милости. Но действительно считаю, что деньгам можно было бы найти более разумное применение и потратить их с куда большей пользой.

Часть коллекции представляла собой резные статуэтки. Судя по тонкой работе и тому, что они изображали, все были сделаны восточными мастерами. Хагжитами и теми народами, что жили за жаркой пустыней.

Я залюбовался стройной девушкой с кувшином, выточенной из огромной глыбы розового кварца. У нее была удивительно гибкая фигура, большие миндалевидные глаза и кошачьи уши. Оставалось лишь гадать — существует такая народность в реальности или образ подсказало воображение резчика.

По соседству с девушкой-кошкой находилась еще одна статуэтка. Это была обезьяна, во всяком случае, по первому впечатлению. Кривоногая, с пузатым животом-арбузом, лохматой грудью и длинными руками. Низкий лоб, приплюснутый нос, тяжелый подбородок, мясистые губы. Из ее спины, там, где должен проходить позвоночник, торчали шипы, похожие на петушиные шпоры. В руках она стискивала молот.

Статуэтку отлили из бронзы, которая давно успела позеленеть, и лишь глаза и боек молота были сделаны из ярко-желтого, но мутного янтаря.

Я наклонился, чтобы рассмотреть детали.

— Мороз по коже, да, мастер?

— Существо получилось неприятное, — согласился я.

— Бургграф купил его в Солезино, лет двадцать тому назад у какого-то безумного торговца-хагжита, утверждавшего, что он самолично видел эту тварь в алых карьерах Бал-ал-джана.

Ближайшая от стола этажерка была самой маленькой, и там, на бархатной подушке, лежали два круглых черных камня, отполированных до зеркального блеска, каждый размером с куриное яйцо. В глубине их медленно и лениво шевелился туман.

Вот теперь по моей спине пробежал холодок. Глаза серафима, камни, используемые для создания темных кинжалов.

— Не стоит, мастер, — предупредил ун Номанн. — Если долго смотреть, начинает болеть голова, словно ты за ночь опустошил пять бутылок вина. Я нашел их в тайнике, вместе с кинжалом. Он явно хранил их не для того, чтобы показывать своим друзьям, но витрина пустовала, и я решил, что негоже им лежать отдельно от других.

— Вы не знаете, где он их достал?

Ун Номанн пристально посмотрел на меня:

— Что не так с этими камнями, мастер? Они вам знакомы?

— Я слышал, что их порой находят в Хагжите. Они очень редки и опасны. Тот, кто владеет ими, сильно рискует.

— Чем?

— Разумом, а может, и жизнью.

Ответом мне был смех:

— Ну, значит, мне следует поскорее от них избавиться. У отца накопилось довольно много бумаг, в том числе и переписка с другими коллекционерами. Я постараюсь как можно быстрее найти того, для кого он их берег. — Ун Номанн указал на стол, где лежали несколько толстых тетрадей, переплетенных в темную телячью кожу.

— Могу облегчить вам работу и забрать их сейчас. За ту цену, которую вы назовете.

— Вижу, эти штуки вас все же интересуют, несмотря на опасность. Простите, мастер, но вынужден отказать. Все же сначала я постараюсь найти их настоящего владельца. Это будет правильно.

Я не смел настаивать, опасаясь сделать только хуже.

— Милорд… — В комнату вошел бледный слуга.

— Сколько раз просить не называть меня так? У меня нет титула. И где, черт побери, наше вино? Ну в чем дело?

— Инквизитор, ми… господин. Дожидается вас…

— Прямо здесь, — негромко сказал отец Себастьян, входя в кабинет. — Простите за столь неподобающее вторжение, господин ун Номанн. А-а-а, и вы здесь, мастер ван Нормайенн. Что же. Очень даже к месту.

— Инквизиции всегда рады в моем доме. Но хотелось бы понять — вы с официальным визитом?

Пес Господень надул толстые щеки:

— Отчасти.

— С учетом того что ваши люди ждут на улице, следует полагать, что вы пришли не для того, чтобы вести со мной беседу за бокалом вина. — Ун Номанн сунул большие пальцы за широкий пояс, глядя на инквизитора с высоты своего роста.

— Вы очень проницательны. Вы помогли Святому Официуму, сообщив о случившемся преступлении, и Церковь всегда бывает благодарна. Поэтому я и заехал к вам. Не желаете увидеть убийцу своего отца?


Ворота, разумеется, нам не открыли, несмотря на приказ, подписанный епископом. И Пугало, невесть как забравшееся на стену, теперь с интересом наблюдало за развивающимися событиями. Оно не имело ничего против кровавого штурма.

Инквизиция не стала использовать магию. И даже таран. А поступила гораздо проще. Четверка сметливых мордоворотов принесла к створкам пару бочонков с порохом и подожгла фитили. Когда они отбежали, в калитке открылось окошко и знакомый мне голос монашки-привратницы крикнул:

— Одумайтесь! Что вы делаете?! Это Божий дом! Господь покарает вас за…

Оглушительно грохнуло, и стая перепуганных галок с пронзительными криками взлетела с кладбищенских деревьев. Едкий сизый дым постепенно рассеивался, открывая взгляду развороченные доски, выбитые кирпичи, почерневший снег.

— Ну, с Божьей помощью. — Отец Себастьян дал знак, и солдаты направились к монастырю.

С ними были шесть инквизиторов и почти тридцать городских стражников под командованием капитана.

— Вы настолько уверены, что мы пришли туда, куда надо? — Ун Номанну не слишком нравилось то, что происходило.

— Мой нос не обманешь, господин ун Номанн, — вежливо ответил коротышка. — Я чую, как от этих стен смердит волшбой. К тому же их вина уже в том, что настоятельница не впустила Святой Официум, несмотря на распоряжение епископа.

— Но ведь их можно было убедить.

— Убедить? — переспросил клирик, внимательно наблюдая, как его люди входят в обитель клариссок. — Моя работа состоит в том, чтобы обнаруживать, наказывать и предотвращать ереси. Убеждать я буду чуть позже. Когда они поймут всю ту любовь, что испытывает к ним Господь, и осознают, сколь великий грех совершили, взявшись за темные искусства. Тогда я постараюсь убедить их раскаяться и спасти свою душу. Ну а пока требуется провести черновую работу и отделить козлищ от агнцев.

— И как вы думаете, сколько среди них последних? — мрачно спросил я, понимая, что ни одна из сестер не избежит допроса.

Отец Себастьян с некоторой рассеянностью потер небритую щеку, кротко вздохнул:

— Буду уповать, чтобы их было как можно больше. Поверьте, мастер, я не хочу передавать сестер на суд светских властей.[37] В конце концов, есть заблуждение, а есть ереси. С первыми Церковь справится самостоятельно, закрытый на несколько лет монастырь и строгая епитимья с постом — вполне подходящий вариант для многих из них.

— Вы будете проводить дознание?

— Я. И мои братья. Но судить их будет коллегиальный трибунал. Эти мудрые мужи решат по справедливости.

Ун Номанн скривился, считая, как и я, что костры будут полыхать не только под виновными:

— Ваш нюх может и обмануть, отец Себастьян.

— Понимаю ваши сомнения, — улыбнулся тот. — Это монастырь, в котором ваш отец был попечителем. Сюда вложено много сил и средств, и вот теперь мне приходится пройти через него огнем, а может быть, и мечом, карая всех, кто был, знал, слышал и видел. Но, поверьте, я тридцать четыре года очищаю мир от нечисти, спасая таких, как вы, господин ун Номанн. Мой нос не подводит. Ведьма в этих стенах, и вы увидите ее, а может, и их, в ближайшие полчаса. Пока мы возились с воротами, они сжигали запрещенные книги и фолианты. Хотите, поспорим?

— Тогда отчего же вы не торопитесь?

Инквизитор рассмеялся:

— Потому что нельзя за полчаса сжечь все. Книги, алхимические лаборатории, снадобья, дневники и письма. Когда приходит такой час, этого всегда оказывается слишком много и лежит оно в разных местах. К тому же, полагаясь на свой опыт, спешу сказать, господа, что жадность — один из приятных человеческих грехов. — Он поплотнее закутался в плащ, который делал его фигуру еще более бесформенной. — Жадности подвержены даже ведьмы. Некоторые книги довольно ценны, и их не так-то просто взять и уничтожить. Идемте. Сами все увидите.

— Значит, сюда вас привел нюх? — Я шел рядом с инквизитором, тогда как хмурый ун Номанн, не одобряющий все происходящее, неохотно шагал позади.

— Ну, и правильные вопросы правильным людям. Они — основа всякого розыска. Желаете узнать, что сказали мне эти люди, мастер?

— Извольте. — Мне действительно было любопытно.

— О, всего лишь мелочь, которая дала мне направление для поиска. Что бургграф любил женщин.

— Это не было секретом. Я тому примером, — буркнул бастард.

— О да, господин ун Номанн. Прелюбодеяние встречается столь часто, что все давно перестали обращать внимание на такие мелочи. Но излишняя любвеобильность в итоге погубила вашего, без всякого сомнения, греховного батюшку. Хотите, расскажу, как все было? — Инквизитор грустно улыбнулся. — Ему наскучили шлюхи, и он захотел чего-то нового и запретного. Невесту Христа, к примеру. В итоге он заполучил ее, чем совершил серьезный проступок, и, чтобы скрыть его, убил свою жертву.

— Серьезное обвинение, инквизитор, — нахмурился тот.

— Я могу себе это позволить. Убил, изуродовал, бросил тело на улице. Ее записали как неизвестную и похоронили здесь же. В одном лишь ошибся ваш отец, господин ун Номанн. Он взял ягненка из овчарни, в которой живет волчица, и кто-то из этих добрых монахинь узнал о случившемся. И вместо того, чтобы пойти к нам или к светским властям с информацией о злодействе, она решила разобраться собственными… точнее, дьявольскими силами.

— Чем привлекла внимание к монастырю, — проронил я. — Думаю, она молода.

— Глупа, вы хотите сказать? — Отец Себастьян остановился, прислушиваясь. — Да. Глупость часто соседствует с молодостью. Опытная ведьма никогда бы не пошла на такой риск. Поцелуй смерти! Слишком заметно. Гораздо заметнее наговоров на хворую болезнь, оступившуюся лошадь или яд в стакане молока.

— Все это бездоказательно, — упорно возразил ун Номанн.

— Пока — да. Но дайте мне пару дней, и доказательства будут.

— Доказательства, выбитые под пытками! А честь отца в это время будет полностью растоптана.

— О, не волнуйтесь на сей счет. До тех пор пока все не станет известно точно, это всего лишь частная беседа и слишком разгулявшееся воображение инквизитора, — с иронией произнес Пес Господень, вступая в монастырь.

Здесь все еще остро пахло порохом, лежали окровавленные части тела привратницы. Инквизитор равнодушно перешагнул через труп и вывел нас во внутренний монастырский дворик — очень красивый и уютный, несмотря на зиму и снег. Здесь был чудесный сад, чуть дальше начинались огороды с теплицами, прямо напротив них стояла осушенная чаша каменного фонтана.

Монашек выводили сюда. Кто-то шел добровольно, кого-то тащили волоком. Кто-то молчал, кто-то рыдал, кто-то просил у Бога защитить их. Пока женщин собралось три десятка, но каждую минуту приводили новых и новых, сгоняли в кучу, словно овец, под присмотр людей в серых рясах и воинов, вооруженных арбалетами.

Все кларисски выглядели ошеломленными. По крайней мере у двоих были разбиты лица. Возможно, они сопротивлялись, когда инквизиторы срывали с них платки и покрывала, открывая волосы.

— Ну, давайте посмотрим на пока еще неполный улов. — Отец Себастьян прошел мимо женщин, внимательно изучая их, заглядывая в глаза.

Некоторые, не выдерживая его взгляда, отворачивались, другие начинали молиться еще громче, третьи, не веря в происходящее, продолжали плакать. Лишь одна старуха с растрепанными седыми волосами смело сказала ему:

— Господь покарает тебя за это преступление!

— Быть может, сестра. Быть может. Но Он знает: все, что я делаю, делаю во славу Его. А можешь ли ты это сказать о себе?

— Я чиста перед Господом!

— Хорошо, если так, — ответил он и пошел дальше.

Заплаканная монашка, совсем еще девчонка, упала перед ним на колени, жалобно зачастив:

— Я ни в чем не виновата, святой отец! Я всего лишь два месяца в этом монастыре и не делала ничего преступного. Сжальтесь!

Отец Себастьян поднял ее и, утешая, поцеловал в лоб, ласково ответив:

— Не меня ты должна просить о жалости, сестра, а Господа нашего. Ибо всем сердцем любит Он детей своих, даже тех, кто оступился, но раскаивается в своих проступках.

— Я раскаиваюсь! — с жаром воскликнула та. — Раскаиваюсь, святой отец! Я невиновна.

— Невиновна в чем? — быстро спросил он. — Не лги мне.

— В грехах.

Отец Себастьян лишь сокрушенно покачал головой и спросил у меня:

— Вы не рады происходящему, мастер?

— Не рад, — не стал отрицать я.

— Победе над дьявольщиной?

— Не играйте словами, отец Себастьян. Мы же с вами не дети.

Тот кротко поднял руки:

— Я всегда забываю, что стражей, в отличие от других, лепят из более прочного теста. Простите мои привычки, мастер. Но неужели вы все еще считаете, что здесь невиновные?

— Я вижу лишь испуганных женщин.

— Дьявол любит принимать невинные облики. Я не ловлю рыбу в пустых заводях. Прошу за мной.

Он подозвал тощего клирика в сером, и тот, шепнув что-то начальнику на ухо, направился указывать нам дорогу.

Мы прошли через трапезную к кельям, поднялись по узкой лестнице на второй этаж, в молельную. Здесь на полу лежали разбросанные книги. Отец Себастьян рассеянно высморкался, перевернул носком ботинка один из томов, хмыкнул и перевел взгляд на монахиню, находившуюся под пристальным наблюдением трех подобравшихся инквизиторов.

Женщине было за пятьдесят. Высокая, сухая, с седыми волосами, разметавшимися по плечам. Ее губы были гневно сжаты, а глаза метали молнии.

Возле алтаря лежало изрубленное мечами тело монашки.

— Ты перешел все границы, Себастьян! Божье наказанье настигнет тебя! Ты не имел никакого права трогать нас без разрешения ординарной консистории![38]

— Ты слишком заигралась, Аглая. Под твоим попустительством в этих стенах развелось зло и растеклась тьма. Я отвечу перед Риапано, если у коллегии кардиналов возникнут ко мне вопросы. Но разрешение епископа у меня с собой. Если помнишь, не далее как полчаса назад я говорил вам о нем, прежде чем взорвал ворота.

— Мы не делали ничего плохого! Устав запрещает впускать мужчин дальше преддверия. Ты хотел провести в сердце монастыря сотню солдат! Я не вправе открыть…

Отец Себастьян сделал едва заметный жест, и стоявший позади настоятельницы инквизитор накинул ей на шею удавку, закрепленную на специальном шесте. Такими обычно ловят бешеных собак, чтобы те не могли добраться до человека.

Монахиня упала на колени, схватившись обеими руками за впившуюся в кожу стальную струну.

— О да. Вы никого не пускали, и среди вас завелась злобная тварь. — Он показал ей рыжий завиток. — Благодаря ей я и взял на себя смелость войти сюда. Отведите ее к остальным! Диспут о том, кто прав, мы продолжим позже, Аглая.

— Так кто из них убийца моего отца? — спросил ун Номанн, когда настоятельницу вывели.

— Так ли это важно? — Инквизитор сжег волосы ведьмы в пламени свечи. — Они все виновны в преступлении перед Господом и все ответят. Убившая вашего отца в том числе. Или вам этого мало?

Ун Номанн явно, как и я, считал, что здесь одни невиновные, но он оказался неглупым человеком:

— Отдаю правосудие в руки Церкви.

— И поверьте, трибунал будет судить по справедливости и с Божьим словом.

Говоря это, инквизитор внимательно листал поднятую с пола книгу. Каждый раз, когда он касался пальцами бумаги, они начинали лучиться мягким светом, и бастард, завороженный этой магией, не спускал с них глаз. Так что неудивительно, что ни тот ни другой не видели творящегося у них за спиной.

Я бы тоже ничего не заметил, если бы меня не окликнул встревоженный Проповедник. Не знаю, откуда в молельном зале появилась монашка. Прежде чем я обратил на нее внимание, она успела прокрасться вдоль южной стены и уже открыла потайную дверь, прятавшуюся до этого в густых тенях.

Я узнал сестру Сесилию. Перепуганная, заплаканная, она взглянула на меня со страхом, неспособная скрыть свое отчаяние — всего лишь шаг отделял ее от спасения.

Мы смотрели друг на друга не больше двух секунд, а затем я отвернулся.

— Любое преступление порождает наказание, — между тем сказал инквизитор. — Но перед наказанием всегда должно быть раскаяние и прощение. Только тогда душа останется светлой и легкой, точно перо из ангельского крыла. Идемте, господа. Уверен, что у всех нас есть дела куда более важные, чем торчать в этом оскверненном месте.

Когда мы уходили, я все же обернулся, но потайная дверь уже закрылась.


— Глупо. — Проповедник сидел на могильной плите, меланхолично разглядывая статую плачущего ангела, венчавшую чей-то богатый склеп.

— Очевидно, да.

В отличие от него мне было холодно, и я пожалел, что не захватил дополнительные рукавицы. Была глубокая ночь, но я все же притащился на кладбище, захватив с собой кирку и лопату. Я знал, что не успокоюсь, пока не проверю. Что бы там ни говорил отец-инквизитор, мне надо быть уверенным, что в могиле лежит именно монашка, а не Кристина.

— Ты дал ей уйти. Я бы закричал, если бы хоть кто-то мог меня слышать.

— Здорово, что могу только я. Она всего лишь одна из его жертв.

— А если это и была ведьма?

— Ну и что? Она убила бургграфа, а тот кларисску. Преступник наказан. Это справедливо.

— Лишь один из них наказан, Людвиг. Когда-нибудь ты поймешь, что убийство ради справедливости это не по Божьему закону.

Я подвинул фонарь поближе к безымянной могиле:

— Когда-нибудь.

— Отпустить опасную ведьму. Ты любишь чудить. — Он упорствовал в своей уверенности, что Сесилия это именно та, кого искал отец Себастьян.

— Оглядись вокруг, Проповедник. Мир полон опасностей. В нем полно ведьм, иных существ, инквизиторов, фанатиков, безбожников, насильников, убийц, наемников, солдат и праведников. Почти каждый из них заслуживает смерти. И почти каждый продолжает жить дальше. Избавь меня от участи вершителя судеб. Я и так частенько этим злоупотребляю.

Проповедник разочарованно махнул рукой:

— В этом весь ты. Признайся, что ты просто пожалел девчонку и не захотел, чтобы она угодила на жаровню инквизитора.

Я взялся за кирку:

— Ты бы и вправду закричал, если бы мог?

— Нет, — помолчав, ответил тот и, словно стыдясь этого слова, пробормотал: — Не стоило начинать этот разговор. Теперь ты еще решил стать гробокопателем и разорителем могил. Узнать тело будет сложно. Оно изуродовано.

— У Кристины нет двух первых фаланг на среднем и безымянном пальцах левой руки.

— А если там вообще нет пальцев?

Я чертыхнулся на это и поднял кирку, собираясь долбить промерзлую землю.

— Не стоит, страж.

Сестра Сесилия, до этого прятавшаяся за склепом, вошла в круг света фонаря. В мирской одежде она больше не походила на монахиню, и ее рыжие волосы были собраны в хвост.

— Значит, это все-таки ты, — усмехнулся я. — Пришла довершить то, что не получилось сделать на мосту?

Она покачала головой:

— Нет. Не за этим. Прости. Я испугалась, когда ты появился у монастыря, и действовала не подумав. Я рада, что ты оказался защищен.

— Он тоже рад, чертова ведьма, — раздраженно произнес Проповедник, но Сесилия его не услышала.

— Тогда зачем ты здесь?

— Попрощаться с ней. — Она, игнорируя меня, шагнула к могиле. — Не знаю, кого ты ищешь, но ее здесь нет. Там лежит одна из нас.

— Ты убила из-за нее. Кем она была тебе?

Ведьма покачала головой:

— Человеком. Сейчас это большая редкость. — Она заметила, как я прищурился, и грустно улыбнулась. — Ты недоумеваешь, зачем я все затеяла, раз она мне чужая?

— Да.

— Потому, что одна грязная свинья сделала это и не должна была оставаться безнаказанной. Никто в монастыре не знал, что случилось. Настоятельница думала, что она просто ушла, сбежала. Но не я.

— И ты решила стать палачом.

— Судьей. Я восстановила справедливость. Думала, что восстановила. — Ее плечи поникли.

— Бургграф мертв. Не это ли, по-твоему, справедливость?

Ее смех был горьким, а в глазах блестели слезы.

— Уходи, страж. Я хочу побыть одна.

— Тебя будут искать. Кто-нибудь из твоих сестер рано или поздно сдастся под пытками и скажет, что инквизиторы не поймали одну монахиню.

— Мир велик. Даже они не смогут меня найти. На все воля Господа.

Я ничего не ответил ей, подхватил заступ, оставил фонарь и пошел прочь. Она отомстила, но на огне и дыбе сейчас за это расплачиваются другие.

Невиновные.


— Вроде мы живем не тут, — осторожно напомнил Проповедник, когда я свернул возле церкви Заступничества направо.

— Ун Номанн пригласил в гости.

— Но не в три же часа ночи! Думаешь, бастард не спустит на тебя собак?

— Я не видел в его дворе никаких псов. Он сказал заходить в любое время. И сейчас оно как раз пришло. Я все еще не знаю, откуда у его отца взялся кинжал Кристины. И мне нужны камни, которые принадлежали ему.

— Ну-ну, — с глубоким скептицизмом произнес старый пеликан.

Ворота в бывший дом бургграфа были всего лишь притворены.

— Тебе не кажется это странным? — с подозрением спросил Проповедник, когда я вошел.

— О да. Поэтому ты сейчас отправишься в дом. Посмотри, что там.

Он не заставил себя упрашивать. А я отошел в тень деревьев, глядя на темные окна молчаливого особняка. Проповедник, явно помня о том, как он опростоволосился в той истории с наложницей дьявола, на этот раз решил проявить обстоятельность и отсутствовал удивительно долго. Когда он вернулся, его мина говорила лучше всяких слов.

— Все так плохо?

— Хуже не придумаешь. Ун Номанн лежит на полу, в кабинете. Мертвее мертвого.

— А слуги?

— Пятеро спят, один сидит у очага на кухне. Судя по его роже — парень не знает, что его хозяин отдал Богу душу.

— Возвращайся в дом. Я зайду со стороны парка. К торцу вон того крыла. Если появится кто-то из слуг — дай мне знать.

Он хотел что-то сказать, я видел это по его лицу, но лишь кивнул и бормотнул:

— Дева Мария, спаси нас грешных.

Я побежал через парк, порой проваливаясь в снег по щиколотку. Кто убил ун Номанна, я знал и так. Теперь осталось лишь подтвердить мою догадку.

Я разбил окно на нижнем этаже, влез в темную комнату.

— Ну вот. Теперь мы еще и взломщики, — меланхолично отметил Проповедник. — Тебе прямо и наверх.

— Как он умер?

— Если честно — не знаю. Я только заглянул и сразу же побежал за тобой.

Я подумал о том, что поторопился с обстоятельностью Проповедника. Разведчик из него никогда не был превосходным.

— Ничего, если я не пойду дальше? — спросил мой спутник. — От всего этого пахнет чертовщиной.

— Будь здесь. Но, если кто-то появится, дай знать.

— Не сомневайся.

Дверь в кабинет бургграфа была прикрыта. Я повернул ручку, вошел в плохо освещенное помещение, внимательно осматриваясь. Драгоценные камни в витринах сейчас казались тусклыми стекляшками. Кресло повернуто к окну, так что я видел лишь его спинку, книжные шкафы, точно массивные великаны, подпирали потолок. Никаких запахов, ничего подозрительного. И все же я обнажил кинжал, затем прошел мимо коллекции бургграфа к столу, как и прежде заваленному бумагами и книгами. На нем в подсвечнике из бронзы, изображавшем лучника, горели три свечи.

Ун Номанн лежал на полу, выпучив глаза, а вокруг его губ остались отпечатки человеческих зубов. Не вызывало никаких сомнений, отчего он умер. И все же я проверил жилку на его шее, коснувшись пальцами холодной кожи.

Статуэтка девушки-кошки выглядела печальной. Уродец-обезьяна смотрел равнодушно.

Я не знал, сколько у меня времени, прежде чем сюда кто-нибудь заявится. Поэтому сначала сделал то, что следовало. Просунул клинок между двух стеклянных стенок, надавил — поверхность пошла трещинами и лопнула. Я забрал глаза серафима, убрал их в свою сумку, здраво полагая, что два этих камня без труда попадут к тем, к кому они точно не должны попадать.

— Интересный выбор, — мягко сказал знакомый голос.

Отец Себастьян развернул кресло и теперь смотрел на меня.

— Не ожидал вас здесь встретить. — Я оставался спокойным.

— А вот я как раз наоборот. Дожидался лишь вас.

— Для чего?

— Чтобы поставить финальную точку в печальной истории, мастер. — Он чихнул в рукав и повторил: — Интересный выбор. В этой комнате изумруды, алмазы и сапфиры, а вы взяли какие-то булыжники. В них нет никакого колдовства, я проверил. Так в чем же их ценность?

Я не собирался отвечать, и он махнул рукой:

— Мне, если честно, нет никакого дела до земных богатств. Меня вознаградят там. — Он поднял взор к потолку. — К тому же фактически вы не нарушили заповедь и ничего ни у кого не украли. Род прерван. Все состояние отойдет городским властям, а уж там воры почище нас с вами. Так что, если вам нравятся камни, набивайте свою сумку, мастер. Я забуду об этом уже к утренней молитве.

— Вы знаете, кто его убил?

— Знаю, — улыбнулся инквизитор. — Ведь я говорил господину ун Номанну не далее как сегодня утром: любое преступление порождает наказание. И единственный способ избежать его — покаяться и спасти свою душу. Но он не захотел. Или не услышал. И теперь его душа в чистилище, среди других насильников и убийц. Да, мастер. Да. Ун Номанн убил ту несчастную, а не его отец.

Надо сказать, я был удивлен.

— А бургграф?

— Случайная жертва неопытной ведьмы.

Это походило на правду. Особенно если вспомнить слова Сесилии: «Я восстановила справедливость. Думала, что восстановила». Сперва она ошиблась — и убила не того, а разобралась в этом лишь сегодня, когда увидела бастарда в молельне. Поэтому завершила свою месть.

— Когда вы это поняли?

— Довольно быстро. Надо было всего лишь покопаться в прошлом господина ун Номанна, благо нужные люди всегда рады рассказать инквизиции интересные истории. Он и раньше любил обижать Божьих невест. Что взять с солдата и наемника? От прошлого тяжело убежать.

— Но зачем надо было убивать бургграфа?

— Исключительно по ошибке. Чтобы понять это, следует всего лишь знать о Поцелуе смерти немного больше, чем обычные люди. У родственников одинаковый рисунок крови, и ошибиться довольно просто. Поэтому умер не сын, а отец.

Прежде чем задать следующий вопрос, я посмотрел на его усталое, помятое лицо, задержал взгляд на руках, спокойно пристроившихся на подлокотниках бургграфского кресла.

— Он не покаялся в своем грехе и вы дали ему умереть?

— Преступление должно быть наказано, мастер. Я давно в этом городе и уже успел убедиться, что светские суды не чета церковным, когда дело касается богатых и влиятельных господ. А покойный им стал, как только получил наследство.

— Но он убил монашку. Разве церковь…

— У меня нет доказательств, — печально ответил отец Себастьян, хотя было видно, что этого чувства он сейчас точно не испытывает. — Он вышел бы сухим из воды, если бы служанка дьявола, которую почему-то не нашли мои очень опытные люди, не сбежала из монастыря с помощью потайной двери и, слава богу, молчания. Я был уверен, что как только тварь поймет, что ее месть не удалась, она нанесет новый удар. Зло не может удержаться от зла.

— Вы могли бы его спасти.

— Мог бы. Если бы на то была воля Господа. Но как видите… — Он без сожаления развел руками. — Этого не случилось.

— Выходит, ведьма стала орудием господа и его карающим мечом. — Я пожалел о своих словах сразу же.

— Пытаетесь играть с инквизицией на ее вотчине? — нехорошо усмехнулся отец Себастьян, но тут же расслабился и произнес будничным тоном: — Интересная трактовка событий. Такой маленький человек, как я, не может постичь грандиозность замыслов Всевышнего. Остается лишь уповать на милость Его. Ну, собственно говоря, это все. Напоследок хотел бы сказать, что отпускать ведьму было очень глупо.

— Даже несмотря на то, что это входило в ваш план?

— Да. Вы не должны были ее увидеть. Но всегда случаются накладки. Однако когда вы увидели ее, мастер, то были обязаны привлечь внимание представителя Святого Официума. То есть мое.

— И что теперь?

Он подошел на несколько шагов:

— Не будь вы стражем и в других обстоятельствах, вы бы уже давали показания и, скорее всего, были обвинены в пособничестве ведьме. Но мне проще ликвидировать монастырь, чем трогать стража по такому пустяку. Иначе консистория кардиналов действительно будет зла. Они не любят проблем с Братством. Так что вам повезло, мастер. Я знаю, что вы интересуетесь делами и встречами бургграфа. Поройтесь на его столе. По слухам, он любил записывать в учетные книги все свои договоренности, сделки и покупки.

Он благожелательно кивнул, чихнул и направился к двери. Этот милый маленький страшный человек.

— Отец Себастьян! — окликнул я его. — Выходит, чтобы восторжествовала справедливость, надо заплатить? Вы оставите ведьму на свободе?

Он вернулся.

— Протяните ладонь, мастер. Ну же! Смелее.

Когда я сделал то, что он просил, Пес Господень что-то положил на нее, собрав мои пальцы в кулак и вкрадчиво прошептав:

— Никто и никогда не может уйти от инквизиции и ее желания вернуть заблудшую душу в лоно матери-Церкви. Ибо такова воля Господа. Запомните это, мастер.

Я разжал пальцы и увидел у себя на ладони рыжий локон.

## История шестая. ЗОЛОТЫЕ КОСТРЫ

Пугало сидело на крыше флигеля, наблюдая рассвет. Небо, как это частенько бывает в феврале недалеко от моря, несколько минут напоминало цветом морскую раковину, таким нежно-розовым оно было, а затем сразу потускнело, налилось свинцом, в глубине которого, казалось, расплескали лучшие восточные чернила. Почти сразу начал накрапывать дождь, и одушевленного с крыши как ветром сдуло.

Дождь Пугало любило даже меньше, чем отсутствие развлечений. А последних не случалось уже довольно давно.

Я занимался тем, что заканчивал ранний завтрак — вареные яйца, жареная сардина и чесночный суп, который оказался порядком пересолен.

Все тело чесалось, ночью я отразил четыре атаки клопов, но пропустил организованный удар с левого фланга и теперь мысленно проклинал этот постоялый двор и то, что настойка для отпугивания насекомых закончилась так не вовремя.

Владелец заведения, видя мою хмурую рожу, не решался просить расчет и топтался возле кладовки, поглядывая то на меня, то на облаченных в белое.[39]

Странники в одеждах, которые за время путешествия давно уже приобрели серый цвет, с простыми посохами, ели постную гречку. Уставшие от бесконечной дороги богомольцы шли от мыса Дель Сур, самой южной точки Нарары, в Крусо.

Не первые пилигримы на моем пути. И все как один твердят, что девочка, живущая в Крусо, узрела чудо. Мол, прилетел к ней крылатый вестник, и крылья его были подобны дыму. Сообщил он, разумеется, что Страшный суд не за горами и надо покаяться, прежде чем вострубит рог и поднимется из земли прах.

— Ты веришь в это? — спросил у меня Проповедник, когда мы только услышали новость.

— Что ангел слетел с небес? Последний ангел, которого, как говорят, видели, появлялся, когда распяли Христа, и известил наместника, деда императора Константина, о том, что грядут большие перемены. Но в той истории хотя бы был серьезный повод.

— Конец света, по-твоему, не повод?

— Я немного устал от концов света, Проповедник. Каждый год всякий, кто считает, что видел ангела или слышал бога, заявляет о том, что мир на краю гибели, что вот-вот случится третий потоп, четвертая великая эпидемия юстирского пота и в каждом городе на месте домов грешников вырастут огнедышащие горы, которые будут плеваться серой и жабами.

— То есть ты не ждешь Апокалипсиса?

— Не сомневаюсь, что рано или поздно мы достанем небеса и те проведут показательную чистку паршивых овец, но уверен, это случится не при моей жизни.

— Если честно, я тоже не верю в эту историю. На кой черт, прости Господи, ангелу прилетать к какой-то десятилетней девчонке, когда в его распоряжении куда более интересные представители человечества?

Один из пилигримов, уже давно поглядывающий на меня, отодвинул пустую миску, неспешно вытер губы рукавом и подошел к моему столу:

— Бог в помощь. Направляетесь в Крусо?

Я подумал, стоит ли делиться своими планами с первым встречным, решил, что хуже не будет, и просто кивнул.

— Нас восемнадцать. Мы мирные люди, а дороги вдоль побережья бывают опасны. Заплатим за защиту.

Вот только этого мне не хватало. Плестись два с половиной дня вместе с распевающими святые гимны богомольцами, когда на лошади можно оказаться в городе уже к вечеру. У меня просто нет лишнего времени.

— Ты ошибся, добрый человек, — любезно ответил я ему. — Я не наемник и не воин.

Чтобы не было больше вопросов, показал рукоятку кинжала:

— У меня свои цели. Если хочешь защиты, сходи на купеческий пост. Они обычно продают услуги охранников.

Он, кажется, удовлетворился моим ответом и вернулся к спутникам. Проповедник покрутил пальцем у виска:

— Отдать деньги одному, чтобы он охранял восемнадцать. Воистину Божьи люди. Такого идиотизма я не встречал с тех пор, как решил остановить наемников на крыльце моей церкви. Лучше бы сидели дома, чем шляться по дорогам.

— Как ты суров с утра. — Я с усмешкой отложил ложку, окончив завтрак. Следовало расплатиться и отправляться в дорогу. Под мерзким дождем.

— Я истину говорю, Людвиг. А уж если дома не сидится и в заднице свербит, научись стрелять из арбалета. Восемнадцать человек с арбалетами. Они любых разбойников уделают.

— Отправляющимся к святыням не пристало носить при себе что-то тяжелее библии.

— Вот потому их и разувают все кому не лень.

Он еще что-то ворчал по этому поводу, но я уже направился к хозяину постоялого двора, предоставив старому пеликану высказывать свои мысли Пугалу в намокшей соломенной шляпе.


Нарара, несмотря на то что это не самая южная страна континента, зимой отличалась куда более мягким климатом, чем тот же Лезерберг или Витильска. Снег в приморских областях падал обильно, но морозы случались редко, а к концу февраля довольно часто теплело настолько, что начинал идти дождь.

Конечно же холодный и неприятный, но, если сравнивать с убийственным морозом, что сейчас, по слухам, собирает щедрую жатву из путников в Фирвальдене, — здесь, можно сказать, был рай земной. Впрочем, человек никогда не бывает доволен и частенько пеняет на судьбу. К полудню я возненавидел дождь, который шел не переставая.

Стоило мне подумать о том, что лучше уж шел бы снег, как капли обернулись крупными белыми хлопьями и случилась «чудесная» метель. Она, точно соль Ядовитого моря, укрыла рыже-красную землю белым налетом, который не продержался и часа — из-за облаков выглянуло солнце и растопило всю эту красоту.

Я быстро понял, что ошибся в расчетах и к вечеру в Крусо не попаду. Окажись земля замерзшей, это было бы вполне возможно, но дорога размокла, и гнать по ней лошадь не имело никакого смысла.

Проповедник это тоже понял, но помалкивал, поглядывал на солнце. И наконец, уже к вечеру предложил:

— Деревеньки по пути встречаются. Переночуем в одной из них? Местные довольно дружелюбны. Ведь уже понятно — ты окажешься в городе не раньше середины завтрашнего дня.

— Предпочитаю постоялый двор, а не крестьянский дом.

— Все дворы забиты паломниками, пилигримами и сумасшедшими. Вчера мы едва нашли место для ночлега. Что ты имеешь против крестьян?

— Я верю в доброту людей, Проповедник, но гораздо меньше, чем прежде. За мою жизнь четырежды меня пытались убить во время таких вот ночлегов. Один раз, потому что я страж, в другой — потому что понравился мой конь, в третий — из-за пряжки на ремне и двух серебряных монет в кошельке.

— А в четвертый? — уточнил он, когда я замолчал. — Ты сказал, что четыре раза.

— Не знаю причины. Тот умник умер прежде, чем успел поведать мне ее. В общем, я не слишком жажду наступить на те же грабли в пятый раз. Это уже слишком. Даже для меня.

— А если не будет постоялых дворов?

— Что-нибудь придумаю. Лес под боком.

Я обогнал несколько групп странников — уставших, изможденных, но вдохновенно шагающих в Крусо, точно околдованные.

— Вера творит чудеса. — Проповедник с жадным любопытством рассматривал их лица.

— Вера в слова маленькой девочки и слухи, которые их преумножают. Сколько этих блаженных останутся лежать на обочине из-за холода, болезней, переутомления и встречи с дурными людьми? По мне, это больше напоминает сумасшествие, а не веру.

— Не согласен с тобой. — Он осторожно потрогал проломленный висок, затем глянул на палец. — Вера на то и вера. Если бояться за свою жизнь, то конечно же надо сидеть дома. Но следует что-то сделать, чтобы попасть в рай. Не всем открываются эти врата и прощаются грехи.

— То есть, по логике, лучше погибнуть в пути и обрести вечное блаженство на небесах?

— А разве нет?

Я покачал головой:

— Проповедник, я как никто иной верю в чудеса, ад, рай, демонов, ангелов, души и воскрешение Христово. Сюда можешь добавить потоп, исход из хагжитских земель, знамения, огненные дожди и что там еще написано в библии по другим важным поводам. Но я готов поспорить, как специалист по душам, что нельзя получить ключ от рая, сдохнув в пути от тифа, если ты наслушался басен, которые не имеют ничего общего с верой.

— Любая басня появляется по воле Его.

— Ага. Так можно сказать обо всем. Вот эта лужа тоже по воле его. И вот эта канава здесь не случайна. И вон та виселица на перекрестке появилась исключительно по приказу бога, а не местного землевладельца, казнившего разбойников или просто каких-то бедолаг.

— Наш теологический спор заходит в тупик, — заметил он. — Потому что я имею в рукаве один и тот же козырь, укладывающий любой твой аргумент на обе лопатки. Ему уже без малого полторы тысячи лет, но он отлично действует. Хочешь услышать эти волшебные слова?

Я прищурился:

— Удиви меня.

— Мы просто не в состоянии постичь Его замыслов, — невинно изрек он. — Ибо кто мы перед Ним? И возможно, эта канава сыграет роль в Его планах. Как и лужа. И виселица с ее грузом. Только мы об этом никогда не узнаем.

— Да, это очень удобное заклинание. И его можно применить к любой ситуации. К примеру, твоя смерть была его замыслом.

Он хихикнул:

— Я ни на минуту в этом не сомневаюсь.

— И поэтому порой неделями я слышу от тебя потоки богохульств?

— Одно другому не мешает. Если моя смерть нужна Ему, то я готов выполнить свое предназначение.

Я снял с головы капюшон, и влажный ветер с моря взъерошил мои отросшие волосы:

— И ты знаешь, каково оно?

— Мы просто не в состоянии постичь Его замыслов, — терпеливо повторил старый пеликан. — Быть может, Он желал, чтобы я скрашивал твое одиночество? А затем отправлюсь в рай.

— Ты уже можешь туда отправиться. Хоть сейчас, — напомнил я ему.

— Пока я не готов. Но возвращаясь к нашей беседе о вере и верующих. Считаю, что неважно, насколько правдивы слухи и девочка, благодаря которой они появились. Важна лишь вера. Даже если у нее нет причины. Ибо она — пропуск в рай. Не согласен?

Вопрос был обращен к долговязому Пугалу, которое, точно аист, размеренно шагало по другую сторону от моей лошади. То лишь ухмыльнулось.

— Ну да, — проворчал Проповедник. — Куда уж тебе о духовных вещах рассуждать.

— Вера не является пропуском. Ты ошибаешься. — Мы почти добрались до виселицы, и я поправил палаш, висевший рядом с седельными сумками, так как в ближайших придорожных кустах мне почудилось движение. — Кроме нее должны быть и хорошие поступки. Отсутствие грехов. Слепая вера не помогает, друг Проповедник, а вредит. Это все равно что неуправляемая карета, несущаяся под горку. Угробит и тех, кто сидит в ней, и тех, кто попадет под колеса.

Старый пеликан скривился:

— Я понимаю твою аналогию, Людвиг. Даже признаю, что ты прав. Мы, люди, искажаем все, до чего дотягиваемся. Или выворачиваем наизнанку, что одно и то же. Но клянусь кровью Христовой, так быть не должно. Вера должна спасать, а не убивать.

— И не разобщать, не стращать, не судить и не казнить. Но отчего-то именно так и происходит. Одни жгут ведьм, другие — кацеров из Витильска, третьи — тех, кто забыл помолиться перед обедом. Уверен, что помыслы Господа в этих случаях совершенно ни при чем. Это уж мы сами, воплощение рук его, додумались. Но всегда готовы спихнуть свои не слишком праведные поступки на чужую волю, лишив ее себя. Мол, не я срубил голову тому нехристю-хагжиту, это бог так велел.

Мы вплотную подъехали к виселице — перекладине между двух столбов. На ней болтались два трупа. Судя по внешнему виду, встречали путников они уже очень давно. Покойники выглядели столь жалко, что не заинтересовали даже Пугало.

— Забавно, — изрек Проповедник с таким видом, словно его заставили проглотить тарелку желчи. — Мы живем и мыслим, верим, желаем, любим и ненавидим. Мы все, создания Божьи с горячей кровью, в конце пути превращаемся вот в это. В бездушный кусок мяса на радость червям и воронам.

— Что это на тебя нашло?

Он отвернулся от висельников:

— Умирать не страшно, Людвиг. Просто обидно. Никогда не успеваешь сделать все, что хотел.

— Мы не умираем после смерти, Проповедник. Ты — тому явное доказательство.

— Я узнал об этом, лишь когда меня убили. До того момента — верил и сомневался. Сомневался и верил. При всех чудесах и доказательствах не всегда можно искренне быть убежденным до конца, что есть жизнь после смерти.

— Еще одна человеческая черта, — усмехнулся я. — Мы склонны сомневаться даже в очевидных фактах. Сплошные противоречия.

Он неожиданно улыбнулся.

— Иногда ты говоришь замечательные вещи, мой мальчик. В такие минуты я узнаю что-то новое о самом себе, — проронил он и фальцетом запел церковный гимн во славу благодати.


Ночевать под открытым небом или в каком-нибудь заброшенном сарае не пришлось. Почтовая станция с постоялым двором оказалась как нельзя кстати. И, несмотря на то что в крохотном зале было народу столько же, сколько в бочке альбаландских селедок, свободная комната нашлась.

— Да неужели? — изумился Проповедник и ткнул сухим пальцем в чернявую хозяйку. — Советую спросить у нее, в чем здесь подвох. С тем количеством желающих приобщиться к святому месту комнату нельзя найти даже за флорин. А здесь свободная!

Я спросил. Женщина не стала скрывать:

— Три месяца назад зарезали там одного путника. Сам виноват. Пустил чужаков, много болтал, пил и сорил деньгами. Я и опомниться не успела, как его выпотрошили.

— С каких это пор убийство пугает гостей?

Она нахмурилась, затем решилась:

— Хорошо. Не буду юлить, господин. Мой сын видел ваш кинжал, когда заводил лошадь в стойло. Вы страж, а значит, не боитесь призраков. И не потребуете плату назад.

— А вот с этого момента поподробнее, — заинтересованно попросил я.

Обычно призраки и привидения не более чем миф. Так называют душу, которую внезапно видят все, кому она желает показаться на глаза. О таком пишут в книгах, но в реальности подобное явление стражи встречают реже говорящего козла за обеденным столом Папы.

— Отпели и закопали, все как положено. А он, сволочь, все покоя не дает. — Ее лицо стало злым. — Занял комнату, пугает людей. Те уже начали болтать, а мне, как понимаете, ни к чему разговоры. Сейчас народу много и мест нет, а как поток схлынет, никто ко мне не идет, кроме придурков, которым охота поглазеть на мертвеца. Таких, как вы понимаете, гораздо меньше нормальных людей.

— Кто-нибудь после его появления здесь умирал?

— Нет.

— Болел? Калечился?

— Нет, упаси Господь. Ничего такого. И с доходами пока все хорошо. Да и не злой он. Просто пугать любит. Служанки уже туда и не заходят. Комнату не убирали. Избавьте меня от него, господин. А я бесплатно пущу. И еду лучшую, и вино. И лошадке вашей пшеницы отборной.

— Соблазнительно, — без особых эмоций произнес я. — Ну показывай, где у тебя плохая комната.

Она оказалась на первом этаже, в дальнем конце дома, с единственным окном и видом на скотный двор.

— Настоящий дворец. — Проповедник дал свою критическую оценку убогому интерьеру и кровати с соломенным матрасом.

— Надеюсь, призрак смог напугать не только людей, но и клопов. — Я бросил сумку в темный угол и, не удержавшись, открыл маленькую форточку. Здесь давно следовало проветрить.

— Вроде бы обычные люди нас видеть не должны. — Его пеликанье святейшество плюхнулся на мою кровать.

— Всегда есть исключения из правил.

В дверь постучали.

— А вот и он. Какой вежливый, — хихикнул мой спутник.

Разумеется, это была никакая не душа, а сама хозяйка. Не входя, она протянула мне чистое постельное белье, стараясь не смотреть в комнату:

— Ужинать будете в зале или собрать вам здесь, господин?

— В зале, — к ее явному облегчению ответил я.

Пока я сидел в толчее, опустошая тарелку, в комнате появился гость. Но не тот, которого я ждал. Это было всего лишь Пугало. Оно бесцеремонно извлекло из моей объемной сумки главное ее содержимое — тяжелую толстую тетрадь, переплетенную в шершавую свиную кожу.

Я унес все, что нашел на столе покойного бургграфа, но лишь эта вещь оправдала мои ожидания. В мои руки попало нечто вроде дневника, бухгалтерской книги и ежедневника за последние полгода — его милость отличался педантичностью и доверял бумаге все свои дела.

Отец ун Номанна, к сожалению, не был настолько наивен, чтобы не использовать шифр. Последний оказался сложен — изобретение флотолийских банкиров. Прочитать его без ключа не представлялось возможным. Поэтому я следующим же утром отправил дневник через «Фабьен Клеменз и сыновья» Гертруде, зная, что с ее связями и знакомствами, в том числе и в Риапано, где обожают не только создавать, но и раскрывать чужие секреты, узнать, что написано, получится гораздо быстрее.

Ровно через две недели я получил тетрадь обратно в другом отделении «Фабьен Клеменз», находящемся за сто лиг от первого, и среди страниц лежал ключ с правильной комбинацией и провощенный трафарет, в который требовалось подставлять нужные буквы.

Я начал с самых последних записей и не ошибся. Уже на третьей странице с конца, между отметками о выплате жалованья слугам и совещании у бургомистра, нашлось нечто любопытное:

> «Интересный кинжал в коллекцию по прошлой договоренности. Получен через „Фабьен Клеменз и сыновья“. Отправитель из Крусо. Церковь Святого Михаила. Аванс в счет черного камня. Расплатиться. Посылку просят передать лично. Курьер приедет в начале февраля».

Проповедник, узнав, что я собираюсь в Крусо, даже руками всплеснул:

— Господи Иисусе, Людвиг! А почему не к хагжитам? Или сразу к адским вратам на восточной окраине мира?! До Нарары путь неблизкий, и тебе там совсем нечего делать.

— Кроме как разобраться с тем, что случилось с Кристиной, по следу которой я иду с самого начала осени. Кто-то из Крусо отправил ее кинжал бургграфу. Тот, кому нужны были камни серафима. И предполагаю, для того, чтобы выковать темное оружие.

— Да-да! Темный кузнец живет в церкви Святого Михаила и только и делает, что ждет тебя. Чтобы ты приехал и задал ему свои вопросы! Того, кто отправил кинжал, уже может там не быть!

— Он там, — с уверенностью произнес я. — В конце февраля бургграф должен был отправить ему камни.

— Ну, может, прежде чем ехать сотни лиг, ты просто зайдешь в «Фабьен Клеменз» и поинтересуешься, от кого была посылка?

— С какой стати им отвечать? Они не раскрывают посторонним тайны своих клиентов.

— Ты тоже их клиент. И с довольно внушительным счетом.

— Это ничего не меняет. Они не станут рисковать репутацией и отчитываться о чужих тайнах.

Он был недоволен и не желал ехать на запад. Но, собственно говоря, когда было иначе? Проповедник, всю жизнь проведший в своей деревне, несмотря на то что мотается за мной не один год, так и не привык к частым переездам.

Однако вернемся к настоящему. Теперь Пугало решило заняться чтением или делало вид, что читает дневник бургграфа. Оно неспешно переворачивало страницы серыми когтистыми пальцами, наклонившись к самой свече, которая едва не поджигала его шляпу, сделанную из плохой соломы.

— Как я понимаю, тебе не смущает шифр.

Оно даже головы не повернуло.

— Интересно, что оно хочет там найти. — Проповедник, подперев щеку, с некоторой завистью следил за одушевленным.

Нелепое Пугало с поля делало то, чего не мог сельский священник — оно прекрасно умело читать.

Я стал готовиться ко сну, когда появился новый гость — бледный человек с изуродованным лицом и в залитой кровью одежде. Над ним хорошенько поработали ножами и нанесли такое количество ран, что впору было лишь пожалеть его.

Вытаращив глаза, он заскрежетал зубами и медленно двинулся ко мне.

— Не надоело? — с участием спросил я.

Он остановился как вкопанный, посмотрев недоверчиво, и осторожно спросил с сильным литавским акцентом:

— Что, совсем не страшно?

— Увы, — с сожалением развел я руками.

— И вам не страшно? — спросил неизвестный у Проповедника.

— Я мертв, как и ты, полудурок, — проворчал тот. — Напугать мертвеца мертвецом это надо умудриться. Клянусь Девой Марией, более глупой затеи я еще не видал.

— Наверное, стоило подкрасться сзади, — пробормотал тот и доверительно сказал мне: — Обычно все убегали с воплем и едва дверь не сносили.

— Некоторые люди не такие, как все. — Я положил на стол обнаженный клинок.

— Бездна! — произнес убитый и рванул прочь, но не тут-то было. Фигура, которую я кинул ему под ноги, была ничуть не хуже силка, которые ставят на кролика.

Он дернулся раз, другой, но лишь запутался еще сильнее.

— Эй, приятель! Ты не имеешь никакого права меня трогать! — На его лице был страх. — Я не темный.

— Это ты так считаешь. — Я встал, взявшись за кинжал. — Ты остался на месте своего убийства, и отчего-то тебя кто-то увидел. Разумеется, он испугался. И тебе это понравилось.

— Всего лишь маленькая шалость, — проскулил он.

— Чужой страх добавил тебе сил. А они дали возможность увидеть тебя еще кому-то. И ты снова напугал. И опять подпитался ужасом.

— Но я… — Он заткнулся, когда я поднял руку с клинком, призывая его к молчанию.

— Я расскажу тебе о последствиях. Питание страхом приведет к тому, что твоя светлая сущность станет темной. Не прямо сейчас. Быть может, через месяц, а может, и через год — смотря скольких людей ты напугаешь и как сильно им будет страшно. Но поверь мне, рано или поздно подобное произойдет. Знаешь, что тогда случится?

— Ты придешь за мной? — шепотом спросил тот.

— Я уже пришел за тобой. И не буду ожидать той поры, когда ты переродишься из-за своих глупых забав и начнешь убивать людей. Пока перед тобой открыты врата рая. Но, когда ты наберешься тьмы, отправишься не наверх, а вниз. Загремишь в чистилище. Грубо говоря, собственными руками отправишь себя туда, куда никто не хочет. Не слишком прекрасная перспектива, на мой взгляд. Я даю тебе выбор. Уйдешь сам или мне выполнить свою работу?

— Уйду сам, — быстро ответил он. — Никакие шутки не стоят ада. Я просто снова хотел почувствовать жизнь.

Я разрушил фигуру, удерживая наготове знак. Он вздохнул, закрыл глаза, а дальше случилось то, что я видел уже много раз. Его силуэт стал бледнеть, пока не осталось едва заметного контура. Тот на мгновение засиял солнечным светом, который озарил всю комнату, и вокруг вновь наступила полутьма, разгоняемая лишь свечами на столе.

Что примечательно, Пугало даже головы не повернуло, продолжая читать дневник бургграфа.

— Ну, теперь хозяйка постоялого двора точно скажет тебе спасибо. — Проповедник выглядел задумчивым, явно размышляя о том, что когда-нибудь нечто подобное предстоит сделать и ему. — Скажи, ты бы и вправду забрал его кинжалом? Он ведь все-таки светлый.

— Забрал бы. Потому что такой светлый быстро становился темным, а это относится к прямой угрозе людям.

— Интересно, что он видит сейчас? Распахнутые врата? Святого Петра с ключами? Или архангела Михаила?

— Боюсь, не смогу удовлетворить твое любопытство. Придется тебе проверить самому. Давай спать. — И, повернувшись к Пугалу, добавил: — Дочитаешь, не забудь погасить свечу.

И я уснул под тихий шелест перелистываемых страниц.


— Вот сукин сын! — сгоряча произнес я.

От дневника бургграфа осталась лишь одна обложка. Страницы были аккуратно вырезаны и расклеены по потолку. Чернила на них намокли и расползлись, так что прочитать больше ничего было нельзя.

— Я… — проблеял Проповедник, так и не закончив предложение.

Все было понятно. Когда одушевленный это проделал, старый пеликан где-то бродил, поэтому не смог разбудить меня. Я молча начал одеваться. Уже рассвело, и пора было отправляться в дорогу.

— Там содержалось что-то ценное? — осторожно поинтересовался Проповедник.

— Еще вчера я бы сказал, что нет. Теперь уже не уверен. — Я застегнул пояс с кинжалом.

— Может, это одна из его непонятных шуток? Может, оно просто развлекается?

— Поживем — увидим.

— То есть ты ничего не будешь делать?

— В смысле бегать по окрестностям и искать одушевленного, который одним щелчком пальцев может переместиться на тысячу лиг, на поле, где находится его оболочка? Пугало вернется, оно всегда возвращается. Моих планов это никак не нарушало.

— Но тетрадь…

— Если честно, я собирался сжечь ее еще несколько дней назад, но руки никак не доходили. Так что плевать на тетрадь. Крусо. Церковь Святого Михаила. Вот моя цель на сегодня.

Как только я оказался в зале, хозяйка тут же кинулась ко мне. В ее глазах читался вопрос.

— Он больше не побеспокоит никого, — сказал я, и она рассыпалась в искренних благодарностях.

Когда я вышел на улицу, мальчишка тут же подвел мне лошадь.

По сравнению с прошлым днем сегодня было ясно и очень тепло. Тракт конечно же оказался забит телегами, всадниками и пешеходами. Все шли в город, чтобы поклониться новой святыне и увидеть след босой ступни, который якобы ангел оставил перед домом девочки.

Крусо — сплошные стены и башни из желтого камня. Город, раньше бывший столицей королевства, народом оказался запружен ничуть не меньше, чем дорога. У Рыбных ворот я попал в несусветную давку. Вокруг кричали молитвы, пели, поносили друг друга, визжали свиньи и орали те, кто потерял в толчее свои кошельки. То и дело мелькали белые плащи паломников, цветные ленточки на посохах. Какая-то группа крестьян несла крест, обходя городские стены по кругу. К ним каждую минуту присоединялись новые молящиеся, распевая «Величит душа моя Господа».

Под копыта моей лошади бросился нищий, вопя, что грядет конец света и я должен покаяться и отдать ему все деньги. Однако, поняв, что я не отличаюсь особой набожностью, он тут же забыл обо мне и пристал к двум дородным купцам, которые были несколько перепуганы тем безумием, что происходило вокруг.

У следующих ворот было ничуть не лучше. Усиленный отряд стражи сдерживал толпу. Людей набралось столько, что многие, потеряв надежду пробраться в город сегодня, разбивали огромный палаточный лагерь на голом поле.

— Куда прешь? — по-нарарски заорал на меня усталый стражник в полосатом берете. — Вали назад!

Я показал ему кинжал, и меня, несмотря на ругань очереди, пропустили.

— Церковь Михаила. Как мне ее найти? — спросил я у солдата.

— Спроси чего полегче! — отмахнулся тот. — Их тут до черта, как и богомольцев!

— Не ты один не любишь паломников, — хихикнул Проповедник.

Пришлось расспрашивать на улицах. Какой-то парень со знаком гильдии портных на камзоле почесал в затылке:

— Это та, которая возле колодца, что ль?

— Знал бы, не спрашивал.

— Епископская, на Малой Злотинке, по пути к внутренней стене.

Я поблагодарил его и направился к центру города. Крусо до этого я никогда не посещал, но решил, что здесь, скорее всего, будет так же, как и в других местах при празднествах, ярмарках, святых паломничествах и свадьбах князей — все дешевое жилье расхватано, и лезть туда не имеет никакого смысла. А вот в богатых районах, где порой могут за ночь содрать и четверть флорина, если совесть отсутствует, кровать для путешественника всегда найдется.

Мой опыт меня не обманул. Постоялый двор «Под короной князя», расположенный напротив старых королевских конюшен, ценами распугал всех желающих и принимал лишь людей, которые не очень-то считали деньги. Оставив лошадь и спросив у хозяина дальнейшую дорогу, я отправился пешком. Так выходило гораздо быстрее.

Церковь — серая громада, стиснутая с двух сторон жилыми домами так, что представляла с ними единое целое и отличалась от них лишь шпилем, торчащим над черепичными крышами. На ступеньках сидели двое чумазых мальчишек лет десяти, они без всякого энтузиазма просили милостыню. Я подергал дверь, но безрезультатно, хотя слышал, что внутри играет орган.

— Закрыто, дядечка, — сказал мне один.

— Но там кто-то есть.

— Что с того? Священника-то нет.

Я достал несколько медяков, кинул им в шапку.

— Спрашивайте, — степенно позволил второй и вытер рукавом сопливый нос.

— Где он и почему закрыта дверь?

— Все священники теперь возле часовни на той стороне крутятся. Где девица видела ангела.

— Да не могла она ничего видеть! — возмутился его товарищ. — Она от рождения слепая!

— Вот потому и видела, что не видела! — заспорил тот. — Так отец Селико говорил! А он-то поболе, чем ты, знает!

— А почему музыка играет?

— Музыкант репетирует. Он часто сюда приходит. Но церковь откроется только после воскресенья.

— А что будет в воскресенье?

Мальчишка многозначительно посмотрел в шапку:

— Если уж вам лень у других узнавать, господин, то вы нам еще медяк на хлебушек подкиньте.

Я рассмеялся его нахальству, кинул два.

— Служба торжественная. Кардинал приедет. Из Риапано, говорят. Чтобы провести мессу для уважаемых жителей города. В честь явления.

— Как мне попасть в церковь?

Мальчишки переглянулись.

— Не знаем, — ответил тот, что выглядел постарше.

— Врать ты не умеешь, приятель. — Между указательным и средним пальцем я держал серебряную монетку.

Дети наклонились друг к другу, пошушукались.

— Ладно, дядечка. Проведу.

Мальчик забрал денежку, отдал ее своему приятелю, который тут же спрятал сокровище за пазуху.

— Идемте, дядечка.

Он отвел меня в переулок, огляделся и точно котенок юркнул в распахнутое слуховое окошко, находящееся на уровне мостовой. Надо признаться, туда бы я не пролез при всем желании.

Лицо мальчишки появилось в окошке:

— Идите к подвалу, вон тому. Я щас дверь открою.

Спуск в подвал тоже был на улице, закрытый стальным щитом. Клацнула задвижка, я поднял нелегкий люк, спустился вниз. Мальчишка проворно защелкнул замок:

— Если дядька Микель узнает, что я снова здесь лазаю, он уши оторвет. Давайте быстрее, дядечка.

Подвальное помещение под домом, с низким потолком и затянутыми паутиной углами походило на лабиринт. Лестница вывела нас в полутемный коридор. Здесь сильно пахло квашеной капустой и кошками. Где-то за дверью, надрываясь, кричал младенец. Шустрый мальчишка бежал вперед, так что мне оставалось лишь поспевать за ним и не врезаться головой в вязанки лука, свисающие с потолка.

Черный ход вывел нас в маленький внутренний двор дома — грязный, неухоженный, с покосившейся голубятней возле забора.

— Через забор вам, — сказал мальчишка и, больше ничего не объясняя, скрылся в здании.

Я так и поступил, благо перебраться через преграду было несложно. Церковный двор оказался еще меньше — такой тесный, что напоминал комнату в какой-нибудь провинциальной таверне. Орган продолжал играть, и даже толстые каменные стены не могли приглушить его величественные звуки.

Маленькая калитка была полуоткрыта, так что я вошел. Кроме звука органа я слышал, как находящиеся внизу подсобные рабочие раздувают мехи музыкального инструмента. Узкими закутками вышел на балкон, откуда открывался вид на колоннаду, пустые скамьи и ярко-желтый узор на полу от витражей, в которые светило солнце. Спустился вниз по витой лестнице, решив не мешать невидимому органисту, и сел на первую скамью.

Закрыл глаза, слушая музыку. Она была грандиозной, объемной и, казалось, пронзала тебя насквозь.

— Потрясающе, — прозвучал у меня над ухом голос Проповедника. — В кои-то веки ты доволен, находясь в церкви.

— Чудесная музыка, — в ответ произнес я. — Не побоюсь этого слова — божественная.

— И мнится мне, что я слышу ее в первый раз. — Он был немного растерян. — К какой это молитве?

— Не имею понятия.

— Тогда чему ты улыбаешься?

— Тому, что мой долгий путь окончен.

Он глянул на меня как на сумасшедшего. Хмыкнул и пристроился на лавке, не желая больше ничего спрашивать. Так мы и сидели, пока звуки не стихли под сводами.

Органист вошел в зал, и оказалось, что это женщина. В руках она держала стопку исписанных нот и на ходу что-то черкала в них грифелем, не замечая меня. Так что я отлично смог ее рассмотреть. Очень маленькая, худая и тоненькая, как девочка. Из-под бархатного берета гильдии музицирования во все стороны торчали вихрастые черные волосы. Они сильно отросли и падали ей на плечи. Миловидное лицо было сосредоточено, лоб нахмурен, красивые губы сжаты, а в углах немного раскосых восточных глаз, характерных для тех, у кого предки жили в Илиате, появились морщинки.

— Редко можно встретить в церкви женщину-музыканта, — громко сказал Проповедник.

Разумеется, сказал для меня, не думая, что кто-то другой его услышит.

Но она услышала и, вздрогнув, едва не уронила ноты, поймав их в последний момент покалеченной рукой. Прищурившись, девушка с подозрением глянула на Проповедника, хотела что-то сказать и наконец увидела меня.

— Здравствуй, Кристина, — негромко произнес я.

— Привет, Синеглазый, — ответила та, кого я так долго искал.

Воцарилось молчание. Пораженный Проповедник таращился на нас, как паломник на снизошедшего на его молитвы святого.

— Твой конь скучает.

Ее плечи расслабились, и она вздохнула:

— Я тоже очень скучаю по Вьюну. Но сейчас ему лучше быть с Мириам, чем со мной. Как ты меня нашел?

— Череда случайностей и везение. Хочу вернуть тебе кое-что.

Я протянул своей бывшей напарнице браслет из дымчатых раухтопазов. Вот теперь страж действительно была поражена. Ее ноты — музыка, в которой девушка души не чаяла, — упали нам под ноги. Я видел, как дрожат ее пальцы, когда она забирала свой браслет.

— Нам надо серьезно поговорить, Людвиг. — Ее голос сел и звучал хрипло, но глаз она не опустила.

— Именно это я и хотел предложить.


Комнаты, которые она снимала, находились над большой аптекой, на втором этаже. Вход был через торговый зал. Седовласый и седобородый аптекарь, маленький и нелепый, посмотрел на меня поверх увеличительных стекол, закрепленных у него на носу, но ничего не сказал, вернувшись к весам, на которых отмерял какое-то коричневое снадобье для покупателя.

Шурша юбкой, Кристина бросила ноты на комод, достала из него бутылку вина, два бокала:

— Ты все еще пьешь красное?

— Время от времени.

— Открой. — Она села за стол, маленькими пальцами здоровой руки перебирая гладкие дымчатые камни. — Значит, ты нашел его?

Имя не прозвучало, но было и так понятно, про кого она спрашивает. Про Ганса.

— Да. — Я вытащил пробку из бутылки, плеснул в бокалы вина, сел напротив.

— И выжил. Ты всегда был везучим, Людвиг. Везучим, как черт. — Она горько усмехнулась. — В отличие от него.

— Вы были вместе?

Она не стала отрицать:

— Какое-то время. — Помолчала и добавила: — Очень краткое время. Ты удивлен?

— Сейчас? Нет. Вот когда нашел твой браслет у него — удивился. Вы не слишком ладили после того, как ты поддержала идею Мириам, что у каждого князя должен быть персональный страж.

— Я считала, что политически это полезно для Братства. — Было видно, что ей неприятны воспоминания. — Мы с Гансом решили все разногласия. Тебе он не хотел говорить.

— Ваше право и ваши дела, — пожал я плечами. — Меня больше интересует, что случилось в горах.

Она нервно крутанула стакан:

— Черт его знает, Синеглазый. Он еще в Арденау выглядел встревоженным. Говорил, что нашел нечто интересное. Затем его отчитали старейшины на совете, ты ведь помнишь, какого слона они сделали из той мухи?

Я кивнул.

— В общем, он уехал из Альбаланда, а затем, где-то через месяц, мы встретились в Лисецке. Он сказал, что его ждут дела на востоке, звал с собой, и я поехала. В Буде мы наткнулись на темную душу, засевшую в колодце. Ганс торопился, говорил, что ему во что бы то ни стало надо попасть в Дорч-ган-Тойн, попросил меня разобраться с проблемой и дождаться его. Обещал вернуться через полторы недели.

— Но ты не дождалась.

— Не стала ждать, — улыбнулась она, и я вспомнил, какой упрямой порой становилась Кристина. — Прикончила ту тварь, взяла денег с бургомистра, оставила Вьюна в хорошей конюшне и направилась следом за ним, в горы. Но не успела. Каликвец на воротах, на мое счастье, оказался сердобольным человеком. Сказал, что его братья и Орден Праведности убили стража. Что я не найду тело и мне следует уходить как можно быстрее.

Ее голос задрожал, и она по старой привычке приложила покалеченный безымянный палец клевой скуле, прижала до боли, так что побелела кожа.

— Мы даже не попрощались. И я не увидела его могилу.

— Ты поверила монаху?

— О! Он был очень убедителен. Я до сих пор благодарю его за спасение.

— Он мертв, — жестко сказал я. — За то, что предупредил тебя, его распяли в ледяной пещере.

Она лишь отхлебнула вина:

— Пусть на небе его душе будет хорошо.

Кристина не спросила меня, откуда я знаю, что каликвец мертв, а я не стал ей рассказывать, во что он превратился после смерти.

— Что было дальше?

— Я не могла мстить ублюдкам с красными веревками на рясах. Но мне хватило сил на законников. — Улыбка у нее была злой и очень неприятной. Я невольно подумал, что Кристина чем-то напоминает мне Мириам в ее не самые лучшие дни.

— И ты убила всех троих.

Она потрясенно моргнула:

— Ты и это знаешь.

— Слышал, хоть они и пытались скрыть, что в горах, не слишком далеко от монастыря, нашли два тела.

— Верно. Третьего я ранила из арбалета. Прижала его к камням, но он прыгнул в реку, и его унес поток. Надеюсь, он не выплыл.

— Выплыл. Ему хватило сил, чтобы миновать ущелья и выйти в долины Бробергера, к обжитым местам.

И, видя вопрос в ее глазах, пояснил:

— Я нашел его кости возле одной деревушки. Местные сочли, что мертвец — страж. Собственно говоря, именно поэтому я оказался в Дорч-ган-Тойне и теперь сижу перед тобой.

— Страж? — недоуменно наклонилась она ко мне. — Какого черта они так подумали?

— У него был кинжал Ганса.

— Проклятье! — Она закрыла лицо руками и простонала: — Проклятье!

Повисла тишина, я слышал лишь ее прерывистое дыхание. Когда она убрала руки, ее глаза были совершенно сухими и злыми.

— Ты сдал кинжал в Братство?

— Конечно.

Она вздохнула.

— Хорошо. — И, словно убеждая себя, добавила: — Да. Хорошо. Так будет лучше. Дальше я знаю, что случилось. Ты не сдался, как бывало и прежде. И нашел его?

— В ледяной пещере. Глубоко под монастырем.

— Как он умер?

— Сражался до последнего и забрал с собой нескольких. Думаю, что уснул. От холода и потери крови.

А что я еще мог ей сказать? Что его закололи, словно зверя? Как закололи Хартвига.

— Ты похоронил его? — прошептала моя бывшая напарница.

— Нет. Но я уверен, что теперь тело Ганса никто не побеспокоит.

Его не коснутся ни черви, ни трупоеды из иных существ, ни зло, ни свет. Он навечно останется во мраке, пока свод пещеры не обвалится и не превратится в саван для моего старого друга.

Одинокая слезинка покатилась по ее щеке, и Кристина поспешно, точно стыдясь, вытерла ее тыльной стороной ладони.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что нашел его. За то, что рассказал мне. За то, что я теперь знаю.

— Но почему ты не сделала этого? Столько лет, Криста. Мы все так долго его искали, не сдавались, верили. А ты все знала. Знала с самого начала, но ни черта ничего не сказала! Никому из нас!

Я чувствовал, как холодный гнев просыпается у меня в груди. Он жил там еще с осени, с тех пор как я понял, что девушка как-то связана с Гансом и его исчезновением.

— Будь моя воля, ничего не говорила бы и дальше.

— Почему?

— А что было бы?! Что бы тогда случилось, Людвиг?! — крикнула она мне в лицо, разом теряя все свое спокойствие. — Скажи мне! Ты бы принял это?! Отошел бы прочь?! Сказал бы: ну что поделать, раз такова его судьба?! Кто из тех, кого мы знаем, отступил?! Кто?!

Теперь слезы лились из ее глаз непрерывно, и она не стеснялась их.

— Я сама отвечу: никто! Ты, Гертруда, Львенок, Шуко, Рози не остались бы в стороне, бросились бы спасать то, что уже нельзя спасти, или того хуже — мстить. Кто из нас обладал особым разумом десять лет назад? Вы погибли бы, как и он. А если бы вмешались не мы, единицы, а целое Братство? Только представь, Людвиг, самый серьезный конфликт с Церковью за всю нашу историю. Нас бы смяли и уничтожили, если бы мы только посмели поднять на них руку!

Она была права, но я все равно считал, что ее молчание слишком жестоко для тех, кто до сих пор жил надеждой.

— Думай обо мне что хочешь, но, заклинаю, сохрани тайну. Не стоит никому знать, что Ганс нашел смерть в монастыре каликвецев. Это слишком опасная информация.

— Ты была не вправе решать за других, Кристина. Какие бы благие намерения тобой ни двигали.

— Я ни о чем не жалею.

Я взял себя в руки, откинувшись на стул:

— Почему его убили? Что он хотел от монахов?

— Не знаю.

Она выдержала мой взгляд, но я лишь вздохнул:

— Это ложь.

— Пусть так, — легко согласилась она. — Но правда о причинах смерти Ганса теперь ничего не изменит. Все давно закончилось, Людвиг. Все в прошлом. Оставь его, иначе оно проснется и убьет тебя.

— Ты ведь меня знаешь. Я все равно докопаюсь до истины, пусть для этого потребуется еще десять лет.

— Не с моей помощью. Прости, но я не желаю брать на себя ответственность за твою смерть.

Настаивать не имело смысла, и я отступил.

— Хорошо. Забудем о причинах, побудивших Ганса отправиться в монастырь. Расскажи о том, что было дальше. После того как ты разобралась с законниками.

Она встала, закрыла окно, ежась от холода.

— Что тебя интересует?

— Черный кинжал.

Кристина хмыкнула:

— Я начинаю думать, что ты не Людвиг, а дьявол.

— Облей меня освященной водой, если тебя что-то смущает, — предложил я ей.

— К сожалению, нет под рукой, — невольно улыбнулась она. — Ты прав. Такой кинжал у меня был. Что ты знаешь о клинке?

— Ты владела им какое-то время, затем его украли, он объявился в Шоссии и причинил немало неприятностей, пока мы с Мириам не разобрались с его владельцем.

— Кинжал у нее?

— Уничтожен в присутствии князей Церкви.

Про второй клинок, тот, что принадлежал императору Константину, добытый мной и Рансэ в тайнике прежнего Братства, я упоминать не стал.

— Еще что-нибудь?

— Сущие мелочи, Криста. Кинжал, который ты выпустила в мир, делает души темными.

Она была ничуть не удивлена. Ни капли.

— Я рада твоим знаниям. Мы сэкономим кучу времени, Людвиг. Мне не потребуется рассказывать тебе все с самого начала и убеждать, что это правда.

— Все даже лучше, чем я рассчитывал, — раздался чуть насмешливый голос у меня за спиной. — Можно сразу приступать к делу.

Я обернулся и увидел в дверях первого помощника ныне мертвого маркграфа Валентина.

Колдун Вальтер, с которым мы расстались при не самых лучших обстоятельствах, с улыбкой прислонился к косяку:

— Доброго тебе денечка, ван Нормайенн.

Расстояние до него я преодолел за одно мгновение. Стул улетел в противоположную часть комнаты, а я оказался перед ненавистным колдуном. Он, кажется, не ожидал от меня таких скоростей. Я увидел, как застывает улыбка на его лице, и первым же ударом кулака сломал ему нос. Броском повалил на пол и, не думая, что в любой момент он может применить магию, начал делать то, о чем мечтал больше года.

Кристина с воплем повисла у меня на плечах:

— Людвиг! Оставь его! Прекрати! Ну же!

Черта с два я собирался ее слушать. Но меня и вцепившуюся Кристу отбросило в сторону. Потолок несколько раз крутанулся перед глазами, и я ощутил сильную тошноту. Дернулся, пытаясь встать и вернуться к колдуну. На этот раз я собирался воспользоваться не кулаками, а кинжалом, но и тут моя бывшая напарница не разжала пальцев, повиснув на мне, как ласка на охотничьем псе.

— Успокойся, черт тебя подери! Стоп! Хватит! Он друг! Он мой друг!


Вальтер то и дело трогал пальцами разбитые губы, на которых запеклась кровь. Нос у него распух, левый глаз заплыл, но колдун не собирался ждать положенных дней до своего выздоровления. Сидел себе в углу да шептал наговоры.

— Ты в норме? — Кристина протянула ему влажную тряпицу, и этот чертов ублюдок с благодарностью ее принял.

— Бывало и хуже, — прогнусавил он. — К завтрашнему дню заживет.

Я хотел у него спросить, что же он не заживил себе шрам, который я оставил, когда кинул арбалет ему в лицо, но сдержался.

— Сходи к Филиппу. Он может помочь.

Вальтер лишь скривил губы и тут же об этом пожалел, так как начала сочиться кровь.

— Проклятый день! — ругнулся он. — Я лучше сам. Без его адских притирок и болтушек. Займись своим вспыльчивым коллегой.

— Я бы тебе еще добавил, если бы не она, — мрачно заметил я.

— Охотно верю. Я бы с радостью вскипятил твои мозги, если бы не она, — озлобился он.

— Заткнитесь оба и сидите тихо! — вспылила Кристина. — Конфликты прошлого останутся в прошлом!

Я не собирался забывать застенки маркграфа Валентина, то, как я был куклой для битья, и то, как этот сидящий в пяти ярдах от меня хмырь едва не украл кинжал Натана.

— Ты раньше таким не был… — Кристина устало опустилась на стул передо мной, перекрыв путь к колдуну.

— У нас старые счеты.

— Знаю я о ваших счетах. Он рассказал.

— Тогда не понимаю твоего удивления. Если бы здесь была Гертруда, она бы уже размазала его по стенке.

— Выходит, я легко отделался. — Вальтер вновь попытался улыбнуться, но вспомнил о губах, и улыбка превратилась в оскал.

Она тяжело вздохнула:

— Ладно. О кинжале. После того как я его нашла, решила, что законники придумали что-то свое для сбора душ. Но с душами кинжал не работал. Я не смогла понять, для чего он нужен, возила с собой почти полгода.

— Один человек сказал мне, что, когда им долго владеешь, начинают происходить неприятности. У тебя такое было?

— На стражей правило не распространяется, — влез в разговор Вальтер. — Клинок никак не влияет на тех, у кого уже есть кинжалы. В остальном — сущая правда. Вещь довольно опасная.

Кристина раздраженно дернула плечом и продолжила:

— Я сдала его на хранение в «Фабьен Клеменз и сыновья» и, собственно говоря, забыла о нем на какое-то количество лет. Вспомнила, лишь когда увидела описание черного камня из книги, что лежала на столе у Мириам. Редкий фолиант, хорошие рисунки. Хагжитский я знаю довольно поверхностно, но прочитанного хватило, чтобы понять — глаз серафима достаточно редкая и ценная вещица.

— И ты забрала оружие. Дай догадаюсь — это случилось в Барбурге. И в этот же день получила два удара ножом.

Кристина переглянулась с Вальтером, и тот проронил:

— Говорил я тебе, он еще тот умник.

— Все верно. Как я понимаю, тебе рассказал об этом тот, кто похитил клинок из моей сумки.

— Ну ты должна быть ему благодарна. Он спас твою жизнь, оплатил лекаря и комнату. Кинжал не принес ему никакого счастья, и он избавился от него. Отдал человеку, которого мы поймали в Шоссии. Кто те люди, что напали на тебя?

— Не имею понятия. Я подозреваю, что они наемники Ордена. Он, — кивок в сторону колдуна, — считает, что сторонники человека, создавшего кинжал.

— Интересно, — с сомнением протянул я.

— Что не так? — Она прекрасно чувствовала, когда меня смущают факты.

— На кой черт это Ордену? Да и как они вообще узнали? Ты ведь не бегала по улицам и не размахивала таким оружием направо и налево. Трое законников, которых ты встретила в горах, мертвы. Каликвецы, если бы они знали твое имя или считали, что страж выжила, достали бы тебя из-под земли и давно уже прикончили. Для них ты — всего лишь безымянная женщина, которую в лицо видел только погибший монах-привратник. Мы возвращаемся к самым легким из моих вопросов: как они узнали твое имя, раз ты никому его не говорила? почему поняли, что кинжал у тебя? откуда догадались, в каком отделении «Фабьен Клеменз и сыновья» ты его заберешь и в какой день, если напали сразу же после этого?

— Твои предположения? — Вальтер был так любезен, что позволил мне высказаться.

— Кто напал — без понятия. О том, как нашли, — Кристина оставила следы. Задела колокольчик, который услышали не те уши. Но она утверждает, что ни с кем не говорила ни о событиях в горах, ни о темном кинжале.

— Это так, — подтвердила девушка. — Но я задавала вопросы о глазах серафима. Спрашивала у коллекционеров камней и у хагжитских торговцев.

— Возможно, кто-то искал то же самое, что и ты, и заинтересовался человеком, который проявляет любопытство в столь специфической области.

— Но больше никто не пытался напасть на тебя после того случая. — Вальтер работал над своим носом, проводя сияющими пальцами и постепенно снимая отек.

— Какой смысл? Я перестала быть интересна. У меня больше не было кинжала.

— Но ты все равно слишком много знала, — улыбнулся я. — Лично я бы завершил дело, чтобы человек не создавал проблемы.

— А ты изменился. — Кристина внимательно посмотрела на меня, затем неохотно кивнула. — Я бы поступила точно так же. Раз уж ты меня разыскал, несмотря на то что я скрываюсь, то и убийцы могли. Два года — большой срок.

Вальтер смотрел на меня неотрывно. Я знал, чего он боится, и произнес то, что уже давно сидело у меня в голове:

— Оставить тебя живой можно было лишь по одной причине — это кому-то выгодно. К примеру, ты можешь привести к клинку. Или же еще как-то помочь. Вот, допустим, твой друг. Он вполне мог нанять людей, а затем, когда у них ничего не вышло, втереться к тебе в доверие и всегда находиться поблизости.

Бывший слуга маркграфа Валентина рассмеялся и поднялся со своего места:

— Пожалуй, я пойду схожу к Филиппу. Иначе я все-таки кого-нибудь в самом деле убью.

Он вышел, а я, дождавшись, когда его шаги стихнут на лестнице, встал. Распахнул дверь, проверяя, действительно ли мы остались одни.

Кристина сидела с непроницаемым лицом, но я видел, как в ее темных глазах бушует буря.

— Как давно ты его знаешь?

— С тех пор, как меня едва не убили. Когда я пришла в себя, он был рядом.

Я невесело хохотнул:

— Очень удобно. И вписывается в мою теорию. Заботливо оказаться подле постели раненой в тот момент, когда нужно, раз уж не удалось получить клинок.

Она не желала верить:

— Это всего лишь теория, Синеглазый. У тебя нет никаких доказательств, впрочем, как и у меня.

— Ты не слишком доверчивая натура, Криста. Отчего же поверила проходимцу?

Девушка допила вино, подумала:

— Кроме того что он несколько раз спасал мою жизнь, Вальтер очень убедителен. Ему нужна помощь стража. И я верю в его историю. Мы стоим на грани катастрофы, Людвиг. До пропасти, в которой бушует пламя, всего один шаг. Но никто из людей даже не подозревает об этом.

В комнате было душно, и я расстегнул ворот рубахи.

— Катастрофы случаются ежегодно. Если не эпидемия чумы, так юстирский пот. Если не очередная еретическая секта, рисующая на гравюрах Папу с козлиными ногами, так война. Человек, создающий кинжалы, отравляющие души, без сомнения, опасен. Но не слишком ли рано мы кричим «апокалипсис!»?

— Этот некто рушит основы, Людвиг. Он чертовски талантливый мастер, но использует свой талант во зло. То, что он делает, неправильно. Вальтер ловит кузнеца уже не первый год.

— Твой колдун ловит не только его, но и стражей. Он убийца. Таких, как мы с тобой.

— Я знаю.

— Но остаешься с ним?

Кристина упрямо сжала губы.

— И дальше буду.

— Несмотря на смерть тех, кто был тебе дорог?

Она с сожалением опустила голову, но ответила твердо:

— Если кузнец продолжит, умрет еще больше таких, как мы. Все Братство. А Вальтер и его люди сейчас единственные, кто может найти и остановить темного мастера. Все очень серьезно, Людвиг. Вальтер показывал мне старые манускрипты времен Константина. Тогда существовало лишь два таких клинка. Говорят, их доставили с востока, с самой границы обжитых земель. Знаешь, почему император создал стражей? Из-за проклятых кинжалов. Он желал жить вечно, а для этого ему требовались души.

Я кивнул:

— Уже думал об этом. С помощью черных клинков он убивал людей, темнил их души. А затем забирал светлым, добавляя себе жизнь.

— Я не знаю, когда это началось. Почти все свидетельства того времени уничтожены. Но события связываю с тем моментом, когда из земель хагжитов на наш материк приехала семья светлых кузнецов. Как говорят легенды, они — потомки одного из учеников Христа. Они стали ковать кинжалы с сапфирами, но нет ни одного подтверждения, что темные клинки — их рук дело. Церковь взяла мастеров под свою защиту и на протяжении многих поколений их оберегала. Империя Константина росла, как и его власть. А жизнь длилась и длилась. Но темные кинжалы привлекали на материк темные души. Разумеется, те зарождались и раньше. Грехи и преступления никто не отменял. Но, по утверждениям историков, раньше их было гораздо меньше, чем после того, как император стал обманывать смерть. Поэтому ему и потребовались такие, как мы, — очищать земли от его ошибок.

Ничего удивительного я для себя не узнал:

— Константин давно превратился в прах. Кинжалы ему не помогли. Не помогут и тому, кто делает их сейчас. Чего ты боишься? Нашествия злых сущностей? Мы справимся. Волны темных душ захлестывали страны и раньше, но Братство всегда их побеждало.

— Я не этого опасаюсь, Людвиг. Меня пугает нечто иное. Ты знаешь, что Константин отправил восемь экспедиций на восток, надеясь раздобыть еще подобного оружия?

— Запасливый сукин сын, — невольно восхитился я. — У него ведь не получилось?

— Никто не вернулся с края обжитых земель. Но Константин продолжал искать и считал, что если собрать десять темных клинков, то они станут ключом… — Она сделала паузу, внимательно наблюдая за моим лицом. — Ключом для того, чтобы открыть адские врата.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы переварить ее слова и рассмеяться:

— Потрясающе! Это Вальтер тебе сказал? И ты ему веришь?!

— Верю, Людвиг.

— Открыть дорогу в ад. Так не бывает.

— А бывает, что кинжал превращает чистую душу, на которой нет грехов, в темную сущность? — привела Кристина аргумент. — Скажи я тебе такое год назад, ты бы мне поверил? Или вот так же смеялся?

— Не поверил бы, — пришлось признать мне. — Значит, десять черных кинжалов откроют врата в ад? Скажи, пожалуйста, как Вальтер отзывается об умственных способностях великого Константина? На кой черт тому искать столь сложный способ самоубийства? Если где-нибудь в Фрингбоу появится представительство ада, то плохо будет не в одном городе, а во многих странах. Легионы демонов, суккубов, чертей, адское пламя, сера с небес и прочие вещи. Не считая гибели тысяч людей. Это немного неразумно. Даже для Константина. Не находишь?

— Обязательно искать логику, Людвиг?

— Если хочешь понять мотивы другого человека? Да. Обязательно. Особенно когда не веришь на слово колдуну, охотившемуся за клинками стражей.

— Ад тоже может дать силу и власть. И Константин считал, что, раз этого не дают ему небеса, несмотря на то что он принял новую религию, отказавшись от языческих богов, следует заключить иную сделку. Создать проход для тех, кому попасть в наш мир не так-то просто. Он считал, что приобретет гораздо больше, чем потеряет.

Я лишь развел руками:

— И о таком откровении знает только наш общий друг?

— Нет. В Риапано это тоже известно. Поэтому два клинка Константина уничтожены уже очень давно.

Конечно. Только один. Второй лежит в сумке нашей общей учительницы.

Но сказал я совсем другое:

— Положим, все так, как ты говоришь. Порадуемся, что у Константина ничего не вышло. Но теперь в мире появился еще один безумец, которому не к чему приложить руки, поэтому он создает оружие, более опасное, чем хагжитская песчаная кобра. Но не хранит его. И не собирает, а выбрасывает в народ. Иначе бы мы с тобой не увидели ни одного такого клинка. Следовательно, он явно не желает открывать никаких мифических врат. Так?

— Нет. Не так. Мы подозреваем, что тот, что был у меня, оказался всего лишь пробным экземпляром. Ему надо было узнать, работает ли кинжал.

— И поэтому оружие каким-то образом появилось у представителя Ордена? — Я был полон скептицизма.

— Почему бы и нет? Они специалисты в таких вопросах. Раз проверяют наши клинки, видят историю собранных душ, то, возможно, он надеялся, что дадут оценку и его работе.

— Есть два «но». Я не люблю Орден, но дело они знают. Появись среди них подобный человек, они явно бы не оказывали ему услуги, а потащили к себе в подвалы. Или же сразу прикончили.

— А может, кузнец заключил сделку только с одним из них. С самым нечистоплотным, — веско возразила она. — А твое второе «но»?

— Еще один темный кинжал путешествовал по миру без своего создателя. Клинок нашел один инквизитор в сумке гонца, одержимого бесом. Гонец умер, так ничего и не успев рассказать. А клинок клирики уничтожили.

— Ты уверен в этой информации?

— Я вместе с Гертрудой видел обломки оружия у кардинала ди Травинно. В твоей теории, что кузнец решил проверить, работает ли его творение, тогда как остальные клинки он держит при себе, есть некоторая несогласованность. Проверка кинжала — звучит крайне натянуто. Он мог это сделать и сам, раз умеет создавать такие вещи. Я думаю, единственная причина, почему кузнец мог отдать темный клинок кому-то из Ордена, — это плата. Плата за помощь и сотрудничество.

Но Кристина считала иначе:

— Отнюдь. Теория лишь укрепилась с твоим рассказом. Подумай сам. Первое оружие не дошло до адресата. Его перехватили и уничтожили клирики. Поэтому появился тот, второй, в итоге попавший мне в руки.

Версия звучала чуть более складно, чем предыдущая. Но не намного. Я помнил, как в Риапано говорили о том, что отец Март нашел клинок три года назад. А Кристина заполучила свой на семь лет раньше, следовательно, ее клинок никак не мог быть вторым.

— Вальтер так уверен в подобном развитии событий? — По моему тону было понятно, насколько сильно я «ценю» мнение колдуна.

Она подняла вверх ладони:

— Слушай. Он необычный человек. И жестокий. В другое время я бы убила его не задумываясь. За все зло, что он причинил Братству. Да нет! К черту Братство! За все то, что он сделал тебе. Но, как я говорила, ситуация очень сильно изменилась. Я многое узнала за пару последних лет, и мое отношение к жизни перевернулось. Он — меньшее зло и может спасти всех нас.

— Зло не может быть маленьким или большим. Зло остается злом. Я подхожу к случившемуся без эмоций. Во всяком случае, сейчас. Он не смог отследить законников, но нашел тебя. Угадай, куда спешил гонец, убитый инквизитором? В замок Латка, владельцем которого был маркграф Валентин, а ему служил твой разлюбезный колдун. Все указывает на то, что он искал темный кинжал.

— Я тоже его ищу, как и другие люди Вальтера. Мы надеемся, что артефакт приведет нас к кузнецу. — Она подалась вперед, накрыла мою руку своей, вкрадчиво сказав: — Слушай. Скорее всего, ты прав. За тем нападением действительно мог стоять он. Слишком много совпадений. Но это ничего не меняет, Людвиг. Я нужна ему, а колдун нужен мне. У нас одна цель. И друг без друга мы не обойдемся. Я многим пожертвовала ради того, чтобы попытаться найти темного мастера. Слишком многим. И отступать сейчас… Поверь, я просто не могу так поступить.

— Он опасен, Кристина.

— Я это знаю лучше, чем ты. У него тысяча и один недостаток, но даже такой человек, как он, может спасти наш мир.

Это было так смешно слышать. Вальтер — спаситель человечества. По мне, так это мир следует избавлять от него.

— Ты исчезла и не подавала о себе вестей почти год. — Я сменил тему. — Мы волновались за тебя.

Она отвела глаза, сказав тихим голосом:

— Прости. У меня не было выбора. Прошлой весной мы с Вальтером влипли в неприятности, когда сбили со следа кузнеца клириков. Уверена, в отличие от нас они не хотят его убивать. Поймав кузнеца, Риапано получит в свои руки огромную власть. Поэтому ты понимаешь, как важно нам найти его первыми?

— Значит, вы хотите убить загадочного мастера?

Она горячо кивнула:

— Самым быстрым способом из всех возможных. Чтобы никто не узнал его секретов. Они должны умереть вместе с ним.

— А священники? Вдруг вы ошибаетесь, и у них такая же цель, как и у вас, — убить его.

— Не ошибаемся, — безапелляционно заявила она. — Как только они поняли, что мы тоже ищем его, послали за нами своих убийц. Поверь, Людвиг, это было страшно. Пятеро из нашего отряда погибли. Мы насилу ушли и вот уже который месяц скрываемся. И я не могу вернуться в Арденау. Даже письмо написать кому-либо из стражей не могу. Оно подставит под удар любого.

— Органист в церкви, — улыбнулся я. — Ты не слишком-то хорошо скрываешься.

— Лучше прятаться от собаки в ее же будке. Там она будет искать в последнюю очередь. Никто не смотрит на музыкантов.

— Убегать вечно не получится.

— Я и не стану. Нужно лишь уничтожить зло. Все остальное неважно.

Я видел, что она одержима идеей найти человека, кующего темные кинжалы, точно так же, как Мириам вот уже век не дают покоя поиски кузнеца, создающего клинки для Братства. Я понимал, что не отговорю ее, что спорить бессмысленно и то, что, приехав сюда через несколько стран, я узнал, что она жива и о произошедшем с ней и Гансом, это и есть все, чего я достиг.

— Вижу, что желание спасти мир велико.

— Мир? — Она изогнула бровь. — Плевать я хотела на него. Я спасаю не мир, а Братство. Защищаю его в меру отпущенных сил и умения.

— Только в Братстве об этом не подозревают.

— И хорошо. Меньше проблем и мне, и им.

— Мы существуем почти полторы тысячи лет. У нас случались разные неприятности, но Братство всегда выживало и оставалось на ногах. Останется и впредь. Тебе незачем складывать голову лишь ради неподтвержденных слов колдуна. Поехали в Арденау. Прямо сейчас. Братство договорится насчет тебя с Риапано. Гертруда поможет. А ди Травинно только порадуется информации, которая тебе известна. Мы защитим тебя.

Кристина грустно рассмеялась:

— Мне отрадно знать, что ты до сих пор пытаешься спасти мою голову, Людвиг. Я бы очень хотела, чтобы все было как двенадцать лет назад, когда мы плечом к плечу отражали натиск темных душ. Но мне уже кажется, что наша юность не более чем миф, который я сама себе придумала. А сейчас вокруг меня реальность, и она очень страшна. Ты просто пока не можешь оценить того ужаса, который испытываю я, понять всей серьезности проблемы. И совершаешь ту же самую ошибку, как тогда с тем картографом.

В голове у меня тревожно звякнуло.

— Ты конечно же все знаешь.

— Знаю. Ведь исправлять твои ошибки пришлось мне.

Я прищурился:

— Значит, вот кто убил его.

Она даже не пыталась отрицать:

— А ты оставил мне выбор, когда проявил жалость? Тебе надо было привезти его в Братство, а не отпускать на все четыре стороны. Тогда бы Мириам не просила меня спасать ситуацию!

Теперь понимаю, почему Гертруда ничего мне не рассказала. Я покачал головой:

— Ты говорила, что я изменился. Ты изменилась не меньше меня. И я сожалею об этом. Прежняя Кристина никогда бы не стала убийцей на побегушках у магистров.

Ее лицо исказилось от обиды, и она прошипела:

— Ты действительно так и не понял, что тогда произошло?! Из-за чего они стояли на ушах?

— Понял. Испугались нового мессии и того, что он может научить других людей снимать грехи с людских душ. В перспективе Братство стало бы никому не нужно.

Она дважды беззвучно хлопнула в ладоши:

— Потрясающе! Ты увидел мышь, но не заметил кошку. Никто из тех, кто был в курсе ситуации, не боялся далекого будущего. Мы опасались настоящего. А оно таково: картограф по какой-то насмешке судьбы мог очищать души стражей. Но он забирал не только наши грехи, но и наш дар. Мы становились обычными людьми, такими, как тысячи других обывателей, Людвиг. Лишившись дара, мы не могли делать свою работу. А теперь только представь, что бы было, если бы его, к примеру, захватил Орден? И использовал против нас. А если бы картограф научил кого-то и появилось несколько таких людей? Десяток? Сотня? Армия! Мы были бы уничтожены, словно город, в который попал человек, зараженный юстирским потом.

— И многих ли стражей Хартвиг лишил их работы?

— Слава богу — ни одного.

— Тогда прости, но твои слова не более чем нелепая фантазия.

— Одна такая фантазия служила последнему потомку императора Константина. И когда Братство не вернуло ему кинжал, на который претендовал король Прогансу, в дело вступил такой же, как твой Хартвиг. Четверо магистров и опомниться не успели, как лишились своего дара. Тогда его убили вместе с королем, и завертелась вся эта каша. Теперь, помня о прошлом, Братство не стало ждать начала эпидемии, а уничтожило больного до его появления в городе. — Она с вызовом посмотрела на меня. — Считаешь, что в Арденау ошиблись?

Я вздохнул, встал из-за стола, так и не притронувшись к бокалу вина:

— Не имеет смысла терять время на споры. Магистры увидели опасность. Реальную или мнимую, не мне судить. Но человек, который мог сделать мир чуть лучше, мертв. И мне жаль того, что теперь никогда не случится.

— Боюсь, я не смогу тебя понять, Людвиг. Мы стали слишком разными, — с грустью сказала она. — Когда ты уезжаешь из города?

— Еще не решил, — честно ответил я.

— Останься. Мне нужна твоя помощь, и ты единственный, кому я могу доверять здесь. Обещай, что примешь взвешенное решение.

Я посмотрел в ее глаза и вопреки своему желанию отказать кивнул…

Проповедник сидел на первом этаже, в аптеке. Он дипломатично не стал слушать наш разговор с Кристиной и сейчас занимался тем, что с ненавистью посылал проклятие за проклятием на голову Вальтера, который, не замечая светлой души, негромко беседовал с седобородым аптекарем.

— Ван Нормайенн. — Колдун встал, закрывая мне выход. — Мы плохо начали. Быть может, сейчас самое время все исправить?

— Угольев тебе надо в глаза напихать, дьявольское отродье! — бесновался Проповедник.

— Не думаю, — холодно произнес я.

— Ну хотя бы на время. Чтобы не расстраивать чудесную Кристину.

Я шагнул к нему навстречу и сказал так тихо, чтобы слышал только он:

— Я не верю ни одному твоему слову. И ты жив только потому, что она меня остановила. Поэтому с дороги. Пока я не убил тебя за то, что ты делал со стражами.

Он усмехнулся, сделал шаг в сторону и, когда я уже выходил, крикнул мне в спину:

— Подумай о том, что я сказал! Адские врата! В одном из наших городов. И когда они откроются, поблизости не окажется ангелов, которые стерегут покой человечества на востоке. Мы будем предоставлены сами себе!


Я писал быстро, то и дело окуная перо в чернильницу, и Проповедник, узнавший основное содержание нашего с Кристиной разговора, поинтересовался:

— Для чего все это?

— Конкретизируй, — попросил я его.

— Письмо. Зачем оно?

— Потому что создалась опасная ситуация. И если со мной что-то случится, хоть кто-то должен быть в курсе того, что здесь происходит.

— Гертруда не будет счастлива.

Я поднял на него взгляд:

— Надеюсь, она ничего не узнает. Не желаю впутывать ее в это.

— Тогда кому же ты пишешь?

— Мириам. Братство должно быть готово к неприятностям, если клирики решат спросить о Кристине и ее делах.

Он помолчал, слушая, как скрипит перо:

— Этот Вальтер, он как бешеная собака. Его надо убить.

— Приятно знать, что мы сходимся во мнениях и не думаем о библейских заповедях. — Я дал чернилам высохнуть. — Но беда в том, что у него есть информация. О том же темном кузнеце.

— Ты не думал, что он врет?

— Насчет адских врат? Вполне возможно. Но одно не отменяет другого. Похоже, он действительно ищет темного мастера. И если не для убийства, то для своих целей. Или чьих-то еще. Кристина уверена, что они почти нашли кузнеца. Разумно было бы находиться рядом с ними.

— Твоя бывшая напарница — сумасшедшая.

— Она бы не ввязалась в эту историю, если бы не верила в то, что говорит.

Я сложил бумагу, убрал ее в конверт.

— Как Кристина лишилась пальцев?

— Когда начала работать одна, — неохотно ответил я.

— То есть без тебя?

— Да.

Он понял, что я не желаю продолжать эту тему:

— Я сходил глянул на место, где якобы был ангел. Толпища, как перед райскими вратами. Солдаты, зеваки, молящиеся, священники. Вся эта людская масса кричит, гудит, орет, поет и едва ли не лает. И все ради одного отпечатка босой ноги, оставшегося на брусчатке.

— И чем же он необычен?

— Тем, что вплавлен в черный камень, а сам ослепительно-бел. И говорят, что благоухает жасмином.

— Жасмин в конце зимы — это похоже на чудо. — Я запечатал конверт алым сургучом.

— И за право прикоснуться губами к этому чуду дерутся. А некоторые продают свое место в очереди за десять дукатов.

— Было бы странно, если бы забыли о наживе, — меланхолично произнес я.

Мы, люди, всегда найдем что продать и что купить. Еду, земли, титулы, звания, святые мощи или место поближе к райским вратам.

— Сегодня я возблагодарил Господа, что умер. Право, будь я жив, черта с два смог бы добраться до реликвии и увидеть святую Джулию.

Я убрал письмо за голенище сапога:

— А это еще кто?

— Слепая девочка, с которой говорил ангел.

— Что, уже была канонизация? — с иронией произнес я, и так зная ответ.

К лику святых причисляли не раньше чем через пять лет после смерти претендента, и чтобы достичь столь высокого звания — слов о том, что говорил с ангелом, недостаточно.

— Конечно нет. Просто так ее называет народ.

— Народ… — Я вышел на улицу, такую же шумную, как и раньше. — В таких вопросах важно то, что говорит не народ, а князья церкви.

Тут он конечно же не спорил. Видно, как и я, вспомнил предыдущего князя Лезерберга, просившего, чтобы в Риапано признали его матушку святой. Такая блажь стоила ему почти семьсот тысяч дукатов, а разразившийся скандал привел к смерти десятка подкупленных кардиналов, реформации Церкви и появлению протестных движений в Витильска, требовавших лишить Риапано привилегий, а всех Пап признать «не наместниками Бога на земле, а всего лишь продажными сукиными сынами и последователями дьявольских наук, а также жадными колченогими жабами».

С тех пор Святой град трижды думает, прежде чем кого-либо причислить хотя бы к блаженным, не говоря уже о святых. Они требуют доказательств как минимум двух совершенных при жизни чудес, праведного существования и шести монографий с размышлениями о религии (если, конечно, претендент умел читать и писать).

Контора «Фабьен Клеменз и сыновья» располагалась недалеко от церкви, где я нашел Кристину. Маленький неприметный клерк принял мое письмо, подслеповато щурясь.

— Обычная отправка?

— Отсроченная, — сказал я. — Отошлите его адресату, если я не заберу послание в течение следующих десяти дней.

— Это будет чуть дороже. — Он сделал отметку в толстой книге. — Что-нибудь еще?

— Нет, благодарю.

На улице меня ждал Вальтер.

— Двадцать пять клинков стражей требуется для одного темного кинжала. — Он сказал это быстро, прежде чем я решил, что с ним сделать. — Для десяти требуется двести пятьдесят.

— Я умею считать. Ему не хватит и всей жизни, чтобы собрать их.

Колдун, точно птица, склонил голову:

— Жизнь — вещь относительная, Людвиг. К примеру, есть те, кто живет себе после смерти и в ус не дует. А есть такие, как ты. Кто может увеличивать свою жизнь хоть до бесконечности. Понимаешь, на что я намекаю?

— Что темный кузнец — страж.

— Есть у меня такая теория.

— Но никаких доказательств.

— Никаких, — признал он. — Тот, кто создает темное оружие, обладает огромным терпением и бесконечным временем.

— Скажи мне, колдун. Сколько кинжалов у него сейчас?

— Спроси что полегче. Семь. Быть может, восемь. И еще один делается. А значит, времени у нас не так уж много.

— А откуда тебе известно об этом?

— Я умею слушать. Я знаю людей. И нелюдей. Я понимаю его лучше, чем церковники, но, к сожалению, недостаточно, чтобы сказать, кто он такой. Этот человек работает уже давно, из поколения в поколение собирая клинки стражей и оставаясь незаметным в нашем мире.

— Он может быть и не один. Например, целый клан. Тогда не стоит обращать внимания на сказку о бессмертии.

— Да неважно, сколько их — один, двое или сотня. Когда его дело будет закончено, станет слишком поздно. Быть может, ты проявишь благоразумие и мы поговорим? Прямо сейчас?

— Говори, — сказал я, прислонившись к стене дома.

— Хорошо, — легко согласился он, быстро оглядевшись и удостоверившись, что никто не обращает на нас внимания. — Я узнал обо всем этом давно, когда еще был молодым. Маленький слух, брошенная фраза на одном из балов ведьм. Я заинтересовался, стал раскручивать ниточку. Наблюдал, расспрашивал. Даже в моем сообществе информации было мало, я довольствовался лишь слухами и мифами, большинство из которых оказались выдумкой. Но я не сдавался, находил коллекционеров старых книг, посещал частные библиотеки и даже ездил в Темнолесье.

— Не лей воду, колдун. Чуть больше конкретики.

— Наконец я узнал, что ему требуются кинжалы стражей. Не юнцов, а тех, кто уже не первый год собирает души. И стал наблюдать за вами. Пять лет мне потребовалось, чтобы понять — ваши умирают регулярно, но в основном молодняк. Те, кто становятся мастерами, погибают довольно редко, а бесследно исчезают еще реже. И почти все их кинжалы попадают в Орден и уничтожаются.

— Пока я не узнал ничего нового.

Он хотел ответить, но увидел маляра, несущего ведро краски, и не открывал рта, пока человек не скрылся за поворотом.

— Напряги мозг, страж. Я говорю о том, что единственный способ собрать кинжалы, не вырезая вашу братию направо и налево, это забирать те клинки, что Братство отдает законникам на уничтожение.

— Невозможно, — возразил я. — Наше оружие уничтожается при свидетелях.

Он рассмеялся, запанибратски хлопнув меня по плечу:

— Лет семь назад я был таким же наивным, как ты, ван Нормайенн. Но затем начал думать. Кто все эти свидетели? Стражи на уничтожении бывают крайне редко — вас мало и дел полно. Орден ломает кинжал, когда рядом представители власти. А теперь подумай, много ли толстый бургомистр, заносчивый граф или едва умеющий читать приходской священник понимают в кинжалах стражей?

С этими словами он достал из сумки клинок с сапфиром на рукояти и протянул мне.

— Копия, — после беглого осмотра сказал я.

— Верно. Но это определит лишь опытный глаз. Всех остальных смутит звездчатый сапфир, который, признаемся честно, не такая уж и редкость.

Я потер щетинистый подбородок:

— Ты хочешь убедить меня, что Орден помогает темному колдуну?

— Орден или кто-то из состоящих в нем. Например, лучший друг маркграфа Валентина господин Александр, хорошо тебе знакомый по событиям в Вионе. Если законники не могут воспользоваться вашими кинжалами сами, это не означает, что они не найдут куда их пристроить.

— И мы вновь утыкаемся в стену, колдун. Мой вопрос: «Какая в этом выгода?» — никуда не делся. Я не жалую законников, но все же не поверю в их желание распахнуть врата ада и устроить конец для всего света. С какой стати вырвавшиеся из пекла черти не начнут им вредить?

Вальтер по-приятельски поздоровался с двумя проходившими мимо нас стражниками и лишь после ответил:

— Гляжу, ты уже веришь, что врата, которые могут открыть кинжалы, не просто глупая сказка.

— Не верю, — отрезал я. — Но это весомый контраргумент в твоей нелепой истории.

Он улыбнулся, но глаза его стали злыми и раздраженными:

— Спорю на дукат, что законники не знают о том, что клинки могут открыть врата. Тот, кто сплавляет кинжалы кузнецу, делает малые пакости, даже не подозревая о большой. К примеру, он не против, чтобы у Братства было много работы. Как тогда, в Шоссии. И надеется, что несколько темных кинжалов дискредитируют стражей, которые просто не справятся с валом темных душ. Разве это не выгодно Ордену? Паникующее население, недовольные князья, новые вольности, усиление, власть? Это одна из версий. Другая — он банально зарабатывает на этом. Людям, знаешь ли, нужно золото. А некоторым людям его требуется как можно больше. И наконец, третья — Кристина считает, что кузнец отдал кинжал, чтобы проверить его работу. Я не согласен с этим. Тот, кто создает такое, знает, что выходит из-под его молота. По мне, это была плата за клинки стражей, которые ему нужны.

— Я знаю о двух темных кинжалах. Один забрала у законников Кристина, другой — церковь у курьера, направлявшегося в Латку.

Он выглядел удивленным:

— Серьезно? В первый раз слышу. У тебя точные сведения?

— Да.

— Когда это случилось?

— Не могу сказать.

— Возможно, еще при жизни господина Александра, любившего гостить у маркграфа, — пробормотал тот. — Где кинжал теперь?

— Уничтожен клириками.

— Теперь мне понятно, как они вышли на кузнеца. — Он отвернулся, собираясь уходить. И бросил через плечо: — Кристина просила передать, чтобы ты пришел через пару часов в аптеку.

— Эй, колдун, — остановил я его. — Ни один человек не меняется настолько быстро. С чего это ты стал таким любезным?

— Любезным? — Он скривил угол рта. — Ты меня с кем-то спутал, страж. Я говорю с тобой лишь потому, что мне может понадобиться твоя помощь. Иначе никаких разговоров бы не получилось.

— Ответь мне всего лишь на два вопроса, а затем можешь катиться к черту.

— Вечером.

— Нет. Сейчас.

В его глазах было целое море гнева, я видел, как он сжал кулаки, но тут же расслабился и неискренне улыбнулся:

— Ладно. Проще все закончить сейчас. Валяй.

— Маркграф Валентин собирал кинжалы. Для кого?

— Александр и его неизвестные мне друзья внушили маркграфу, что тот обретет бессмертие. На самом деле законники просто использовали его возможности для сбора оружия Братства. Второй вопрос?

— Кинжал, который ты едва не украл в Ливетте. Для чего нужен он?

— А… — протянул колдун, и было видно, что ему неприятно вспоминать о той неудаче. — Для обмена. Один коллекционер желал себе такую игрушку в обмен на безделушку.

— Какую безделушку?

Как назло, навстречу шел еще один патруль стражи, и Вальтер воспользовался этим, отодвинув меня плечом:

— Приходи к Кристине. Узнаешь.

— То есть ты получил ее? Нашел другой клинок?

— Мне пора, ван Нормайенн.

Я дал ему пройти, потому что и так уже знал, чей кинжал он использовал и на что его хотел поменять.


— Поражаюсь твоему терпению. Другой, не зная тебя, назвал бы это слабохарактерностью. Ну после того, что сделал этот хмырь. — Проповедник посмотрел на меня по-стариковски хитро.

— Но ты меня знаешь и… — Я предоставил ему закончить фразу.

— Ты обуздал эмоции и решил не пугать крысу, пока она не приведет тебя к зернохранилищу.

— Скорее уж змею, пока та не покажет, где ее кладка.

Проповедник погрозил мне пальцем:

— Змея может и укусить. А ее яд опасен. Помню, в моей деревне один пастух…

— Меня больше интересует та важная новость, которая всего минуту назад занимала все твое воображение.

— Тебя она удивит. Знаешь, как зовут кардинала, который прибывает в Крусо, чтобы провести торжественное богослужение? Твой старый друг Урбан.

Я даже остановился:

— Неприятное известие, если честно. Кардинал Урбан в городе, а рядом Вальтер. Как бы не случилось второго Виона.

— Тот человек из Ордена, Александр, мертв.

— И все равно мне это не нравится.

Я вышел на большую круглую площадь, на которой летом во время празднества устраивали знаменитые пятиминутные скачки. Сейчас здесь горели костры и были разбиты палатки. Паломники, те счастливчики, кого пустили в город, жили прямо на улице, ожидая своей очереди прикоснуться губами к святому следу.

Возле одной из вязанок хвороста, вытянув ноги, сидело Пугало.

— Вот это встреча, — пробубнил Проповедник. — Не хочешь прочитать ему нотацию за то, что оно разодрало дневник бургомистра? Иначе в следующий раз оно украдет у тебя исподнее. И спалит на огне.

— А если не прочитать ему нотацию, я сэкономлю целую минуту времени. Потому что итоговый результат будет один и тот же — оно все равно пропустит мои слова мимо ушей. К тому же мне следует заглянуть в аптеку.

— Ты все равно ничего от них не добьешься.

— Но хотя бы узнаю, каким образом они хотят поймать кузнеца.

— Такая же бесполезная трата времени, как убеждать Пугало оставаться паинькой.

Ни тот, ни другой не захотели быть моими сопровождающими, так что я оставил их на площади слушать людскую болтовню.

Аптека оказалась закрыта, ставни опущены, но в окне второго этажа горел свет. Я постучал, и мне открыл седобородый аптекарь.

— А, господин страж. Мы уже думали, вы не придете. — Он благосклонно кивнул, впуская меня.

Старик выглядел нервным и напряженным. За всей этой любезностью скрывался какой-то суетливый страх. Это ничуть не внушило мне доверия.

— Людвиг! Хорошо, что ты вернулся! — Кристина стояла на лестнице и улыбалась, не скрывая, что рада меня видеть. — Идем, я тебя познакомлю с остальными.

В комнатах, которые она снимала, горели свечи. Два стола оказались сдвинуты, и за ними разместились люди. Когда я вошел, на мне сосредоточилось внимание всех присутствующих.

— Позвольте познакомить вас с господином ван Нормайенном, друзья, — обратилась Кристина к четверым незнакомцам. — Он — страж, как и я. Один из лучших в моем поколении. А это люди, которые, как и мы с Вальтером, желают раз и навсегда покончить с темным кузнецом.

Целая компания сумасшедших мечтателей, желающих спасти мир.

— Мэтр Филипп, — представила она аптекаря. — Он занимается алхимией и был настолько любезен, что оказал нам гостеприимство.

Старик суетливо поклонился и, плюхнувшись на стул, стал помешивать ложечкой в стакане с каким-то варевом, то и дело громко звякая о тонкую стеклянную стенку.

— Адиль аль Джума — представитель Лавендуззского союза в своих землях.

Тюрбан на бритой голове делал тощего хагжита похожим на странный лесной гриб. Глаза были подведены сурьмой.

— Он оказал нам неоценимую услугу.

— Вы приукрашиваете мои достижения, байан[40] Кристина. — Он улыбнулся, и я увидел, что двух центральных верхних зубов у него нет. — Я всего лишь скромный слуга пустынных мудрецов, и их приказы привели меня сюда.

— Чезаре Мотто. Кондотьер.

Высокий и плечистый человек с щетинистым подбородком и густыми, чуть рыжеватыми бровями неохотно приподнял два пальца в приветственном жесте наемников Каварзере. Я не знал, что он здесь делает, но солдат удачи казался таким же лишним, как черт, заглянувший на воскресную мессу.

— И отец Готтход, каноник собора Святой Марии в Браселоветте.

Бородатый толстяк в черной рясе, круглолицый, с оспинами на щеках и лбу, приподнялся над стулом:

— Мастер.

— С чего мне начать рассказ, Людвиг? — Вальтер сидел на подоконнике, на руках у него дремала тощая пятнистая кошка. Лицо колдуна уже зажило, словно я и не касался его своими кулаками.

— Начни с того, зачем я здесь. — Я проигнорировал стул, встав так, чтобы видеть их всех. Разумеется, это не осталось незамеченным, но никто, кроме усмехнувшегося кондотьера, не подал вида.

— Дело не в том, что ты страж… — Колдун не отрывал взгляда от кошки.

— Сам Господь посылает вас нам, — важно кивнул отец Готтход. — Не иначе это его желание.

— Нам действительно нужна твоя помощь, Людвиг, — подхватила Кристина. — Мы с Вальтером сегодня поговорили и поняли, что, если ты будешь с нами, все пройдет легко и не будет никакой крови.

— Я, пожалуй, начну с самого начала. — Колдун посмотрел на Кристину, и та ободряюще кивнула. — Днем ты задавал вопрос, зачем мне был нужен кинжал твоего друга…

— Натана, — подсказала страж.

— Твоего друга Натана. Предыстория такова. Достопочтимый Адиль аль Джума, благодаря своим связям в торговле, многое слышит. Даже то, что пытаются скрыть от его ушей. До него дошел слух о том, что в Великой пустыне ловкие люди отыскали два черных камня и привезли на наш континент.

— Речь о глазах серафима?

— Верно, ван Нормайенн. Их доставили по особому заказу. Этот камень очень редок и является обязательным материалом для изготовления темного клинка. И требуется кузнецу.

Он сделал значительную паузу, но, не дождавшись никаких комментариев от меня, продолжил:

— Нам пришлось побывать в шестнадцати портах, прежде чем удалось напасть на след продавца. И еще несколько месяцев, чтобы узнать о покупателе. Он приобрел оба глаза серафима, так как собирает минералы — у него довольно обширная коллекция, как я слышал. Мы попытались выкупить хотя бы один камень, но богачу не нужны деньги.

— Попытались украсть, — продолжила Кристина. — Но это оказалось не так-то просто. Мы даже не смогли узнать, где он их хранит.

— Твоя репутация под угрозой, колдун, — с усмешкой сказал я Вальтеру. — Неужели ты не испробовал самый верный способ мерзавцев — насилие?

— Поверь, мне очень хотелось. — Он вернул усмешку. — Но у него много друзей. И это известный человек. Его исчезновение, не говоря уже о смерти, взбудоражило бы власти. А я в последнее время и так привлек слишком много нездорового внимания к поискам темного кузнеца.

— На самом деле это я отговорил его от поспешных действий. — Аптекарь нервно сцепил пальцы. — Насилие — не выход. Особенно если оно может привести к еще большому насилию и провалу важной миссии. Да и со смертью коллекционера мы бы не нашли тайник. Поэтому решили действовать иначе. Адиль выступил как представитель другого любителя минералов, предложил, разумеется, деньги. Затем обмен. Узнал, чего хочет бур… тот человек.

— И что ему нужно? — спросил я, хотя знал ответ.

— Кинжал стража. Его интересовал звездчатый сапфир в необычном исполнении. За такую реликвию он готов был уступить один из двух своих камней.

— Ты в курсе случившегося? — поинтересовался я у Кристины.

— Нет. В Ливетте меня не было. Я бы не дала ему взять кинжал Натана, ты же знаешь.

Если честно, я уже не знал, кто она и на что способна ради того, чтобы поймать темного мастера.

— И как же вы поступили, когда у твоего друга ничего не получилось и клинок вернулся к законному владельцу?

— Я изготовил подделку, — оживился Филипп. — Отменная вещь, настоящий звездчатый сапфир, и сталь подходящая. Можно обмануть почти всех, но не настоящего знатока.

— Он провозился до декабря, мы потеряли почти шесть месяцев. — Чезаре пренебрежительным щелчком отправил через стол невидимую соринку. — А в итоге коллекционер поднял нас на смех. Обмануть его не удалось.

— И?.. — подстегнул я их.

Глубокая тишина разлилась по помещению, все теперь смотрели на Кристину, как бы отстраняясь от того, что случилось дальше.

— Я отдала ему свой кинжал! — набрав воздуха в грудь, выпалила она.

Мне приходилось играть, и я не был уверен, что актер из меня хороший.

— Что?!

— Мне пришлось, Людвиг.

Я с каменным лицом помолчал, видя, что она то краснеет, то бледнеет, и спокойно произнес:

— Я хочу его увидеть.

Лицо у Кристины стало растерянным:

— Ты о кинжале? Я же говорю…

— К черту твой кинжал, Кристина. Раз он тебе не нужен и ты рассталась с ним добровольно, я не тот человек, который будет убеждать тебя в твоей глупости! — резко ответил я, и мои слова были для нее как пощечина. — Покажите мне камень, ради которого вы устроили все это.

— Эм… — Филипп потер переносицу. — Понимаете, у нас его нет. И как бы… я полагаю, что уже и не будет. Господин Чезаре неделю назад вернулся с плохими новостями. Коллекционер мертв, камни так и не найдены. В дело вмешалась инквизиция, и мы не можем сейчас вернуть даже оружие Кристины. Не знаем, где оно.

— А я говорил, что клинок надо менять на камень сразу. — Кондотьер цедил слова зло. — Вы же пошли на поводу у этой сволочи. Миролюбие, не надо насилия, не стоит привлекать к себе дополнительное внимание…

— После того как мы пытались подсунуть ему подделку, он перестал нам доверять, — виновато развел руками аптекарь. — Он потребовал переслать ему кинжал через «Фабьен Клеменз и сыновья».

— Но обманул вас и не передал глаз серафима?

— Нет, — глухо ответила Кристина. — Вальтер не хотел пользоваться посредниками. Мы решили забрать камень лично, но не успели.

— В итоге у вас нет ни кур, ни лисы, — ответил я старой поговоркой.

На Кристину было жалко смотреть, теперь она выглядела настолько подавленной, что я с трудом поборол в себе желание открыть висевшую через плечо сумку и вернуть ее оружие. Но я сдержался. Не сейчас. И не при этих людях.

— Образно говоря, вы совершенно правы, — подтвердил Филипп.

— Если вы надеетесь, что теперь я дам вам свой кинжал, чтобы вы его потеряли так же бездарно, как и ее клинок, то обращаетесь не по адресу.

— Господь с вами! — всплеснул руками отец Готтход. — Ничего подобного! Вам не надо будет с ним расставаться. Если честно, то он нам совсем не нужен. Не хотите все же присесть?

— Нет. Так что же вам нужно?

— Одна вещь, которая принадлежит тебе. — Колдун осторожно опустил кошку на подоконник, подошел к Кристине, положил руку ей на плечо, и мне не понравился этот жест — собственника, заявляющего права на свою вещь. — Кольцо, которое тебе подарил епископ Урбан, после того как ты спас ему жизнь в Вионе. Оно еще у тебя?

Неожиданный поворот. Признаться, я не был готов к такому вопросу.

— Не привык таскать с собой гору безделушек.

— Но ты и не продал его. — Кристина не спрашивала, утверждала. — Ты слишком умен, чтобы разбрасываться подобными подарками и оставлять их в ломбарде. Уверена, что как всегда хранишь на депозите в «Фабьен Клеменз», чтобы взять в любой момент.

Она слишком хорошо знала мои привычки, и сейчас меня это не радовало.

— Подробнее, Криста. Если вам нужно кольцо клирика, я хочу знать для чего. Ваш кузнец клюет на любую побрякушку?

Вальтер покачал головой:

— Все гораздо сложнее и проще. Тот случай в Вионе имел некоторые предпосылки. Александр и маркграф Валентин хотели избавиться от кардинала, точнее тогда еще епископа, по нескольким причинам. Разумеется, все видели лишь политические — он мешал развернуться Ордену в княжестве и не давал жизни маркграфу, обличая его преступления. Но было еще одно «но». Я о нем узнал позже, примерно за неделю до того, как ты прикончил его милость в Латке. Он мне сам признался, что Александр жаждал получить черный камень епископа. Мол, тот ему нужен не меньше, чем кинжалы стражей, и хорошо бы эту штуку привезти в Латку, как только появится такая возможность.

— Хм… — Я глядел на него исподлобья. — У его высокопреосвященства имеется глаз серафима?

— Именно. Я послушал ветер, и тот донес до меня интересные слухи. Челядь, как ты знаешь, редко хранит тайны. У кардинала есть минерал, который он носит на шее, рядом с распятием. Камень плохой и злой. Урбан вроде как дал обет много лет назад, и это его крест, который он тащит во славу Господа, истязая свою плоть таким образом.

— У глаза серафима есть подобные свойства?

— Мы толком не уверены, — ответил аптекарь. — Трактаты говорят разное, в алхимии камень считается темным и способным приносить вред человеку нестойкому. У хагжитов на сей счет вообще множество легенд.

— Они разнятся, — улыбнулся бритоголовый торговец. — Пустынные старцы, да продлятся их года вечно, называют его убийцей света. И сказок о нем действительно много. Все как одна с плохим концом. Не скажу, сколько в них правды, но мой народ старается не держать такие вещи подолгу, особенно близко к дому.

— Предпочитает сбагривать их нам за кучу флоринов, — поддел его Чезаре, и хагжит улыбнулся, но, судя по его лицу, исключительно из вежливости.

— И раз не получилось с коллекционером, вы решили позаимствовать минерал у кардинала. Вместо того чтобы взять лопату и отправиться в безводную пустыню. По мне — последний вариант был бы гораздо более разумен. В плане выживания.

— Я понимаю вашу иронию, господин ван Нормайенн. Мы прячемся от Церкви, знаем, на что она способна. А тут сами лезем в волчью пасть. Но мы обязаны. Во имя людей и во благо всего мира, — поспешно уточнил аптекарь.

— Разумеется, — эхом откликнулся я. — А кольцо вам требуется…

— Чтобы подобраться к Урбану. Это пропуск, Людвиг. Просто отдай нам его. Тебе незачем участвовать в остальном.

Я потянулся:

— Вы, любезные господа, конечно, большие фантазеры, но, как мне кажется, не идиоты. И не станете убивать кардинала. Клириков такого ранга убивают лишь другие клирики, но не простые смертные вроде нас.

— Никто не говорит об убийстве. Дай мне возможность подобраться к нему, все остальное — дело техники. — Вальтер нехорошо улыбнулся.

Я знал, как некоторые колдуны умеют усыплять, рассеивать внимание или притормаживать время. Видел, что проделывает Гертруда.

— Ну так и сделай все сам, — пожал я плечами. — Для этого не обязательно кольцо.

— У кардинала серьезная охрана. Церковники с магией. Со всеми я просто не справлюсь. — Он легко расписался в своей беспомощности.

— А когда у тебя будет побрякушка, они что? Растворятся в воздухе, что ли?

— Церковники будут менее бдительны. Я смогу подобраться близко, оглушить их. Без пропуска, издали, это невозможно.

— Как ты объяснишь, откуда оно у тебя?

— Не буду объяснять. Мы планируем все провернуть во время торжественного богослужения. Если и будет проверка, то не настолько серьезная. А потом, уверен, им станет не до нас.

Чезаре заржал, и Филипп, поддерживая наемника, улыбнулся.

— Есть причина для смеха? — нахмурился я.

— Небольшая. — Аптекарь понизил голос. — Мы с Вальтером придумали и осуществили грандиозную аферу, сочинив, что ангел снизошел в этот город.

— И прошло, черт меня дери! — хлопнул ладонью по столу кондотьер. — Случилось чудо!

— Святотатцы, — со смирением покачал головой каноник. — Надеюсь, Господь поймет, что не ради зла мы это сделали, и простит нас.

— То есть люди, что сидят на улицах и пытаются попасть в город, прошли сотни лиг ради несуществующего чуда? Да, смешно. Как вы это устроили?

Вальтер скромно развел руками:

— Немного нейтральной магии, которую не сразу определят клирики, немного алхимических смесей Филиппа, один слепой ребенок и умение распространять слухи. Вот рецепт божественного чуда в наши дни.

— Вы затеяли это, чтобы выманить Урбана, так как Крусо под его покровительством, и он не мог проигнорировать такое событие и не приехать сюда.

— Ты правильно понимаешь.

Да что уж тут понимать? И идиоту ясно.

— Значит, вы все спланировали давно. Еще до того, как поняли, что с коллекционера камень не получить.

— Резервный вариант. Одно ровным счетом не мешало другому, и, как видишь, я оказался прав. Если бы ты не появился, мы справились бы без тебя. Просто все стало бы гораздо сложнее. Когда начнется богослужение, лучшие места будут отданы почетным жителям города и благородным, остальным придется довольствоваться лицезрением чужих спин — кардинальская охрана не имеет привычки пускать кого ни попадя. Перстень — мой пропуск на самый верх. Человеку с колдовским даром тяжело проходить через строй клириков, в отличие от обычной стражи. А твое кольцо мне в этом поможет. И когда я заберу камень, то развею волшебство — след ангела в камне исчезнет, и святошам, право, еще долго будет чем заняться. Пока они хватятся пропажи, мы будем уже далеко.

С толку он меня не сбил. Я видел, он недоговаривает, и знал, что именно. Пропажа «чуда», быть может, на какое-то время отодвинет обнаружение внезапного исчезновения камня кардинала, но и только. Все равно начнут искать и рыть. Ибо священники не настолько кретины, чтобы не почувствовать остатки чужой магии. А значит, имеется лишь один способ замести следы — убить всех причастных.

Тех, кто пропустит его к кардиналу. Тех, кто увидит его. Ну и меня заодно.

Я знал, что Вальтер опасен, но не думал, что настолько. Его хладнокровие, бесстыдство и умение манипулировать людьми были потрясающими. Именно сейчас я окончательно утвердился в мысли, что колдуна следует убить сразу, как только представится такая возможность, неважно, какие цели он преследует. Этот человек пройдет по головам и уничтожит всех.

Он ведет свою игру, но вмешивает в нее Братство. Если я помогу ему, если у него все получится, клирики будут злы. Да нет. Что там! Они будут в ярости. И пойдут по ложному следу, который приведет их в Арденау.

Но сказал я совсем иное:

— Я помогу вам.

Я увидел, как они оживились. Все, кроме Кристины, в глазах которой читалось сомнение.

— На нескольких условиях.

— Назови их, — предложила моя бывшая напарница.

— Если он хочет получить кольцо, то пусть вернет то, что снял с моего пальца в Латке.

Вальтер покачал головой:

— Извини, ван Нормайенн, но это невозможно. Я сразу же его уничтожил — работа ведьмы, и оно могло навести ее на нас. Вижу, что сейчас у тебя такое же. Быть может, я как-то могу компенсировать твою потерю?

Да. Распахнуть окно и сигануть головой вниз.

— Забудем. — Скрепя сердце я отказался от своей мечты. — Далее. Я иду с тобой.

— Зачем тебе рисковать?

Чтобы ты не убил меня сразу после того, как возьмешь желаемое.

— Потому что, если кто-то из вас представится мной, я не собираюсь потом расхлебывать его ошибки.

— Что-нибудь еще?

— Никакой крови.

— Ну, разумеется. — Он сказал это так честно, что даже я бы поверил ему, если бы не знал колдуна слишком хорошо и не побывал в застенках замка Латка.

— Тогда нет проблем. Час поздний, господа. С вашего позволения, я отправлюсь домой.

— Ты легко согласился, ван Нормайенн. Я думал, придется убеждать тебя до утра.

Я заметил легкую усмешку кондотьера. Интересно, как они планировали меня убеждать?

— Ты мне все еще не нравишься, колдун. Как и все, что происходит. Но я это делаю только ради нее. Запомни это.

— Весомый аргумент, — кивнул он. — И я в него верю. Увидимся завтра, ван Нормайенн.

— Я провожу, — вызвалась Кристина.

Мы вместе спустились на первый этаж и, не сговариваясь, вышли на улицу.

— Еще не поздно уехать. Прямо сейчас, — вновь предложил я.

Она избегала смотреть на меня и отрицательно покачала головой:

— Я потеряла свой кинжал. И что самое ужасное — ничуть не жалею. Я больше не страж, Людвиг. Мне некуда возвращаться.

— Пропажа оружия не лишает тебя дара. Даже без него ты — страж.

Она неожиданно прислонилась лбом к моей груди:

— Я устала, Синеглазый. Устала быть стражем, устала оправдывать ожидания Мириам, устала спасать Братство, отчитываться перед магистрами, враждовать с законниками и вычищать все те горы дерьма, что оставляют люди после своей смерти, не желая отправляться в чистилище. Все мое существование, сколько я себя помню, посвящено именно этому. Знаешь, чего я хочу? Покоя. Сбежать далеко-далеко, туда, где нет темных душ и людей с проклятием дара, магии, и оставить все за спиной, жить своей маленькой жизнью, писать музыку и растить детей. Но самое страшное в этом то, что мои желания ничего не значат. В меня вбили то же самое, что и в тебя, — спасать людей и защищать Братство. Темный кузнец — самое опасное, с чем мы сталкивались. Я обязана разобраться с ним.

Было обидно, что мы понимаем защиту Братства совершенно по-разному. Она намерена подставить его, чтобы потом пытаться спасти то, что уже будет уничтожено. Я готов предать ее надежды, чтобы школа в Арденау существовала и дальше.

— Что же. Это твой выбор, — с сожалением сказал я ей.

— Постой! — Она схватила меня за руку. — Тебе не обязательно участвовать. Правда. Просто дай нам кольцо и уходи. Мы что-нибудь придумаем.

— Я должен что-то еще знать?

Она сделала шаг назад:

— Могу говорить только за себя. Не понимаю, как при огромном стечении народа и клириках можно украсть вещь у кардинала… И боюсь за твою жизнь. Возможно, я ошибаюсь, но сказать об этом — правильно, и ты должен быть в курсе моих размышлений.

— До завтра, Криста. Будь осторожна с ними.

Она улыбнулась:

— Это им следует быть осторожными.

И вернулась обратно в аптеку.

Встречать кардинала Урбана я планировал не выбираясь из дома. Окна моих комнат выходили на центральную городскую улицу, по которым должна проехать торжественная процессия, так что я был обеспечен неплохим зрительским местом.

Пугалу тоже было интересно поглядеть. Оно торчало здесь с самого утра, впрочем, не без дела. Вчера вечером одушевленный спер в какой-то лавке деревянную марионетку, за что ему пришлось выслушать нотацию от Проповедника, так как «какой-то ребенок теперь лишился радости». По мне, какой-то ребенок избежал ночных кошмаров, кукла выглядела чудовищно — гротескная копия человека с чуть вытянутой головой, широченными руками и бочкообразной грудью. Раскрашена она оказалась ничуть не менее бездарно, чем вырезана: глаза разной величины, губки бантиком, солома вместо волос.

Пугало проявило творческую жилку, чуть подправив все, что нужно, серпом. В итоге игрушка обрела характерную и знакомую зловещую ухмылочку.

— Прелестно, — оценил Проповедник. — Теперь можешь привязать к ней веревочки и корчить кукловода из Литавии.

Пугало действительно привязало веревочку, но лишь одну, и за шею. Затем извлекло из кармана мундира клочок атласной ткани, иголки, нитки и за полчаса сварганило одежонку. Оно разве что не насвистывало от удовольствия, наслаждаясь рукоделием. Когда все было готово и кукла повисла под потолком, Проповедник осторожно изрек:

— Святой Витт и все его пляски! Мне одному кажется, что эта штука похожа на кардинала? Оно теперь высунет ее в окно и будет махать при всей честной компании?

На столь сложный вопрос у меня ответа не нашлось. И Проповедник внес очередное предложение:

— К чему вся эта суета, Людвиг? В твоей сумке целых два проклятых камня. На кой черт нагревать кардинала на еще один?

— Ну, «нагреть» его высокопреосвященство еще надо суметь. Впрочем, я не недооцениваю силы Вальтера. Он может провернуть нечто подобное.

Проповедник скорчил мину, став похожим на заморскую обезьянку:

— Ты сам себе противоречишь, Людвиг. То «не сумеет», то «может». Почему бы тебе все-таки не отдать им то, что у тебя есть, и не впутываться в серьезные неприятности? В Риапано живут опасные люди. Стоит ли перебегать им дорогу?

— А ты задумывался, что случится, когда заговорщики получат камни?

Он развел руками:

— Я не знаю.

— В том-то и беда. Быть может, они уберут меня как лишнего свидетеля, быть может, Кристину. Я хорошо успел узнать колдуна. Отдавать в его руки то, что он хочет, — опасно. Потяну время.

Старый пеликан рассеянно вытер кровь со щеки, отчего та не стала более чистой:

— Это несколько не по законам Божьим, и тебе, наверное, странно слышать подобное от меня, но, если он так опасен, почему бы просто все не завершить? Взять пистолет и разнести ему голову? Хотя бы за то, что из-за него ты провел в подземной камере пару месяцев и едва не отдал Богу душу.

— Вообще-то отдал, и, если бы не София, я бы с тобой сейчас не разговаривал, — напомнил я ему. — Я думал над этим, но меня останавливает то, что у него есть ценное знание о темном кузнеце. Столь важные сведения могут быть полезны для Братства, а пуля, друг Проповедник, раз и навсегда поставит точку. От трупа очень тяжело что-нибудь узнать.

— Да живым-то он тоже тебе много не расскажет.

— Посмотрим. Я думаю о том, что бы случилось, если бы Вальтер получил глаз серафима? Отдал минерал кузнецу? Выманил его и убил, как он говорит? Или же познакомился и попытался использовать мастера в своих целях? Но самый главный вопрос, который не дает мне покоя, Проповедник, как он свяжется с этим неуловимым неизвестным человеком?

Тот аж подскочил:

— Ты намекаешь, что он знает, куда следует отправить весточку, чтобы кузнец назначил встречу!

— Именно.

— И хочешь выследить его связного.

— «Связного»? Проповедник, где ты услышал это слово?

— В борделях, — небрежно махнул он. — Там шпионов не меньше, чем шлюх. Во всяком случае, в некоторых. Порой такие разговоры ведутся, что я жалею о своей смерти и о том, что некому продать чужие тайны. Да и греховно это. Так насчет истории с Урбаном. Как я понимаю, у тебя есть план?

— Его наметки. — Я посмотрел на куклу, медленно крутящуюся под потолком.

— Ну ясно. Из тебя слова не выжмешь. Ты хуже шпиона. Они хотя бы болтают.

Я рассмеялся.

— А Кристина? С ней-то как? Я что-то не вижу, чтобы ты спешил вернуть ей пропажу.

— Она рассталась с кинжалом по доброй воле. Думаю, что проживет без него еще какое-то время. До тех пор пока все не кончится. Иначе, боюсь, вновь пожертвует им ради непонятных высших целей, и рядом уже не окажется меня для того, чтобы вернуть его.

— Разумно, хотя и несколько жестоко… О! Кажется, начинается!

Я распахнул окно, так как тоже услышал трубы горнистов.

Обе стороны улицы были запружены народом.

— Как будто дядюшка твоей ведьмы приехал, а не кардинал, — услышал я возле уха полный скептицизма голос Проповедника и ответил:

— Слава об Урбане бежит впереди его. Многие считают его едва ли не святым, оплотом веры и будущим Папой. Хорошая репутация, правильные поступки, всенародная любовь. Он лучший праведник из тех, что есть в Церкви на данный момент. Никаких скандалов, взяток, подкупов, убийств и прочего. Лишь вера, а реальная вера, как ты помнишь из нашей прошлой беседы на эту тему, заражает людей.

— Даже таких, как ты? — поддел он меня.

— Любых.

Процессия выглядела внушительно и серьезно. Впереди маршировала рота кантонских наемников, находящаяся на службе города. В парадных золотистых кирасах, шлемах с плюмажами, с серебряными алебардами на черных древках. Они выглядели ярко, словно рождественская игрушка, и их праздничная одежда сильно отличалась от той кожи, шерсти и стали, в которых они предпочитали не радовать толпу, а убивать ее.

За ротой наемников следовала кавалькада почетных жителей города и благородных господ. В дорогих одеждах из бархата, меховых шубах, они пытались перещеголять друг друга. Высшее духовенство выглядело чуть скромнее, но ненамного. Местные клирики для встречи дорогого гостя достали свои лучшие наряды. Кардинал Урбан на фоне встречающей делегации выглядел настоящим скромнягой — широкополая алая шляпа, красная сутана из хорошей шерсти, на плечах пелерина из меха белого кролика.

Я впервые видел человека, которого когда-то спас. Ему оказалось около семидесяти, но для своего возраста он отлично держался в седле. Осанка, посадка головы и то, как уверенно и спокойно он правил жеребцом, говорили о том, что сил этому человеку не занимать, несмотря на внешнюю худобу, бескровные губы и запавшие глаза. Наверное, в молодости у него было приятное лицо, но сейчас создавалось впечатление, что я смотрю на старую хищную птицу.

Кардинал то и дело поднимал руку, благословляя приветствующих его жителей города.

Его высокопреосвященство сопровождала восьмерка гвардейцев-альбаландцев в парадных мундирах и беретах. Все как один светловолосые и высоченные. Также в свите присутствовало несколько клириков в скромных одеждах, среди которых я заметил одного каликвеца. За священнослужителями ехали слуги. Два десятка челяди, на которых никто и не смотрел. А зря.

Я сразу увидел того, кого ждал. Человек в бело-коричневом плаще паломника. Смуглолицый, темноглазый, в усах и непокрытых волосах большое количество седины, а на правой скуле выделялся заметный издалека крестообразный шрам. Он с интересом глазел по сторонам и тоже почти сразу увидел меня, наполовину высунувшегося из окна. В его темных глазах на мгновение проступила золотистая желтизна, и в следующую секунду он смотрел в другую сторону, а еще через полминуты уже скрылся за поворотом со всей кавалькадой.


Вальтер пришел в назначенное время, вынырнув из узкого, пропахшего крысами переулка. Он приоделся, точно зажиточный горожанин, и его волосы и усы заметно побелели.

— Где кольцо? — спросил у меня колдун вместо приветствия.

— Где Кристина?

— О ней не беспокойся. У нее с остальными своя задача. От тебя многое не требуется, ван Нормайенн. Просто дай мне подобраться к кардиналу.

— Остальные будут там же?

— Думаю, тебе плевать на остальных. Кристины на празднике нет. Она ждет с лошадьми в условленном месте. Если все пройдет хорошо, уедем из города как можно быстрее и как можно дальше. Тебе я советую сделать то же самое, раз уж ты идешь со мной до конца.

— Не до конца, — возразил я. — Лишь до того места, когда моя помощь больше не будет нужна Кристине.

Он рассмеялся:

— Я всегда знал, что стражи друг за друга готовы рискнуть головой.

— И пользуешься этим.

Колдун отвесил легкий поклон:

— Глупо отрицать. Идем. У нас меньше получаса.

Улицы были запружены народом, и Проповедник с утра пошутил, что даже мертвые, если бы они могли, сползлись бы сюда с городских погостов. Я не стал расстраивать старого пеликана и говорить ему, что явление ангела — это не более чем фальшивка, созданная кучкой мошенников.

Мы опаздывали, продираясь через людское столпотворение. В конце концов Вальтеру это надоело, и он все же использовал какой-то фокус. Горожане, стоявшие перед нами, невольно стали делать шаг в сторону, толкая других и наступая им на ноги, а мы вклинивались в открывающиеся и тут же захлопывающиеся бреши. Впрочем, вскоре этот эффект пропал, колдун, опасаясь привлечь внимание, осторожничал, и нам снова пришлось работать локтями, как самым обычным людям.

Выход на Малую Каретную оказался перекрыт цепью стражи — она удерживала свободную проезжую часть для богатых приглашенных, спешивших к богослужению.

— Проклятье! — зло ругнулся Вальтер. — Придется искать другой путь.

— Постой, — сказал я, достав свой «пропуск», и показал кинжал одному из солдат. — Мы из Братства.

Тот даже спорить не стал и, не требуя у колдуна показать оружие, открыл нам путь на улицу.

— И без всякого волшебства, — пробормотал себе под нос мой недруг.

Теперь к городской святыне продвигаться стало гораздо легче — на прямой дороге, свободной от людей, мы лишь дважды посторонились, пропуская запоздавших благородных господ.

Далеко-далеко гулко ударили часы на новой ратуше, и их бой подхватили колокола. Торжественная месса началась. Охрана, пускавшая на основное действо, оказалась куда более внушительной — кантонские наемники, с ними трое альбаландцев и пара клириков в простых серых рясах. Все те, кто не смог попасть на площадь, заняли соседние улицы, крыши окрестных домов и даже деревья.

— Только по приглашениям, — сказал мне чернобородый, похожий на медведя наемник.

— Мы стражи, — ответил я.

— Вижу, что стражи. Но приказ пускать только по грамотам, на которых печать бургомистра, — ничуть не смутился тот. — Есть грамота?

— Есть кое-что получше, — ответил я и достал перстень, подаренный мне в Вионе.

— Купить, что ли, хочешь? — опешил тот.

— Погоди, добрый человек. — Клирик, прислушивавшийся к нашему разговору, протянул руку. — Дай посмотреть.

Я положил безделушку ему на ладонь.

— Я личный духовник его высокопреосвященства. И помню это кольцо. Оно действительно когда-то принадлежало ему. Тебя пригласил кардинал?

— Нет, — не стал я лгать, чувствуя, как напрягся Вальтер. — Но когда-то я оказал услугу его высокопреосвященству и уверен, что он помнит меня. Я и мой друг хотим присутствовать на столь важном богослужении.

Клирик кивнул лысой головой:

— Что же, я понимаю ваше желание. Кто я такой, чтобы мешать приобщиться к чуду и Господу.

— Но приглашение… — попытался заспорить подошедший капитан наемников.

— Этот человек сделал хорошее дело для Церкви и лично его высокопреосвященства. Вы желаете потом объяснять кардиналу, почему он не был допущен на богослужение?

— Конечно нет!

— Тогда пропустите их.

Кантонец неохотно махнул своим людям, и те подняли алебарды, открывая дорогу.

— Все куда легче, чем я ожидал, — усмехнулся колдун, когда охрана осталась далеко позади.

Проповедник, все это время точно тень следовавший за мной, наконец-то дал волю своим эмоциями:

— Ты многого не ожидаешь, чертов ублюдок!

По счастью, кроме меня, его никто не слышал.

— Что теперь? — спросил я.

— Ты свое дело сделал, ван Нормайенн. Можешь наслаждаться представлением. А мне надо подобраться к кардиналу как можно ближе.

Но я не дал ему уйти, положив руку на плечо.

— Не так быстро. Ты пришел вместе со мной и уйдешь со мной.

— Как знаешь. Только не мешай, — легко согласился он.

— Это было бы проще осуществить, если бы ты рассказал, что собираешься сделать.

— Поверь, никто ничего не поймет. Мы уйдем прежде, чем они заметят, что что-то случилось.

Его слова не внушали доверия, но я надеялся на козыри в рукаве, хотя обыграть опытного колдуна не так просто.

Усиленный святой магией голос кардинала разносился над площадью. Он читал на староцерковном, языке времен Константина. Люди, расположившиеся на площади плотной толпой, молились, шевеля губами и в общем-то не слишком хорошо видя, что происходит за спинами впереди стоящих.

Я скорее почувствовал, чем увидел, как к нам присоединился третий человек в кафтане слуги бургомистра и высокой шапке. Судя по всему, Чезаре проникнуть сюда оказалось гораздо легче, чем колдуну.

— У меня все готово, — шепнул он Вальтеру. — Готтход на месте и ждет твоей команды.

— Позаботься о своей задаче, — ответил тот.

Я уже, кажется, знал, в чем заключается работа наемника. Возле «святого» места поставили распятие, рядом с ним находилось небольшое возвышение, с которого выступал кардинал. Внизу стояли представители духовенства и городских властей. Толпа оставила свободным лишь небольшой пятачок площади, то самое место, где находился отпечаток «ангела».

Кондотьер внезапно выбросил руку, и я, ожидавший чего-то подобного, блокировал ее предплечьем, не дав стилету ударить меня в горло.

В следующее мгновение в центре Крусо разверзлась бездна и воцарился огненный ад.


…Крючья, свисавшие с потолка, были в безобразном состоянии. Ржавые, с остатками темной плоти на гранях, они смердели застарелой кровью и гнилым мясом. Точно так же пахла и решетка, на которой здесь любили поджаривать тех, кто не раскаивается в своих ошибках.

Несмотря на то что в большой жаровне бесновалось пламя, в подвалах центральной тюрьмы Крусо оказалось жутко холодно.

Мастер допроса, немолодой жилистый субъект с яркими лучистыми голубыми глазами, снял кожаный фартук, перчатки и передал стальной прут одному из помощников.

— С этим все.

«Этот» лежал растянутым на широкой мясницкой столешнице и больше походил не на человека, а на кусок отбивной. Я не присутствовал на пытке, так что с трудом узнал отца Готтхода, каноника собора Святой Марии в Браселоветте. По переломанным конечностям и кровавым пузырям, которые надувались и лопались у него на губах, было понятно, что он не протянет и получаса. Вот-вот испустит дух. Проповедник, увидев такое зрелище, развернулся на каблуках и, ничего не сказав, вышел вон. Он предпочитал не смотреть на то, что ему было неприятно.

Пугала я нигде не видел с момента событий на площади. Вполне возможно, что его стоит искать возле труповозок, которые сейчас в большом количестве собираются на центральной улице.

Роман, мой старый знакомый, с которым я пережил нападение ругару в Хрустальных горах, привалившись к стене, смотрел на умирающего с полным равнодушием. Как на тот самый кусок отбивной, о котором я только что упомянул.

— Заканчивай с ним, мастер.

Палач взял со столика широкий мясницкий нож и одним движением прекратил страдания умирающего.

— Кардинальская милость, — объяснил мне цыган, точно оправдываясь.

— Ты привел меня увидеть ее?

— Его высокопреосвященство платит свои долги. Хотя бы часть их.

— Странно. — Я посмотрел, как два помощника палача разрезают веревки, стягивающие руки и ноги трупа, а затем сбрасывают окровавленное тело в тележку. — Сомневаюсь, что мне нужна была смерть клирика.

— Ты не понял. Ты мог оказаться на этом окровавленном столе. Некоторые из окружения Урбана считают, что именно там оно и должно быть. И они были очень убедительны.

— И я счастливо избежал этой участи, потому что… — Я предоставил ему закончить мою фразу.

— Потому что мы знакомы, ван Нормайенн. Потому что ты снова спас жизнь кардиналу, и он в долгу перед тобой. Потому что те, кто хотел растянуть тебя на дыбе, сейчас уже направляются в Ньюгорт. Им требуется покаяние за их глупость. А лучше всего его добиться, изучая вересковые пустоши.

Тело увезли, остался лишь густой, липкий запах крови, наполнивший холодное помещение.

— Ну, что же. Передавай кардиналу мои благодарности. Хотя я и не рад, что человек умер.

— Вздумал себя винить?

— Нет. Я поступил правильно. А они знали, чем рискуют.

— Вместо пяти сотен трупов в Крусо сегодня было бы три-четыре тысячи, если бы никто из нас не оказался готов к подобному повороту событий.

Я с содроганием вспомнил взрыв, яркую вспышку и потоки живого, похожего на змей, золотого огня, ринувшегося во все стороны. За секунду он прожег в рядах молившихся брешь, жгучим молотом ударил по клирикам и отпрянул от сияющей светом преграды. Купол стремительно рванул вверх и в стороны, накрыв сначала площадь, затем окрестные дома, а потом и улицы, поглощая в себя странное, ослепительно-золотое пламя, не давая ему распространиться и навредить еще кому-нибудь. Но все равно этого оказалось недостаточно, чтобы спасти всех.

Паникующая толпа, бегущая прочь, воющая от ужаса из-за того, что конец света, обещанный ангелом, уже наступил, разлучила меня с Чезаре в тот «чудесный» для нас обоих момент, когда мы собирались убить друг друга.

Мастер допроса выслушал шепот помощника и сообщил:

— Второй готов к разговору. Смотреть будете?

— Второй? — удивился я. — Вы смогли взять двоих?

— К сожалению, только двоих. Их, в отличие от остальных, поймать оказалось не так уж и сложно. Я приставил к ним людей сразу после нашего с тобой разговора.

Мы прошли в соседний зал, зеркальную копию предыдущего, и я увидел старого аптекаря. Он сидел за столом, его руки и ноги были зафиксированы широкими кожаными ремнями, а голова засунута в механизм крайне неприглядного вида. Тиски плотно охватывали нижнюю челюсть и темя.

— Хорошо, — похвалил Роман палача и склонился над Филиппом. — Удобно ли вам, мэтр?

Тот не смог ничего ответить, лишь промычал что-то нечленораздельное и умоляющее.

— Думаю, что не слишком. Наверное, странно спрашивать такое у человека, находящегося в череподробилке. Давайте я немного расскажу вам, что это такое. На самом деле, мэтр, все предельно просто. Палач крутит винт, и тиски начинают сдавливать вашу голову. Сперва ломаются зубы, а быть может, нижняя челюсть. Если честно, я никогда не вникал в детали. Затем лопнет череп, но, поверьте, после этого вы проживете достаточно долго, чтобы пожалеть о глупостях, которые учинили.

Филипп заплакал, замычал активнее.

— Мой вам совет, аптекарь. Если хотите избежать лишней… головной боли и заслужить прощение кардинала, на которого вы так бездарно покушались, покайтесь, сознайтесь и начинайте сотрудничать. — Роман похлопал узника по плечу. — Я вернусь через полчаса и с радостью услышу правильный ответ. Идем, Людвиг.

Мы покинули пыточную, поднявшись на два этажа вверх, пересекли пустой тюремный двор, миновали охрану и вышли на улицу. Это была окраина города, в двух шагах от внешней стены.

— Поговорим. — Он забрался на гору кирпича, сваленного рабочими, собиравшимися ремонтировать укрепление.

— Здесь? — удивился я, но присоединился к нему.

— Видно всю округу. Уж лучше, чем кабинет начальника тюрьмы, где каждый дурак может подслушать.

— У вас есть официальная версия произошедшего в городе?

— А когда ее не было? — Он усмехнулся в усы. — Люди уже работают языками, слухи один хуже другого летят по дорогам да множатся в трактирах. За месяц узнают все и везде. Это случилось очень не вовремя. Хотя когда подобные события вообще могут быть к месту? Нам придется приложить массу усилий, чтобы сгладить последствия происшедшего.

— Нам?

— Я служу кардиналу, а он — Церкви. Так что в данном контексте даже колдуну и ругару можно говорить «нам». Насколько я понял, всех собак повесят на злобного дьяволопоклонника, который хотел испортить радость верующим, осквернить святыню, попрать законы Божьи и прочая, прочая, прочая.

Я ожидал чего-то подобного:

— В общем, сказка о чудовище, решившем устроить бессмысленное убийство.

— Или какой-нибудь жертвенный ритуал. Людям совершенно незачем знать настоящих причин.

— А мы их знаем? Эти самые причины?

Роман не ответил, и это говорило о том, что он, как и я, теряется в догадках.

— Считаешь, что колдун уровня Вальтера способен устроить огненный вулкан в центре города? — задал я еще один вопрос.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом:

— И ты думаешь точно так же. Запомни это, если дорожишь своей шкурой. — И, чуть смягчившись, произнес: — Есть вещи, о которых не стоит болтать, Людвиг. Например, я стараюсь помалкивать, что полная луна не слишком хорошо влияет на меня в последнее время.

Мы оба усмехнулись только нам понятной шутке.

— Так что виноват Вальтер. Пока не будет доказано обратное. А оно, как ты понимаешь, доказано, скорее всего, не будет. Во всяком случае, толпе.

— Но ты не веришь, что колдун маркграфа Валентина имеет столько сил.

— Разве это так важно? — Он устало потер веки.

— Для меня — важно.

Цыган сдался:

— Не верю. Я знаю о темном искусстве не понаслышке. На мой взгляд, подобное не может провернуть никто из тех, с кем я знаком. Здесь нужна мощь велефа или какого-нибудь легендарного чародея из Темнолесья. Или очень серьезного демона. Такого, кто одним щелчком пальцев сжигает пять сотен душ и едва не проламывает щит десяти готовых к отражению атаки клириков. Колдуны на такое не способны. Иначе миром правили бы они, а не князья и церковники.

— Если он был настолько силен, что не боялся клириков, то почему отступил? Почему не убил всех, кто находился на площади?

— Я не знаю.

Я задумался.

— Но если это был не Вальтер, а кто-то иной, то случившееся на площади — совпадение? Команда заговорщиков, пытавшихся убить кардинала, и неизвестный, решивший устроить локальный апокалипсис?

— Иного объяснения у меня нет. И не только у меня. Инквизиция чешет в затылке, разводит руками и лихорадочно листает гримуары. Только думается мне, что без толку это все. Никого мы не найдем. Но им нужен козел отпущения. Лучше всего тот хагжит, о котором ты говорил. Отличная кандидатура для костра. Обыватели не жалуют чужеземцев и иноверцев, с радостью сожгут злобное чудовище, восхитятся тем, что возмездие Церкви настигло преступника, и успокоятся. Ну а если не поймаем этого хагжита, найдем другого. Или же придется использовать беднягу-аптекаря. Морщишься? Не стоит. Это звучит жестоко, но иначе просто нельзя. Символы веры и силы должны оставаться незыблемы. Иначе начнется хаос.

— Когда вы поняли, что след ангела — фальшивка?

Роман сложил узловатые пальцы в кулак, потер им затылок:

— Слишком поздно для того, чтобы все остановить. Слухи полетели, а паломники и местные клирики-тупицы уже сколачивали крест да жгли свечи. Первый же инквизитор с магией все раскусил.

— Вальтера нельзя назвать наивным. Он не верил, что его обман продержится долго, значит, знал, что вы не остановите представление.

— У нас не было выбора. Что мы должны были делать? Объявить во всеуслышание, что кучка мошенников решила надуть верующих? Что никакого чуда нет, а последнего ангела видели полторы тысячи лет назад? Зачем рубить сук, на котором сидишь, Людвиг? Люди хотят верить в чудеса, и кто мы такие, чтобы разрушать их иллюзии?

Я лишь невесело рассмеялся:

— Мне повезло, Роман. Моя работа гораздо проще.

— А моя не ждет. — Он встал и протянул руку. — Ты спас мне жизнь в тех проклятых горах, и я не люблю быть должен. Я собираю слухи и информацию. Старая ферма в четверти лиги за городом, если ехать через Кошачьи ворота. Я смогу придерживать эту новость пару-тройку часов, не больше. Увези женщину как можно дальше, если не хочешь, чтобы она сгнила в подвале.

— Они будут предупреждены. Все.

— И что с того? Мы их поймаем. Но если стража не будет среди них, ее никто не станет искать. Обещаю.

— Спасибо, Роман. Мы в расчете.

— Боюсь, что нет. Это была услуга за услугу.


Ферма выглядела заброшенной, но в ее окошках горел приглушенный свет.

Небо быстро темнело.

Я направился к воротам, думая, что снова действую наобум, прыгаю в омут головой и Вальтеру в общем-то ничего не стоит сделать то, что не получилось у наемника.

Я заметил, как дрогнула занавеска — наблюдавший за дорогой увидел меня. Тем лучше.

Ворота были не заперты. Я вошел во двор — грязный, с двумя огромными лужами и телегой, перевернутой набок. Дверь в дом открылась, и на пороге появился Чезаре. Посмотрел на меня тяжелым взглядом, не убирая руки с висящей на поясе даги:

— Ты один?

— Как видишь.

Он посторонился и, когда я вошел, остался на улице, решив проверить, не пришел ли за мной кто-то еще.

Внутри пахло старым заплесневевшим домом, пол был земляной. Большую часть единственной комнаты занимал остывший очаг. Скудная крестьянская мебель, а также прялка оказались сдвинуты к дальней стене. В углу, завернувшись в тонкое одеяло, спал хагжит. Колдун, до этого что-то писавший, теперь смотрел на меня.

Кристина порывисто бросилась ко мне, крепко обняла:

— Я думала, ты погиб! Вальтер сказал, что там, где ты стоял, никто не выжил!

Бывший слуга маркграфа Валентина встретил мой красноречивый взгляд с понимающей улыбкой:

— Как видно, я ошибался. Этот Чезаре вечно все путает.

— И недоделывает. Они пытались избавиться от меня.

— Что?! — Она гневно нахмурила брови, резко повернувшись к Вальтеру. — Ты же обещал!

— Эй! Эй! Успокойся.

— Успокоиться?! — разозлилась Кристина. — Ты сукин сын, Вальтер! Не только завалил дело, но и хотел убить того, кто согласился помочь нам!

— Это была инициатива Чезаре. Я не давал ему таких распоряжений. Клянусь!

Она шагнула к нему с явным намерением ударить, но я взял ее за предплечье:

— Мы уходим. Прямо сейчас.

— Неужели? — вкрадчиво сказал он, положил перо на стол и встал.

Я воспринял это как угрозу и опустил руку на кинжал.

— Думаешь, амулет твоей ведьмы спасет тебя от магии?

— Проверим?

— Прекратите! Оба! — крикнула Кристина, разбудив Адиля. — И так все плохо. Столько месяцев работы насмарку! Мы не знаем, где отец Готтход и Филипп, они до сих пор не пришли. Шанс выйти на кузнеца потерян! А вы думаете только о том, как пустить друг другу кровь!

Вальтер миролюбиво поднял руки вверх и вновь угнездился на стуле:

— Прежде чем ты примешь решение, узнай у ван Нормайенна, как тот нашел нас. Он, наверное, великий волшебник, раз оказался здесь. Ведь ты ему не говорила о нашем убежище?

— Не говорила. — Она вопросительно посмотрела на меня. — Так как, Людвиг?

Этот ублюдок чудесно перевел разговор на другую тему.

— Неважно. Я здесь. А у вас мало времени. Надо вывезти тебя отсюда, Кристина. Останешься с ним — пропадешь.

— Пфф! — Колдун проворно начал собирать вещи, а бритоголовый хагжит застегнул на сюртуке пояс с кривой саблей.

Я почувствовал, как затылок укололо что-то холодное.

— Чезаре! — крикнула Кристина. — Стой!

— Я не слушаю твоих приказов, женщина. Вальтер? — Кондотьер подобрался ко мне совершенно незаметно.

— Оставь его, — попросил колдун, окончательно собрав сумку. — Нам он не нужен. Зачем расстраивать Кристину? Пора уезжать. И начинать все сначала.

— Не будет никакого начала. Ты уже проиграл.

— Ты все-таки просто тупой громила, альбаландец. У меня не было выбора. Жизнь целого мира поставлена на карту. Я пошел бы даже в пасть дракона, если бы это приблизило меня к темному кузнецу. Как ты не поймешь такую простую вещь: все, что я говорил тебе о темных кинжалах, — правда. Я найду новый глаз серафима. И попробую снова. А ты можешь бежать в Арденау, зарыть голову в песок и думать, что я лгу, раз тебе так легче.

— Так и поступлю. Но сначала заберу ее.

— Я не поеду с тобой, Людвиг, — тихо сказала Кристина.

— Хочешь остаться с ними? Знаешь, что случится, когда тебя поймают? Страж будет обвинен в заговоре против Риапано. Это ударит по Братству. По каждому из нас, где бы мы ни находились. Уедем, пока не поздно. Оставь их. Ты должна жить, а не умереть на дыбе. Это последний шанс.

Кристина взяла из рук Вальтера свою куртку, надела, дрожащими пальцами, немного неловко, застегнула пуговицы:

— Тебе я точно ничего не должна, ван Нормайенн. Все, что было между нами в далеком прошлом, теперь не имеет значения. У меня свой путь, а у тебя свой. Уходи, Людвиг. Прямо сейчас. И больше не ищи меня.

Я посмотрел ей в глаза, понял, что все бесполезно, что я не смогу переубедить ее, что Кристину, человека, с которым я когда-то учился, рос, жил и сражался плечом к плечу, уже не вернешь. И вышел из дома, плотно прикрыв за собой дверь…

Я шел по темному пустому тракту к Крусо, а на душе у меня скребли кошки.

Что же. Я хотя бы попытался. Она приняла решение. Выбрала свою судьбу, свою жизнь, свою цель. И бессмысленно ловить руками ускользающую тень. Тратить время и силы. Я узнал ответы на вопросы, которые меня волновали, и теперь следует двигаться дальше. Идти вперед и не оглядываться.

Впереди показались два знакомых силуэта. Один высоченный и долговязый, другой невысокий и сухонький.

— Не вышло? — негромко спросил Проповедник. — Почему?

— Я не могу спасти ее от самой себя, дружище.

— Тяжело ввести людей в Царствие Небесное, если они не желают спасения, — пробормотал он и сказал куда громче: — Но теперь Церковь найдет ее и накажет как заговорщицу.

— Или не найдет, если удача будет на ее стороне.

Я сунул руки в карманы, шагая дальше, и они пристроились рядом.

— И что теперь? — не выдержал Проповедник.

— Займусь делами. В мире полно темных душ. Съезжу в Арденау. Я не был на родине несколько лет. Встречусь с Гертрудой. Расскажу обо всем, что здесь произошло, старейшинам. Братство должно быть готово к неприятностям.

Мы со старым пеликаном сделали еще несколько шагов, прежде чем поняли, что Пугало нас не сопровождает. Оно стояло на дороге, вытянувшись в струнку, точно терьер, почуявший лису, и смотрело туда, откуда я пришел.

— Эй, Соломенная голова! — окликнул его Проповедник. — Забыло, куда надо идти? Э-эй! Мы здесь. Иисусе Христе, ты не только онемело, но и оглохло?!

— Погоди, — нахмурился я и подошел к Пугалу.

Оно мелко дрожало, и в узких глазах то загорались, то гасли два маленьких уголька.

— Что там? Что ты видишь?

Оно положило мне на плечо тяжелую, костлявую руку и развернуло, предлагая смотреть не на него, а на мрачную дорогу, бархатное звездное небо и темные силуэты деревьев, выступающие на этом фоне. Вокруг была последняя ночь зимы, странная той зловещей тишиной, которая застигает одинокого путника на пустынном тракте. Я, кажется, не дышал, вместе с Пугалом смотря во мрак. И тот ответил мне.

Золотистой искрой. Золотой вспышкой. Золотым светом.

Огонь цвета жидкого золота поднялся выше древесных крон и тут же опал, оставив в небе золотое зарево.

— О, Господи! — ахнул Проповедник.

Но я уже не слушал его. Бежал обратно.


Золотые костры, такие теплые, прекрасные, похожие не на обычный огонь, а на расплавленный драгоценный металл, горели повсюду. В лесу, на огромном пустом поле и там, где еще совсем недавно стояла старая ферма.

Их было несколько десятков, хаотичных, разбросанных по округе, совершенно невероятных. Волшебных. И смертельно опасных.

Это было то же пламя, что свирепствовало на площади в Крусо, пускай и менее яростное. Оно горело, попирая все законы мироздания, само по себе, не нуждаясь в топливе и не завися от капризов ветра.

Пугало не стало подходить к ближайшему костру, а остановилось как вкопанное и, казалось, нюхало воздух, пахнущий тяжелой гарью и, чуть уловимо, пережаренным мясом. Затем оно опустило голову, ссутулилось и с некоторым разочарованием село на землю. На его взгляд, тут уже не было ничего интересного.

Проповедник не пошел со мной по иной причине — он боялся, хотя ни один огонь не мог причинить душе вреда.

— Может, не стоит тебе туда лезть?! — крикнул он мне в спину.

Но я не мог поступить иначе.

Первое тело, обугленное до головешек, все еще дымящееся, я нашел рядом с мертвыми лошадьми. Лишь по кривой полосе металла, в которой трудно было опознать саблю, я понял, что это хагжит.

В дом я зайти не смог, тот все еще полыхал, поэтому направился от костра к костру, по выжженной земле.

И едва не споткнулся о труп Чезаре. Он лежал на животе, и в его спине была прожжена сквозная дыра величиной с два моих кулака. Глаза оказались распахнуты, на лице застыли удивление и обида.

Я все дальше отходил от фермы, продолжая искать, и в глазах постепенно начинало двоиться от золотых огней. Их было куда больше, чем мне показалось вначале.

Я бы прошел мимо, если бы она меня не окликнула. Ее лицо почернело от копоти, правая рука напоминала обгоревшую ветку, а на то, что было ниже груди, нельзя смотреть без слез — один сплошной ожог.

Она попыталась улыбнуться, показать, что все хорошо, но получилось это неважно. Кристина сплюнула темно-коричневую слюну, я ощутил пряный, едкий запах и понял, что она только что съела корень золотого льва, сильный хагжитский наркотик, избавляющий от любой боли.

— Не повезло, — только и сказала она. — Мы искали его, а он нашел нас.

Было понятно, о ком она говорит.

— Ты видела темного кузнеца?

— Издали. — Страж уронила голову на землю. — Я не смогу тебе помочь. Пообещай мне сделать кое-что.

— Обещаю.

— Отправляйся в Клагенфурт. Там живет дочь Вальтера. Улица Стены. У нее дар. Я поклялась ему, что Братство ее примет. Не перебивай. Слушай.

Она взяла из распотрошенной сумки еще один корень, отправила его себе за щеку:

— Под полом в его доме есть книга. Сожги ее. Это важно. Сделаешь?

— Да.

— Возьми себе Вьюна. Больше я никому его не доверю.

— Хорошо.

Я видел, как мутнеют ее глаза от наркотика, и представлял, какую боль она должна испытывать сейчас.

— Третье. Не ищи темного кузнеца. Иначе он придет и за тобой. Как пришел за нами. Поклянись!

— Клянусь. — На этот раз я лгал.

Она устало закрыла глаза и сказала чуть заплетающимся языком:

— И скажи Мириам: мне ужасно жаль, что я ее подвела.

— Это не так. Но я передам.

Я достал из сумки кинжал, вложил в ее руку:

— Прости, что не смог сделать этого раньше.

По ее щеке сбежала одинокая слезинка:

— Я не понимаю…

— Уже неважно, Кристина. Главное, что твой клинок теперь с тобой. Ты не потеряла его.

Она улыбнулась призраком своей прошлой улыбки, шепнула:

— Спасибо. В том монастыре, где погиб Ганс… Там кузнец, что кует нам кинжалы. Эту тайну он узнал, и поэтому его убили. Не говори Мириам, хорошо? Ей не стоит знать. — Кристина прервалась, проваливаясь в забытье, но с усилием закончила: — Иначе будет беда. Для всех нас. Я посплю немного. Разбудишь меня к утру?

— Конечно. Ни о чем не волнуйся, — сказал я, но не был уверен, что она меня еще слышит.

Я сидел рядом с ней, ощущая точно такую же злую беспомощность, как когда умирала Ханна. Я ничего не мог для нее сделать.

Только быть рядом…

> Москва

> Август 2011 — сентябрь 2012

## ГЛОССАРИЙ

Альбаланд — крупное государство на северо-западе Центрального континента.

Королевство, ранее являвшееся материковой частью Ньюгорта, получило независимость после череды кровавых войн, последняя из которых завершилась морским сражением в бухте Ожидания победой Альбаланда.

Известно сильным флотом, мореходами, путешественниками, первооткрывателями и тем, что оказывает полную поддержку стражам, которые организовали на его территории школу и свою штаб-квартиру.

Политика стражей достаточно сильно влияет на политику страны — четверо магистров Братства стражей входят в королевский совет. Процент от доходов Братства уходит в королевскую казну (аренда земель, право находиться на территории страны), что делает Альбаланд одним из самых богатых государств со стабильной экономикой.


Альта — иное существо. Умеет читать мысли и принимать человеческий облик. Практически уничтожены.


Ангжис — иное существо. Живут крупными кланами в Кайзервальде и его окрестностях. Лояльны к людям. В кланах ангжисов — матриархат, женщины являются правителями. Каждые восемь лет кланы устраивают большие сражения. Победивший клан получает право быть главенствующим на следующий «правящий цикл».


Ангжисы — отличные воины и охранники. Охотно служат людям.


Арафея — родина Иисуса, далеко на юго-востоке от Центрального континента. Была отбита арафейцами у хагжитов после его рождения и стала независимым государством на одно тысячелетие. Затем двести сорок два года являлась Королевством Гроба Господня, пока хагжиты не выбили крестоносцев обратно на Центральный континент и не восстановили контроль над Арафеей.


Арденау — столица Альбаланда. В городе расположена штаб-квартира стражей и знаменитая школа Братства.


Барбург — карманное герцогство, недалеко от земель Кантонов и Вальзофской горной цепи. Герцог Барбурга является номинальным владыкой, тогда как вся власть сосредоточена в руках кардинала, а следовательно, Церкви.

Несмотря на это обстоятельство, Барбург является просвещенным, светским государством, с толерантностью относящимся к волшебству и иным существам. Именно здесь проживает самое крупное сообщество ведьм и колдунов, лояльных к Церкви. И именно в этом герцогстве был выдан первый патент волшебникам, принявшим крещение.


Богежом — столица княжества Фирвальден, расположена на севере государства.


Боздухан — иное существо. Полностью истреблены на материке из-за своей внешней схожести с чертями. В старину ошибочно считались богами урожая и плодородия.


Братство стражей — история Братства, как официальной организации, начинается со времен императора Августа, когда он повелел создать орден воинов, борющихся с темными душами. До этого времени стражи в большинстве своем действовали отдельно друг от друга, без четкой организации, лишь иногда объединяясь в городские ремесленные союзы. Несколько следующих императоров, а затем и королей-варваров, захвативших земли империи, поддержали идею развития ордена из-за большого количества темных сущностей в мире.

Довольно долгое время штаб-квартира стражей находилась в Прогансу, но из-за конфликта с королевским домом этой страны стражи перебрались в Альбаланд по приглашению короля Ульрика Скряги.

Руководит Братством совет магистров, количество которых раньше варьировалось, а теперь равняется пятнадцати.


Бригады наемников — наемные отряды, преимущественно из Лезерберга, Фрингбоу и кантонов, служащие за деньги князьям, герцогам и торговым союзам. В отличие от наемных отрядов других стран бригады являются маленькими частными армиями, финансируемыми в основном городами и формируемыми из числа их жителей. Соответственно часть заработанного во время кампаний уходит в казну города-покровителя.


Бробергер — крупное королевство, обладающее сильной армией и лучшей артиллерией. Столица — Айзергау.

Королевство просвещенных, как его называют в других странах. На его территории расположено несколько университетов, в том числе и лучший из медицинских, созданный на основе хагжитских медицинских знаний, которые восточные люди собирали тысячелетиями. По приглашению короля в Бробергере живет большое количество лучших ученых Центрального континента, развивающих науку, а также художников и скульпторов. Бробергер является главной сокровищницей христианских святынь в мире после Ливетты, столицы Святого Престола.


Бьюргон — королевство, соперничающее с Удальном за обширные территории на юге. В данный момент у власти находится семья узурпатора — мелкие бароны, уничтожившие предыдущую династию во время восстания и захватившие королевский трон.


Валиты — монашеский орден, разбогатевший во время крестовых походов и вывезший сокровища арафейских династий из завоеванной страны. Выражение «богат, словно валиты» — очень распространено. Как говорят, валиты являются главными «спонсорами» церковных князей.


Варяы — иное существо, повелитель тумана, сам способный им становиться, если на него посмотрит человек.


Вашский университет — конкурент Савранского университета. Расположен в столице Бробергера — Айзергау.


Ветеция — королевство, имеющее большое количество колоний на островах и Черном материке, ведущее постоянные войны с хагжитами. Поддерживается Церковью ради распространения веры среди язычников дальних стран.


Виеиго — иное существо. Способен принимать облик животных, чаще всего оленя. Обладают магией, жестоки, кровожадны, не любят людей и являются королями лесов.


Визаган — иное существо, опасный людоед, обладающий магией подчинения. Очень опасны и практически неуязвимы для магии.


Викты — племена варваров, населяющие Волчьи острова. В прежние времена часто совершали набеги на северо-западное материковое побережье.


Вион — третий по размеру город Фирвальдена.


Витильское княжество — горное государство, зажатое между Ровалией и Ольским королевством. Является оплотом еретических учений и колдунов. Церковь Витильска не признает законов Святого Престола, индульгенций, божественности Христа, Троицы и Непорочного зачатия Девы Марии. Благодаря сильной армии, горной местности и помощи чародеев успешно противостоит нападениям христианских государств. Имеет выход к морю и при содействии чародеев, способных противостоять блокаде на море, ведет торговлю с Хагжитским халифатом. Пользуется негласной поддержкой со стороны просвещенной знати Ровалии.


Воины Константина — цепь из статуй колоссальных размеров, протянувшаяся через все южное Прогансу с востока на запад (от восточной границы до океана). Мощные артефакты древности, не дающие темным душам заходить в центр страны. Уничтожены Носителями Чистоты после изгнания стражей из Прогансу.


Гестанские княжества. Обычно различают Западное и Южное — крупные княжества, и Северное, Белое, Лиловое, Лесное, Свирепое и Громкое — более мелкие княжества. Все они заключили между собой военный и торговый союз. Товары торговцев из соседних областей Гестанства не облагаются налогом, введены законы, смягчающие наказание гостей. В княжествах живут крупные общины иных существ.


Гилин — иное существо. Умеет читать мысли и насылать кошмарные видения. Всеядны, ненавидят людей и особенно — клириков. Обитают в городах в человеческом образе, сильные колдуны.


Грейн — крупнейшая река Центрального континента, берущая свое начало в Вальзофской горной цепи и протекающая через несколько стран.


Гьйендайвье — иное существо. Госпожи страсти, обладающие сильной природной магией, смущающие людей желаниями, умеющие управлять своими жертвами на расстоянии. Одна из древнейших рас на Центральном континенте. Уничтожены во время нескольких военных походов, организованных церковью.


Далекие острова — архипелаг, открытый мореходами Ветеции.


Дерфельд — один из городов государства Фрингбоу, славящийся своей наемной бригадой. Находится на отрогах Агалаческих гор, которые в свою очередь являются частью Вальзофской горной цепи.


Дискульте — самая южная страна Центрального материка. Именно там находится знаменитый Каменный мыс, где последние годы жил и умер апостол Петр. Мыс — святое место для каждого верующего, и ежегодно в июне множество паломников из всех стран приходят туда, чтобы поклониться святым мощам и получить прощение всех грехов.


Еретические государства — Витильское княжество и Золян.


Есфар — жаркая страна, завоеванная хагжитами и считающаяся родиной множества арафейских пророков, живших там до исхода в Арафею.


Жгун — иное существо. Лесной житель, обладающий сильной природной магией огня, из-за чего по ошибке был причислен к адским созданиям. Уничтожение жгунов ни к чему хорошему не привело. Несколько сотен этих существ едва не сожгли Ливетту и остановились только тогда, когда Папа вышел к ним и дал слово, что их оставят в покое.


Законники — см. Орден Праведности.


Знак — мощная атакующая магия стражей, видимая обычным людям и имеющая разнообразные формы и размеры.


Золян — одно из двух еретических государств, союзник Витильского княжества. В отличие от последнего, там верят в целый пантеон богов и лесных духов, настороженно относятся к стражам. На территории болот Золяна находится прямая дорога в ад, через которую периодически на Центральный континент проникают демонические сущности. Дружины Золяна сдерживают нечисть без церковной помощи, что тоже является ересью, но благодаря их полезности на общем собрании христианских государств было решено не трогать Золян, не насаждать там истинную веру и предоставить их самим себе, во всяком случае, пока Церковь будет не готова объявить новый Крестовый поход.


Илиата — некогда часть одной большой страны, уничтоженной взрывом мощного вулкана из-за появления из его жерла демонов несколько тысячелетий назад. На данный момент — отдельное государство, почти три сотни лет находящееся под гнетом хагжитов, но отвоеванное во время восстания христианских жителей, поддержанных финансовой помощью со стороны Церкви, флота Ветеции и десанта Дискульте.


Иные существа — общее название других рас, живущих рядом с людьми.


Искровик — иное существо, родственное жгунам, но в отличие от последних обладает магией огня только в период новолуния.


Йомернская порода — порода собак, выведенная в Ньюгорте. Свирепые, лохматые псы славятся тем, что на всю жизнь признают только одного хозяина и слушаются только его приказов.


Каварзере — герцогство, расположенное на полуострове Южного моря. Знаменито своими винами, лошадьми и святыми местами.


Кайзервальд — Королевский лес, или Темный лес. Большой лесной массив в Бьюргоне, прибежище иных существ.


Каликвец — боевой монашеский орден. Воины Господни. Проявил себя в крестовых походах, в борьбе с нечистью и колдунами. Монахи ордена обладают сильнейшей церковной магией и являются великолепными бойцами.


Каменные феи — иные существа. По слухам, исполняют желания, требуя за это безымянный палец.


Кветы — сказочные духи-паучата, по легенде, ткущие саваны для праведников. На самом деле — иные существа, обитающие в дуплах деревьев возле заброшенных дорог. Попросить их о помощи может только сильная ведьма.


«Кодекс теней» — законы Братства, которые предписано исполнять всем стражам. Например: уничтожать только темные души, владеть только одним кинжалом, регулярно сдавать кинжал на проверку для учета собранных душ, подчиняться приказам магистров и пр.


Копняк — иное существо. Может взаимодействовать с душами, обладает волшебными способностями, живет преимущественно в стогах, может причинять вред крестьянам, если его не задобрить.


Котерн — столица королевства Фрингбоу.


Кровавый буран — неизвестное явление, раз в десятилетие появляющееся на пустующих трактах, заброшенных лесных дорогах и уничтожающее все, что встречается на его пути.


Лавендуззский союз — или Торговый союз Четырех братьев. Создан в Альбаланде на основе частного купеческого предприятия. На нынешний момент является богатейшей торговой организацией с представительствами во всех странах и во многих городах.


Лагонеж — княжество на западе материка, поддерживающее стражей и отказывающееся вступать в союз с Прогансу. Знаменито тем, что десять Пап подряд были выбраны из числа кардиналов Лагонежа.


Лезерберг — главный соперник и враг княжества Фирвальден, претендующий на его территорию.


Ливетта — столица Литавии. Здесь расположен Святой Престол.


Лисецк — столица Бьюргона.


Лисецкий бунт — знаменитый бунт, возникший среди черни, недовольной городской управой, отменившей праздничные мероприятия из-за отсутствия денег и плохой погоды. Пущенный кем-то слух, что все деньги украл бургомистр и на этот раз дармовой выпивки не будет, привел к четырехдневным уличным боям, погромам, пожарам, мародерству и гибели большого количества людей. Бунт был жестоко подавлен королем, по приказу которого в город были введены части регулярной армии. Зачинщиков четвертовали на центральной городской площади.


Литавия — сообщество городов-государств, княжеств и герцогств, объединенных в одну страну под знаменем Святого Престола.


Лонн — столица Удальна.


Люс — один из кантонов, также называемый кантоном ведьм из-за того, что здесь прошла самая крупная единовременная казнь ведьм (четыреста три ведьмы).


Малисски — женский монашеский орден.


Мальм — столица Лезерберга.


Нарара — морская держава, соперничающая с Альбаландом и Ветецией в распространении влияния на заморские земли. Единственная страна Центрального континента, на территории которой обитали демоны. Христос изгнал их оттуда и запечатал адские врата.


Носители Чистоты — государственная организация, созданная в Прогансу и охотящаяся на территории страны за стражами. Состоит преимущественно из фанатиков, выискивает и уничтожает стражей, а также тех, кто им сочувствует и симпатизирует.


Ньюгорт — островное государство, некогда одно из самых могущественных, возникшее после развала империи, когда та была покорена варварами. Именно в Ньюгорте в то время базировался последний из великих легионов. В последующие шесть сотен лет королевство захватило обширные территории на Центральном континенте, но спустя время потеряло их после ряда неудачных военных кампаний. Последние отошедшие от Ньюгорта территории стали называть Альбаландом.

В данный момент существует обособленно и закрыто для посещения чужаков.


Одушевленные — предметы, в которых по непонятным причинам зародилась светлая или темная душа. Достаточно редкое и малоизученное явление. Сильные одушевленные могут на некоторое время покидать предмет и бродить в его образе. Чем сильнее одушевленный, тем дольше он может обходиться без возвращения в свою «оболочку».


Озиварис — иное существо, огромный подземный житель-червь.


Окулл — разновидность темной души. Очень опасна, отличается большим проворством. Даже маленькая рана от когтей окулла является смертельной.


Ольское королевство — основной враг Чергия, претендующий на его территорию и вот уже вторую сотню лет пытающийся добиться от Ливеттского Престола буллы, признающей исконное право за королевской династией Ольска владеть спорными территориями.


Орден Праведности (Lex prioria. Lex talionis) — организация, считающая стражей опасными, созданная на основе финансирования нескольких правительств из числа стражей-бунтовщиков. На данный момент исполняет роль полицейских, контролирующих действия Братства. Люди Ордена имеют точно такой же дар, как стражи (т. е. видят души), но в большинстве своем их магические возможности гораздо слабее, и они не охотятся на темных сущностей.

Орденом управляют жрецы.


Первые — королевская династия Прогансу, потомки которой в той или иной степени в данный исторический период находятся на престолах множества других государств. Основателем династии Первых был император Константин.


При — небольшое морское государство южнее Фирвальдена.


Прогансу — крупное королевство на западе Центрального континента, одно из ведущих на политической арене. Известно тем, что не допускает стражей на свою территорию, где Братство находится вне закона.

Конфликт со стражами возник после того, как Братство отказалось (по другими источникам — не смогло) помочь в спасении королевской династии Первых от темных душ. Из-за бездействия стражей все прямые потомки императора Константина были уничтожены, Братство объявлено преступниками и изгнано из страны. Большое количество стражей погибло там из-за того, что их объявили вне закона. С тех пор доступ стражей в Прогансу запрещен, их функции разделили между собой Церковь, Носители Чистоты и Орден Праведности, хотя справляются они с сильными душами из рук вон плохо, поэтому несколько юго-западных провинций государства считаются опасными для жизни, так как там развелось большое количество темных душ.


Псы Господни — отдел церковной инквизиции, владеющей магией и борющейся не только с обычной ересью, но и с колдунами, ведьмами и порождениями ада.


Пулу — столица При.


Ржав — иное существо, часто недружелюбное к людям. Умеет приманивать золото.


Риапано — столица веры, город-замок, расположенный в центре города Ливетта.

Ровалия — вторая страна на Центральном континенте, где стражи находятся вне закона в связи с тем, что государство не желает платить Братству за контроль над душами. Ровалия единственная страна, где по необъяснимой причине не появляются темные души.


Рубежное королевство — некогда единое государство, теперь разделенное на три: Чергий, Витильска и Ольское королевство.


Ругару — иное существо-получеловек. Порождение древнего проклятия, часто — плод любви ведьмы и демонической сущности. Порой ругару называют оборотнем, хотя к обычным вервольфам он имеет крайне отдаленное отношение и ближе к нечисти, адским псам и темным терьерам ночи.


Руже — столица Прогансу.


Савранский университет — старейший университет Центрального континента, главный конкурент Вашского университета. Был основан по приказу сына императора Константина. Среди выпускников университета большое количество известнейших ученых, писателей, художников, философов и лекарей, изменивших представление о науке и искусстве.


Садодд — библейский город на территории Арафеи, где жили солдаты императора Селестина. Город, погрязший в грехе и уничтоженный ангелами Господа за один час вместе со всем населением.


Сарон — княжество на юге Центрального материка, где большинство жителей — потомки хагжитов, смешавшиеся с местным населением. В Сароне правит султан, а не князь, но вместе с тем в государстве христианская религия. Сарон славится своей непримиримой позицией, противящейся истинной хагжитской вере богатством, роскошью, дорогими дворцами и фейерверками. В княжестве уничтожаются любые иные существа и не запрещено рабство.


Саронский шелк — производится в Сароне, единственной стране на Центральном континенте, обладающей секретом разведения шелкопряда. Саронский шелк является ценной роскошью, за которую в былые времена покупались целые графства.


Сигизия — часть некогда цельной страны (другая часть — Илиата), уничтоженной взрывом огромного вулкана. Остров до сих пор находится под властью хагжитов и является прибежищем для хагжитских пиратов.


Скирр — иное существо, внешне похожее на бородатого карлика, живущее под землей, в пещерах, в горах. Обладает сильной магией земли, недружественен к людям.


Солезино — столица герцогства Каварзере.


Старга — иное существо. Кровопийца, охотящаяся на людей. Обладает сильной магией исцеления. Чтобы жить, старге требуется пить кровь один раз в месяц, сельдерей является для нее смертельным растением.


Степняна — иное существо.


Стражи — представители Братства, люди, обладающие способностью видеть души и одушевленных. Охотники за темными душами.


Темнолесье — самый загадочный из лесов, занимает территорию, равную целой стране, на острове в море. Последний оплот иных существ.


Темные души — сущности, остающиеся после смерти некоторых грешников, способные перерождаться и изменять облик, который сильно отличается от человеческого. Остаются в этом мире, так как боятся суда и ада. Причиняют вред живым людям, за счет которых и существуют в нашем мире.


Тинник — иное существо. Водяной.


Топлун — иное существо. Охотится на людей, утягивает в омут, где пожирает.


Топляна — иное существо, недружелюбно настроенное к людям.


Тринс — второй по величине город Фирвальдена.


Удальн — герцогство, конкурирующее с Бьюргоном. За последние сто лет воевало с ним восемь раз.


Фалед — столица кантона Лис. Здесь добывают руду, из которой делают фаледскую сталь.


Фигура — одна из сторон магии стражей. Фигура, в отличие от знака, невидима обычным людям, гораздо менее разрушительна и в основном применяется не как атакующее заклинание, а как способ ослабить душу, вынудить ее появиться, отступить и т. п. Впрочем, существуют и атакующие фигуры, но их мало.


Физ — иное существо. Живут в лесу, часто впадают в спячку и срастаются с деревьями в единый организм.


Фирвальден — княжество, воюющее с Лезербергом. Известно в основном торговыми союзами и вольностями, а также тем, что когда-то поддержало идею создания Ордена Праведности, выделив стражам-бунтовщикам большие денежные кредиты.


Фрингбоу — небольшое государство, разделенное горной цепью на две половины.


Хагжиты — жители восточных стран, которым запрещен въезд в большинство христианских государств, если на то нет особых разрешений или распоряжений. Несколько общин хагжитов (в основном купцов) есть в южных странах Центрального континента.


Чергий — некогда одна страна с Ольским королевством, отколовшаяся от него после войны за престол. Чергий и Ольское королевство до сих пор спорят, какая из династий имеет большее право находиться на троне, и не могут решить вопросов независимости государств.


Шапри — иное существо, также называемое адским лесничим. Живет в симбиозе с лесом.

# Примечания

1

Иов. 41, 1.

2

Часть ледника, спускающаяся со склона горы. Характеризуется большей скоростью движения льда, чем у равнинного ледника, и хаотическими разрывами поверхности.

3

«Придите, верные» — католический гимн.

4

Молитва около 9 часов утра.

5

Лаудеса — молитва, которая начинается в 5 часов утра.

6

Помещение для хранения скелетированных останков.

7

Аширит — драгоценный камень, который находят в хагжитских горах. Ученые из Савранского университета называют его диаптазом — он имеет потрясающий, насыщенный ярко-голубой цвет, который порой дает бирюзовый оттенок.

8

Бурая или рыжая масть, со светлой гривой и хвостом.

9

Хусария — тяжелая чергийская кавалерия, часто гвардейская княжеская конница. Всадники облачены в тяжелые кирасы, открытые шлемы, поножи, наручи и вооружены длинной кавалерийской пикой, мечом и несколькими пистолетами.

10

Оружие с прямым клинком длиной один-полтора ярда. Ближайший «старший родственник» фальчиона и тесака.

11

Душан Хольгиц по прозвищу Черный Ворон — знаменитый воевода, разбивший под Бгжевом армию султана хагжитов, которая в шесть раз превосходила по численности армию тогда еще единого Рубежного королевства. Национальный герой чергийцев и ольсковицев.

12

Здесь: отряд из двадцати человек.

13

Наемные инженерные войска, используемые для постановки укреплений и осадных работ.

14

Доломан — короткая куртка со стоячим воротником.

15

Здесь: наемные отряды.

16

Здесь: наемный отряд.

17

Катценбалгер (кошкодер) — короткий меч ландскнехтов.

18

Король Ольского королевства.

19

Бездельник.

20

Главный в таборе.

21

Серебряная монета.

22

Крупная золотая монета, аналог флорина.

23

Аналог игры «Камень, ножницы, бумага».

24

Гера подражает Проповеднику и цитирует Книгу притчей Соломоновых (24, 32).

25

Заместитель бургомистра или мэра.

26

Здесь: мелкая серебряная монета, которую используют преимущественно в восточных кантонах.

27

Деян. 17,30.

28

То есть когда я стану кардиналом.

29

От лат. caecus — слепой.

30

Притч. 29, 3.

31

Притч. 23, 27.

32

Мф. 21,31.

33

Притч. 22, 14.

34

Мф. 21,32.

35

Притч. 7, 10.

36

Вионский кинжал, или нож вионских мясников — нечто среднее между крупным кинжалом и небольшим тесаком.

37

Имеется в виду казнь через сожжение, так как Церковь в данном случае не убивала еретиков, а лишь получала от них признание в ереси и просила светские власти судить таких людей, не проливая крови, т. е. прося смерти через удушение, утопление или сожжение.

38

Собрание кардиналов для решения важных вопросов. В том числе и для разрешения инквизиции жестко действовать на территории монастырей, военных ординариатов, аббатств и епископств в обход епископа, настоятеля или аббата.

39

Облаченные в белое — пилигримы.

40

Уважительное обращение к женщине в Хагжите.